Сканирование: Янко Слава 

yanko_slava@yahoo.com || http://yanko.lib.ru/ | http://www.chat.ru/~yankos/ya.html | Icq# 75088656

update 5/4/01

Илья Ильин

ОТ ИСТОКОВ ДО КОНЦА СТОЛЕТИЯ

ЭВОЛЮЦИЯ НАУЧНОГО МИФА

ИЛЬИН Илья Петрович.

ПОСТМОДЕРНИЗМ от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа.

Москва: Интрада. 1998.

'Первый набросок призрака гения' (обложка).

Научный редактор А. Е. Махов

Художник Л. Е. Каирский

В оформлении книги использованы рисунки Пауля Клее:

'Первый набросок призрака гения' (обложка). 'Он приходит сверху' (с. 8). 'Смерть шуму!' (с. 53). 'Бородатая нимфа' (с. 154). 'Луна как игрушка' (оборот обложки).

Новая книга Ильи Ильина продолжает его работу 'Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм' (Интрада: 1996), составляя с ней дилогию о постмодерне. Если в первой книге автор расматривает в общих чертах концептуальный материал, послуживший основой постмодернизма, то в новой работе углубленно-исторически исследован сам постмодернизм в тридцатилетней перспективе своего существования. В новой книге на первый план выдвинуты психологические теории Жака Лакана и их восприятие теоретиками постмодерна, левый деконструктивизм, английский постструктурализм, теории 'социального текста' и 'культурной критики', феминизм, 'необарочность' современной культуры, новая театральная культура (и, соответственно, театральность как свойство современного мира), а также вопрос о 'начале и конце' постмодерной эпохи - проблема ее исторических границ, ее исчерпанности и открываемых ею новых перспектив.

ISBN 5-87604-038-Х

© И П. Ильин, текст, 1998 г. © 'Интрада', редактура, макет, оформление, 1998 г.

Посвящается моей матери. 7

Вместо предисловия: ХИМЕРА ПОСТМОДЕРНА.. 7

ГЛАВА I. РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ.. 10

'Он приходит сверху'. Пауль Клее. 10

К ВОПРОСУ ОБ ИСТОКАХ.. 10

Национальные различия в терминологии. 12

Постмодернизм как межнациональный синтез. 15

Универсализм как 'маска догматизма'. 19

Критика метафизического дискурса и критика языка. 22

Знание как продукт. 23

Привлекательность постструктурализма. 25

Четыре направления критики структурализма. 28

Знакоборчество'; 'скользящее означающее' Лакана. 28

Критика 'трансцендентального означаемого' у Дерриды.. 30

Центр как 'феноменологический голос'. 30

'Историческое бессознательное' Фуко. 32

Сознание как текст. 34

Постмодернизм как маргинализм.. 36

ПOCTCTPУKTУPAЛИЗМ ПРОТИВ СТРУКТУРАЛИЗМА.. 38

Сохранение структурализма в постструктурализме. 40

Постструктурализм как современный тип знания. 40

Сосуществование структурализма и постструктурализма... 41

... в трактовке Каллера... 42

... у Лакана и Барта... 43

... у Леви-Стросса. 43

Постструктурализм - законный сын структурализма. 45

Нарратология в структуралистской и постструктуралистской трактовке 47

Вызревание постструктурализма: у Кристевой... 49

... u у Греймаса. 49

Критика бинаризма у Греймаса и Дерриды.. 49

Дискредитация принципа различия. 51

Критика 'универсальной грамматики' структурализма. 53

Датировка зарождения постструктурализма. 56

Три периода Барта. 58

Рождение французского постструктурализма. 61

Рождение и датировка американского постструктурализма. 61

Рождение и своеобразие английского постструктурализма. 63

Отказ от человека как 'объяснительного принципа' у Альтюссера и концепция теоретического антигуманизма. 66

Соотношение деконструктивизма и постструктурализма. 68

'Левая деконструкция'. 71

Определения постструктурализма как 'парадигмы критик': Харари, Янг, Саруп 74

Три признака постструктурализма по Янгу. 74

Критика метафизики как очередная метафизика. 74

Четыре направления критики структурализма по Сарупу. 76

Чтение как 'перформация'; критика стабильного знака. 76

Невозможность индивидуального сознания. 80

ГЛАВА II. ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ.. 83

ПРОБЛЕМА ЯЗЫКОВОГО СОЗНАНИЯ У ЖАКА ЛАКАНА И ЕГО ПРОДОЛЖАТЕЛЕЙ 83

Loquor ergo sum.. 83

Гутенбергова цивилизация текста. 85

Лакан в перспективе постструктурализма. 87

Лакан и Деррида. 89

Лакан и фрейдизм.. 91

Интерпретация семиотики позднего Соссюра. 93

Бессознательное как структура языка. 95

'Сон есть текст' Процессы внутри сна: конденсация и замещение. 97

'Замещение' в трактовке Кристевой и Дерриды.. 97

Скользящее и плавающее означающее. 100

Интерпретация как 'изоляция в субъекте ядра'. 100

'Перенос' или 'трансфер'. 102

Символ как 'убийство вещи'. 104

Знак как отсутствие объекта': Лакан, Деррида, Кристева. 106

'Нужда' и 'желание'. 106

'Любовь - форма самоубийства'. 108

Критика стабильного эго. 108

'Бессознательное - дискурс Другого'. 110

Психические инстанции: Воображаемое, Символическое, Реальное. 110

Воображаемое - сознание на до-эдиповой стадии. 112

Символическое - стадия Другого. 114

Зеркальная стадия. 116

Реальное - то, что 'сопротивляется символизации'. 117

Особое мнение Джеймсона:'Реальное - просто история'. 118

Трактовка Moppuca: 'Реальное - водораздел между языком и миром вещей' 119

Развитие учения Лакана Парижской школой фрейдизма. 121

Символическое в контексте философской традиции. 122

Концепция человека 'индивид' или 'дивид'?. 124

Переосмысление лакановских инстанции в английском постструктурализме 125

'Я лгу' -не парадокс. 125

Расщепление субъекта по инстанциям.. 127

Языковое сознание в постструктуралистской интерпретации. 130

Дебиологизация фрейдизма. 131

Эдипов комплекс как 'лингвистическая трансакция'. 133

'Мир вещей создается миром слов'. 133

Субъективность как лингвистический продукт. 134

Фаллос как речевой символ власти. 134

Критика лакановской теории фаллоса. 135

Дальнейшее развитие идей Лакана. 137

Трактовка английских постструктуралистов:бессознательное угрожает символическому 138

Двойная детерминированность субъекта... 140

... в частности, у Кристевой. 141

Попытка выйти из тупика детерминизма: оправдание свободы у Батлера 142

Поиск свободы: индивид между 'льдинами структур' у Хеллера и Уэллбери 145

Нарратив как эпистемологическая форма. 149

Социологический конструктивизм и его концепция. 151

Нарративные модусы по Брунеру. 151

Психосоциальная идентичность Эриксона. 152

Личность как 'самоповествование' у Слугосского и Гинзбурга. 154

'Рассказовые структуры личности' у К. Мэррея: комедия, романс, трагедия, ирония. 154

Итог: личность как литературная условность. 156

ЛЕВЫЙ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ И АНГЛИЙСКИЙ ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ: ТЕОРИИ 'СОЦИАЛЬНОГО ТЕКСТА' И 'КУЛЬТУРНОЙ КРИТИКИ'. 157

Трактовка марксизма у Дерриды.. 158

'Герменевтика подозрительности'. 160

Разногласия левых деконструктивистов и Йельской школы.. 160

Антиисторизм йепьцев и его критика. 160

Теория 'социального текста'. 161

Несоответствие означающего и означаемого как 'лингвистическая пробуксовка' 161

'Анархичность децентрации' у М. Рьяна. 163

Негативная и позитивная герменевтика по Джеймсону. 164

История- 'текстуализация отсутствующей причины'. 164

'Политическое бессознательное'. 164

Структурная причинность вместо экспрессивной причинности у Альтюссера 164

'Семический квадрат' Греймаса приленитепьно к Бальзаку. 165

Желательное мышление. 165

'Формальная седиментация' - сохранение остатков старых форм.. 166

Интертекстуальность как 'сохранение старых форм'. 166

'Реификация'. 167

Теория 'социального текста' и 'культурная критика'. 167

'Текстуальная власть' Скоулза. 168

Специфика английского постструктурализма. 168

Влияние идей Альтюссера. 169

'Экспрессивный реализм' против 'вопрошающего текста' модернизма 170

Литература как 'функциональный термин'. 170

Феноменологическая традиция в 'культурных исследованиях'. 170

Значение 'культурных исследований'. 171

ФЕМИНИСТСКАЯ КРИТИКА В ЛОНЕ СТУКТУРАЛИЗМА.. 173

Власть Логоса-Бога над Матерью-Материей. 173

Дерридианская идея 'фаллологоцентризма' и ее влияние на феминизм 173

Критика 'патернальной культуры' и особый женский путь. 173

Семь типов (и еще семь типов) феминистской критики. 173

Французский и американский феминизм.. 174

Пересмотр постструктурализма в феминистской критике. 176

Критика фрейдистского образа женщины.. 176

Мужская моносексуальность и женская бисексуальность. 176

Литература - женского рода. 176

Истина - женского рода. 176

'Категорическая женщина' отказывается от комплекса кастрации. 177

Задачи феминистской критики. 177

Женское начало против 'символических структур западной мысли'. 177

Женщина-читатель и женщина-писатель. 177

'Сопротивляющийся читатель' у Феттерли. 178

Порочность реализма. 179

ГЛАВА III. ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ.. 180

'Бородатая нимфа' Пауль Клее. 180

ЛИТЕРАТУРА ПОСТМОДЕРНИЗМА И МАССОВАЯ КОММУНИКАЦИЯ: ПАРОДИЯ ИЛИ ПАРАЗИТИРОВАНИЕ? 180

Постмодернизм как 'манера письма'. 181

Реализм как иерархия и постмодернизм как ее отрицание. 182

Принцип нониерархии и интерпретация текста. 183

Код постмодернизма. 183

Пять семантических полей. 183

Синтаксис постмодернизма. 184

'Нонселекция' - 'алеаторная селекция'. 184

Маска автора. 184

Страх перед 'несостоявшимся читателем'. 185

[166] 186

Новьй дидактизм.. 186

'Короткое замыкание'. 187

Массовая литература как питательная среда постмодерна. 188

ЭРА НЕОБАРОККО: ПОСТМОДЕРНИЗМ восьмидесятых и девяностых годов. 190

Литературоведение - экспортер идей. 190

Изучение 'культурных практик'. 192

'Культурное бессознательное'. 193

Литературность как придание миру смысла. 194

'Общество спектакля'. 196

'Шоу-власть' - концентрированная и диффузная. 196

Шоу отменяет историю.. 197

Необарокко и его признаки. 197

'Складка' - принцип восьмидесятых. 197

'Племенная культура'. 198

'Эстезис' по Маффесоли;расколдовывание мира и новое заколдовывание 198

'ВЕСЬ МИР - ТЕАТР'. 201

Абсолютизация теории театра. 201

Наука о природе зрелища. 201

Ситуация в семиотике:перенос внимания от вербальных знаков к невербальным 202

Симулякр; 'совращение' как свойство всякого дискурса. 204

Вера как модальность утверждения. 205

Проблема 'идеологии' в российском и западном понимании. 205

'Постмодернистская магия' как средство деполитизации. 206

'Вмешательство'. 207

Театр как 'критика процесса означивания'. 209

Отказ от психологизма и поиск иных возбудителей. 209

Феминистский неофрейдизм в театральной критике. 210

Миф амбивалентности. 212

Электра - 'не образ, а место'. 213

'Перформативное поведение'. 214

Вместо послесловия: 'ЧТО ДЕЛАТЬ ПОСЛЕ ОРГИИ?'. 215

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ.. 216

БИБЛИОГРАФИЯ.. 218

Указатель имен.. 230

А.. 230

Б. 230

Тематический указатель к обеим книгам... 242

ОГЛАВЛЕНИЕ. 251

'Луна как игрушка' (оборот обложки). Пауль Клее. 256

Посвящается моей матери

Вместо предисловия: ХИМЕРА ПОСТМОДЕРНА

Существуют ли химеры? Наука не отводит им места даже среди оживших чудовищ парка юрского периода - но зато их охотно могла бы приютить одна из тех фантазийных классификаций, которые так любил разыскивать в архивах исторических курьезов великий ироник двадцатого века Борхес, подрывавший, как пишет Фуко, 'устойчивость и надежность нашего тысячелетнего опыта Тождественного и Иного' (41, с. 28). В такой классификации - цитирую по ритуальной книге современной мысли, 'Словам и Вещам' Мишеля Фуко, - Борхес ссылается на 'некую китайскую энциклопедию', где говорится, что 'животные подразделяются на: а) принадлежащих Императору, б) бальзамированных, в) прирученных, г) молочных поросят, д) сирен, е) сказочных, ж) бродячих собак, з) включенных в нашу классификацию, и) буйствующих, как в безумии, к) неисчислимых, л) нарисованных очень тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти, м) и прочих, н) только что разбивших кувшин, о) издали кажущихся мухами' (там же).

Именно в такой классификации химеры и могут обрести свое достойное место, и не только как сказочные существа, подаренные нам 'буйным, как в безумии' воображением древних греков, но и как вечно сопровождающие человека причудливые порождения его фантазии, где реальное и нереальное переплелись настолько тесно, что никакой скальпель аналитической мысли не способен рассечь их на зерна неоспоримой мысли и плевелы досужих вымыслов. Ибо так устроена человеческая мысль (хорошо этo или дурно, вопрос иной: в рамках данной работы проблема

[4]

повышенной сослагательности русского менталитета с его постоянным стремлением переоценивать реальность прошлого и настоящего с точки зрения предположительного не рассматривается): любое явление неизбежно сопровождается длинным шлейфом интерпретаций и окутано туманной аурой исторического коллективного бессознательного, укорененного в символикомифологизирующей природе человеческого сознания. И в этом смысле химеры были, есть и, очевидно, будут всегда - и не только в виде ужасающих своей ненормальностью призраков, 'снов разума', косвенно напоминающих о вытесненных в бессознательное страхах дня, но и как феномены культуры и цивилизации, наглядные в своей настойчивой осязательности.

Химера сама по себе, конечно, плод фантазии, но ее скульптурное изображение вполне реально. История человечества, полная религиозных и просто завоевательных войн, к сожалению, слишком хорошо знает, насколько реальны могут быть последствия, казалось бы, совершенно химерических представлений о праве на господство в той или иной его форме. И все же без химер, прочно укорененных в самом способе человеческого мышления, человечество обходиться не может.

У древних греков 'химайра' (ximaipa) была сначала всего лишь козой, которая затем то ли по злобности характера, то ли от нестерпимого зуда эллинского воображения превратилась в баснословное огнедышащее чудовище с головой льва, туловищем козы и хвостом дракона. Гомер в мудрой своей простоте культурного первопроходца описывал ее довольно незамысловато: 'Лев головою, задом дракон и коза серединой' (Илиада, V, 181, перевод Н. Гнедича). Поскольку под драконом греки понимали змею, то позднейшие скульпторы превращали конец хвоста в голову змеи, а на плечи громоздили рогатую голову козы. Самое же впечатляющее описание Химеры дал Гесиод, описывая, как Ехидна, забеременевшая от Тифона, 'разрешилась ... изрыгающей пламя, Мощной, большой, быстроногой Химерой с тремя головами:

Первою - огненного льва, ужасного видом. Козьей - другою, а третьей - могучего змея-дракона. Спереди лев, позади же дракон, а коза в середине; Яркое, жгучее пламя все пасти ее извергали' (Теогония, 319-324). Химера обитала в малоазиатской Ликии, где и была убита народным героем Коринфа Беллерофонтом. Будучи сестрой не менее примечательных созданий - двуглавого пса Ортра, девятиголовой Лернейской Гидры и других устрашающих существ, в основном ставших жертвами героических деяний Геракла, - Химера оказалась живучее их всех, живучее

[5]

даже и Лернейской Гидры, у который вместо отрубленной головы вырастали две. Химера как существо, обладающее природой фантазма, имеет, если верить Фрейду, своей основой не материальную, а психическую реальность, гипотетически принадлежащую так называемой 'первофантазии' - явлению, выходящему за рамки индивидуального опыта и наследуемого генетически. Как писал Фрейд в 'Толковании сновидений', 'сталкиваясь с бессознательными желаниями в их наиболее четком и истинном выражении, мы вынуждены будем утверждать, что психическая реальность - это особая форма существования, которую нельзя смешивать с материальной реальностью' (34, с. 552).

Об одной из таких химер я и хотел бы, без какой-либо претензии на лавры первооткрывателя, поговорить в этой книге. Имя ее - постмодернизм. Химеричность постмодерна обусловлена тем, что в нем, как в сновидении, сосуществует несоединимое:

бессознательное стремление, пусть и в парадоксальной форме, к целостному и мировоззренчески-эстетическому постижению жизни, - и ясное сознание изначальной фрагментарности, принципиально несинтезируемой раздробленности человеческого опыта конца XX столетия. Противоречивость современной жизни такова, что не укладывается ни в какие умопостигаемые рамки и поневоле порождает, при попытках своего теоретического толкования, не менее фантасмагорические, чем она сама, объяснительные концепции. Едва ли не самой влиятельной из таких концепций-химер и является постмодернизм. Родившись вначале как феномен искусства и осознав себя сперва как литературное течение, постмодернизм затем был отождествлен с одним из стилистических направлений архитектуры второй половины века, и уже на рубеже 70-х - 80-х годов стал восприниматься как наиболее адекватное духу времени выражение и интеллектуального, и эмоционального восприятия эпохи.

Сходство постмодерна с его греческим прототипом, пожалуй, нагляднее всего просматривается в его литературной практике, ибо типовое произведение постмодернизма всегда по своей сути представляет собой высмеивание, варьирующееся от снисходительной иронии до желчного трагифарса, трех одинаково неприемлемых для него форм эстетического опыта: модернизма, реализма и массовой культуры; подобно древней химере, постмодерн грозно рьхчит на растиражированные шаблоны высокого модернизма, бодает идею реалистического мимесиса и своим ядовитым хвостом злобно жалит жанровые штампы развлекательного чтива и Других форм индустрии развлечений.

[6]

Возникнув как рефлексия на новые явления в сфере искусства, постмодернизм постепенно превратился в специфическую философию культурного сознания современности и в поисках теоретической основы обратился к концепциям постструктурализма. Становление и развитие постмодернизма с 70-х годов до его современного состояния и составляет предмет настоящей книги. В этом плане она является продолжением моего предыдущего исследования ' Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм' (М.: Интрада. 1996), если не просто вторым его томом. В новой книге я рассматриваю именно постмодернизм в тридцатилетней перспективе его существования, а весь тот концептуальный материал, который послужил для него основой (в том числе постструктурализм и деконструктивизм), рассматривается не как в себе самоценный, что имело место в первой книге, а с точки зрения его влияния на облик постмодерна. Это привело и к изменению общей концептуальной канвы книги: на первый план выдвинуты проблема хронологии постмодерна, психологические теории Жака Лакана и их восприятие теоретиками постмодерна, феномены левого деконструктивизма, английского постструктурализма, феминизма, 'необарокко', театральной культуры (и, соответственно, 'театральности' современной культуры как ее отличительного свойства).

Первый раздел во многом носит вводный характер: в нем дается краткая характеристика основных общетеоретических компонентов и этапов вызревания постмодерна в рамках методологических предпосылок постструктурализма.

Во втором разделе рассматривается один из самых спорных вопросов истории постмодернизма - вопрос о размежевании его постструктуралистской основы со структурализмом, осложненный тем, что, несмотря на весь негативный пафос по отношению к своему предшественнику, постмодернизм обязан ему не только происхождением, но и многими общими методологическими установками.

С третьего раздела начинается вторая глава книги, где говорится об усвоении и переосмыслении постмодернизмом различных версий деконструктивистской практики. Открывается вторая глава анализом концепций Жака Лакана и их восприятия постмодерной мыслью. Лакановская концепция языкового сознания оформилась впоследствии в самый, пожалуй, характерный постулат постмодернистской теории - в постулат о нарративности, повествовательности человеческого сознания - одну из самых модных, если не навязчивых фантасциентем современной культурологии.

[7]

Четвертый и пятый разделы посвящены американскому левому деконструктивизму, английскому постструктурализму и феминизму. Первые два в значительной степени предопределяли теоретические пристрастия 80-х годов в сфере гуманитарных наук; что же касается феминизма, то он по-прежнему остается одним из наиболее влиятельных факторов интеллектуальной жизни современного западного общества и как крупномасштабное явление социально-культурного порядка выходит далеко за пределы своих постструктуралистских и постмодернистских аспектов. В целом эти главы заполняют ту лакуну предыдущей книги, где об этих направлениях было лишь только заявлено (27, с. 195-197).

В трех разделах последней главы я пытаюсь охарактеризовать облик постмодерной культуры так, как она существовала в течение последнего десятилетия и существует на настоящий момент; я рассматриваю ее в ракурсах, которые представляются мне наиболее значимыми: речь пойдет о ее двусмысленных отношениях отталкивания-притяжения с массовой культурой и о тех ее особых чертах, которые охватываются понятиями 'необарокко' и 'театральность '.

Культурное сознание любой эпохи, принимаемое большинством современников как нечто само собой разумеющееся, тем не менее никогда не дается им в виде абсолютно ясной для них самих и непротиворечивой системы идей. Но вряд ли оно дается в полной ясности и тем, кто усомнился в его очевидности, - философам и культурологам, 'критикам' собственной современности: пытаясь объяснить механизмы функционирования современного им культурного бессознательного, они лишь дополняют новыми красками миф своей эпохи - ту совокупность представлений, которая кажется очевидной, но не дает прояснить свои основы. Так, руками ученых, эпоха создает миф собственного самообъяснения - и чем призрачнее, химеричнее эпоха, тем фантастичнее этот миф. Едва ли не самому причудливому из таких научных мифов, за тридцать лет существования уже не раз удивлявшему капризами своей эволюционной траектории, и посвящена данная работа.

ГЛАВА I. РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ

'Он приходит сверху'. Пауль Клее

К ВОПРОСУ ОБ ИСТОКАХ

В настоящем исследовании предпринята попытка проследить процесс возникновения того странного смешения литературы, критики и философии, которое столь характерно для 'постмодернистской чувствительности' конца XX в., когда писатели на страницах своих произведений рассуждают о теории его возникновения, а теоретики литературы и философы утверждают, что только беллетристическими, художественными средствами способны достичь своих специфически научных целей. Собственно, главным и основным предметом исследования и является этот феномен проникновения во все сферы гуманитарной мысли (и даже научно-естественной) от философии и психологии до научно-критической деятельности чисто художественного способа мышления, когда любой научный анализ начинает оформляться по законам художественного творчества, как 'нарратив', т. е. рассказ со всеми его свойствами и признаками беллетризированного повествования.

Как и в предыдущей книге, здесь обосновывается существование единого комплекса представлений - постмодернизма, деконструктивизма и постструктурализма. Этот комплекс представляет собой влиятельное интердисциплинарное по своему характеру идейное течение в современной культурной жизни Запада, проявившееся в различных сферах Гуманитарного знания и связанное определенным единством философских и общетеоретических предпосылок и методологии анализа. Теоретической основой этого комплекса являются концепции, разработанные главным образом в рамках французского постструктурализма такими его представителями, как Ж. Лакан, Ж. Деррида, М. Фуко, М.-Ф. Лиотар и др. Привлечение постструктуралистами для демонстрации своих положений и постулатов прежде всего литературного материала обусловило значительную популярность их

[10]

идей среди литературоведов и породило феномен деконструктивизма, который в узком смысле этого термина является теорией литературы и специфической практикой анализа художественных произведений, основанных на общетеоретических концепциях постструктурализма.

Национальные различия в терминологии

Однако, несмотря на почти тридцатилетнее существование постструктурализма и двадцатилетнее - деконструктавизма, в современной западной специальной литературе наблюдается существенный разнобой в содержательной характеристике этих терминов, которые очень часто употребляются как синонимы. Так, в США, где деконструктивизм впервые оформился как особая школа в литературоведении, резко противопоставившая себя остальным литературно-критическим направлениям (в лице так называемой Йельской школы деконструктивизма), большинство исследователей предпочитают применять термин 'деконструктивизм', даже когда речь идет о явно общетеоретических постструктуралистских предпосылках литературоведческих деконструктивистских концепций. В Великобритании, наоборот, сторонники этой новой теоретической парадигмы за редким исключением называют себя постструктуралистами, а в ФРГ иногда употребляют термин 'неоструктурализм'.

Тем не менее основания для отождествления постструктурализма и деконструктивизма вполне реальны, поскольку 'герменевтический' и 'левый' американский деконструктивизм по своим общеметодологическим ориентациям гораздо ближе постструктуралистским установкам и постоянно выходит за пределы чисто литературоведческой проблематики.

Несколько позднее, на рубеже 70 - 80-х годов, выявились общемировоззренченские и методологические параллели, а затем и генетическое родство также и между постструктурализмом и постмодернизмом. Оформившись первоначально как теория искусства и литературы, пытавшаяся освоить опыт различных неоавангардистских течений за весь период после второй мировой войны и свести их к единому идейно-эстетическому знаменателю, постмодернизм со второй половины 80-х годов стал осмысляться как явление, тождественное постструктурализму (или, по крайней мере, как наиболее адекватно описываемое теориями постструктурализма), вплоть до того, что в новейших исследованиях М. Сарупа, С. Сулейман, В. Вельша и др. (261, 271, 246)

[11]

постструктурализм и постмодернизм характеризуются практически как синонимические понятия.

Постмодернизм как межнациональный синтез

Необходимо различать постмодернизм как художественное течение в литературе (а также других видах искусства) и постмодернизм как теоретическую рефлексию на это явление, т. е. как специфическую искусствоведческую методологию, позволяющую говорить о существовании особой критической школы или направления и в этом смысле отождествляемую с постструктурализмом. Постмодернистская критика только тогда и обрела свое место среди других ныне существующих школ, когда вышла за пределы выявления и фиксации специфических признаков литературного направления постмодернизма и стала применять выработанную ей методику разбора и оценки постмодернистских текстов к художественным произведениям самых различных эпох.

Вся история этого влиятельного комплекса представлений (постструктурализма, деконструктивизма, постмодернизма) свидетельствует о том, что он является результатом активного творческого взаимодействия различных культурных традиций. Так, переработанное во французском структурализме теоретическое наследие русского формализма, пражского структурализма и новейших по тем временам достижений структурной лингвистики и семиотики было затем переосмыслено в постструктуралистской доктрине в середине 60-х - начале 70-х годов в работах Ж. Дерриды, М. Фуко, Р. Барта, Ю. Кристевой, Ж. Делеза, Ф. Гваттари и Р. Жирара. Возникновение постструктурализма как определенного комплекса идей и представлений мировоззренческого порядка, а затем и соответствующих ему теорий искусства и литературы было связано с кризисом структурализма и активной критикой феноменологических и формалистических концепций. К тому же времени относится и появление во Франции первых опытов по деконструктивистской критике, самым примечательным из которых явился 'S/Z' (1970) Ролана Барта (11).

Если первоначально постструктурализм рассматривался как чисто французское явление, поскольку для обоснования своей сущности и специфики опирался почти исключительно на материал французской национальной культуры, то к концу 70-х годов он превратился в факт общемирового (в рамках всей западной культуры) значения, породив феномен американского деконструк-

[12]

тивизма, укорененного прежде всего в своеобразии национальных традиций духовно-эстетической жизни США.

В свою очередь, происходивший в США и Западной Европе, но уже в сфере деконструктивистских представлений, пересмотр практически всего западного послевоенного искусства (и определение его как искусства постмодернизма) был осмыслен прежде всего во Франции в работах Ж.-Ф. Лиотара и лишь после этого получил окончательное оформление в трудах американских исследователей И. Хассана и М. Заварзаде. На основе обобщений этих ученых и произошло становление специфической философии постмодернизма, исходящей из убеждения в существовании единого постструктуралистско-постмодернистского комплекса представлений и установок (в трудах В. Вельша, Ж. Бодрийара, Ф. Джеймсона и др.).

Это было вызвано также и тем обстоятельством, что, оформившись первоначально в русле постструктуралистских идей, этот комплекс стал развиваться в сторону осознания себя как философии постмодернизма. Тем самым он существенно расширил как сферу своего применения, так и воздействия. Дело в том, что философский постмодернизм стал сразу претендовать как на роль общей теории современного искусства в целом, так и наиболее адекватной концепции особой постмодернистской чувствительности как специфического постмодернистского менталитета. В результате постмодернизм начал осмысляться как выражение духа времени во всех сферах человеческой деятельности: искусстве, социологии, науке, экономике, политике и пр.

Хотя все ученые, как активно пропагандирующие этот комплекс, так и просто захваченные его влиянием, используют более или менее единый понятийный аппарат и аналитический инструментарий вплоть до того, что не всегда можно с достаточной степенью логического обоснования провести линию разграничения между, например, постструктуралистом и деконструктивистом, с одной стороны, или деконструктивистом и постмодернистом - с другой, тем не менее внутри общего постструктуралистско-постмодернистского комплекса существуют отдельные течения или группы критиков с ярко выраженными идейно-теоретическими и эстетическими ориентациями, существенно отличающимися друг от друга. Наличие подобного рода разногласий и позволяет в большинстве случаев выделять как собственно постструктуралистов, деконструктивистов, постмодернистов, так и отдельные школы или направления, например, явственно обозначившиеся внутри американского деконструктивизма.

[15]

Как уже отмечалось, общетеоретические предпосылки основных представлений этого комплекса были заложены в концепциях постструктурализма. Постструктурализм, если рассматривать его в целом, выступил как широкое идейное течение западной гуманитарной мысли, оказывающее в последнюю треть века сильнейшее влияние на гуманитарное сознание Западной Европы и США. Свое название он получил потому, что пришел на смену структурализму как целостной системе представлений и явился своеобразной его самокритикой, а также в определенной мере естественным продолжением и развитием изначально присущих ему тенденций. Постструктурализм характеризуется прежде всего негативным пафосом по отношению ко всяким позитивным знаниям, к любым попыткам рационального обоснования феноменов действительности, и в первую очередь культуры.

Универсализм как 'маска догматизма'

Так, например, постструктуралисты рассматривают концепцию 'универсализма', т. е. любую объяснительную схему или обобщающую теорию, претендующую на логическое обоснование закономерностей мира действительности, как 'маску догматизма', называя деятельность подобного рода проявлением 'метафизики', которая служит главным предметом их инвектив и под которой они понимают принципы причинности, идентичности, истины и т. д. Столь же отрицательно они относятся к идее роста или прогресса в области научных знаний, а также к проблеме социально-исторического развития. Более того, сам принцип рациональности постструктуралисты считают проявлением 'империализма рассудка', якобы ограничивающего спонтанность работы мысли и воображения, и черпают свое вдохновение в бессознательном. Отсюда и проистекает то явление, которое исследователи постструктурализма называют 'болезненно патологической завороженностью' (morbid fascination, по выражению М. Сарупа) (261, с. 97) его представителей иррационализмом, неприятием концепции целостности и пристрастием ко всему нестабильному, противоречивому, фрагментарному и случайному.

Таким образом, постструктурализм проявляется прежде всего как утверждение принципа методологического сомнения по отношению ко всем позитивным истинам, установкам и убеждениям, существовавшим и существующим в западном обществе и применяющимся для его легитимации, т. е. самооправдания и узаконивания. В самом общем плане доктрина постструктурализма -

[14]

это выражение философского релятивизма и скептицизма, 'эпистемологического сомнениям, являющегося по своей сути теоретической реакцией на позитивистские представления о природе человеческого знания.

Критика метафизического дискурса и критика языка

Выявляя во всех формах духовной деятельности человека признаки 'скрытой, но вездесущей' (cachee mais omnipresente) метафизики, постструктуралисты выступают прежде всего как критики 'метафизического дискурса'. На этом основании современные западные классификаторы философских направлений относят постструктурализм к общему течению 'критики языка' (la critique du langage), в котором соединяются традиции, ведущие свою родословную от Г. Фреге (Л. Витгенштейн, Р. Карнап, Дж. Остин, У. В. О. Куайн), с одной стороны, и от Ф. Ницше и М. Хайдеггера (М. Фуко, Ж. Деррида) - с другой. Если классическая философия в основном занималась проблемой познания, т. е. отношениями между мышлением и вещественным миром, то практически вся западная новейшая философия переживает своеобразный 'поворот к языку' (a linguistic turn), поставив в центр внимания проблему языка, и поэтому вопросы познания и смысла приобретают у них чисто языковой характер. В результате и критика метафизики принимает форму критики ее дискурса или дискурсивных практик, как у Фуко.

Знание как продукт

Так, для Фуко знание не может быть нейтральным или объективным, поскольку всегда является продуктом властных отношений. Вслед за Фуко постструктуралисты видят в современном обществе прежде всего борьбу за 'власть интерпретации' различных идеологических систем. При этом 'господствующие идеологии', завладевая индустрией культуры, иными словами, средствами массовой информации, навязывают индивидам свой язык, т. е., по представлениям постструктуралистов, отождествляющих мышление с языком, навязывают сам образ мышления, отвечающий потребностям этих идеологий. Тем самым господствующие идеологии якобы существенно ограничивают способность индивидуумов осознавать свой жизненный опыт, свое материальное бытие. Современная индустрия культуры, утверждают

[15]

постструктуралисты, отказывая индивиду в адекватном средстве для организации его собственного жизненного опыта, тем самым лишает его необходимого языка для понимания (в терминах постструктуралистов - 'интерпретации') как самого себя, так и окружающего мира.

Таким образом, язык рассматривается не просто как средство познания, но и как инструмент социальной коммуникации, манипулирование которым господствующей идеологией касается не только языка наук (так называемых научных дискурсов каждой дисциплины), но главным образом проявляется в 'деградации языка' повседневности, служа признаком извращения человеческих отношений, симптомом 'отношений господства и подавления'. При этом ведущие представители постструктурализма (такие, как Деррида и Фуко), продолжая традиции Франкфуртской школы Kulturkritik, воспринимают критику языка как критику культуры и цивилизации.

Привлекательность постструктурализма

Причины, по которым общефилософские идеи постструктурализма оказались столь привлекательными для современного литературоведения, обусловлены рядом факторов. Во-первых, все основные представители постструктурализма (Ж. Деррида, Ж. Делез, Ф. Гваттари, М. Фуко, Ж. Лакан, Р. Барт, Ю. Кристева), что, кстати, очень характерно вообще для теоретической мысли конца XX в., активно используют художественную литературу для доказательства и демонстрации своих гипотез и выводов. В этом отношении постструктурализм, о чем уже говорилось выше, находится в общем русле той тенденции научного мышления современности, для которого изящная словесность стала испытательным полигоном для разного рода концепций философского, культурологического, социологического и даже научно-естественного характера. Во-вторых, сама специфика научного мышления, заостренного на языковых проблемах и апеллирующего не к языку логического и строго формализованного понятийного аппарата, а к языку интуитивно-метафорических, поэтически многозначных понятий, вызывала повышенный интерес к проблематике литературно-художественного свойства. И, наконец, в-третьих, при таком подходе литературоведение, со своей стороны, перестает быть только наукой о литературе и превращается в своеобразный способ современного философствования.

[16]

В связи с этим резко изменились роль и функция литературоведения как науки. С одной стороны, оно начало терять свою специфику, традиционный набор признаков и параметров, характерных лишь только для него как строго специализированной дисциплины тем и объектов исследования, а также привычный понятийный аппарат и аналитический инструментарий. Литературоведение стало размываться, превращаться в интердисциплинарную науку без четко сформулированного и определенного предмета изучения.

Разумеется, речь не идет обо всем современном западном литературоведении, а лишь о наиболее характерных тенденциях его теоретического обоснования. И еще одно немаловажное замечание. Уход в философское теоретизирование гораздо характернее для французских философов-литературоведов, нежели для их заокеанских коллег. Но даже и у последних практически любой анализ художественного произведения volens nolens, как правило, имеет тенденцию превращаться в философские рассуждения о познаваемости (вернее, о непознаваемости) мира, о специфической природе языка и ненадежности знания, получаемого с его помощью. Фактически основные теоретики деконструктивизма (например, П. де Ман, Г. Блум, X. Миллер) не столько анализируют художественные тексты, сколько стремятся выявить их скрытый алогизм, обусловленный риторической природой языка. Да к тому же не следует забывать, что деконструктивизм не признает существования отдельного текста как такового, его приверженцы вообще изучают не тексты, а 'интертекстуальность'.

Разумеется, приоритет общетеоретических интересов у основоположников постструктурализма и деконструктивизма не исключает наличия примерных, образцовых анализов отдельных текстов, моделирующих основные принципы 'нового подхода' к произведению, как у первопроходцев этого течения, так и прежде всего у большой массы критиков, захваченных этим движением и составляющих, условно говоря, его нижний эшелон. Как уже отмечалось, даже и эти анализы во многом сохраняют абстрактно-теоретический характер, хотя справедливости ради необходимо сказать, что это больше является достоянием скорее французских, нежели американских критиков, у которых гораздо заметнее преобладание практических интересов к скрупулезному словесно-текстуальному анализу в духе традиций 'тщательного прочтения' 'новой критики'.

[17]

Четыре направления критики структурализма

В философско-методологическом плане теория постструктурализма развивалась как критика структурализма, которая велась по четырем основным направлениям: проблемам структурности, знаковости, коммуникативности и целостности субъекта.

Следует отметить, что критика концепции целостного субъекта была осуществлена в значительной мере уже в рамках структурализма и в теории постструктурализма получила лишь свое окончательное завершение.

Если попытаться осмыслить, каков же был общий итог столь, казалось бы, разных подходов и предлагаемых схем и теорий Ж. Дерриды, Ю. Кристевой и Р. Барта с семиотической точки зрения, то постструктуралистская подоплека обнаружится прежде всего в разрушении традиционной структуры знака. В первую очередь эти попытки были направлены на размывание замкнутости, внутренней закрытости знака (знаменитое понятие cloture, вокруг которого развернулись споры в конце 60-х - начале 70-х годов) по отношению к другим знакам, способности означающего прямо, непосредственно и полно репрезентировать, представлять обозначаемое им явление.

Знакоборчество'; 'скользящее означающее' Лакана

Прежде всего была предпринята попытка дезавуалироватъ традиционную структуру знака, - то, что Р. Барт по аналогии с иконоборчеством назвал 'знакоборчеством' (58, с. 271). Первым против соссюровской концепции знака выступил в 50-х годах Ж. Лакан, отождествив бессознательное со структурой языка, и заявил, что 'работа сновидений следует законам означающего' (206, с. 116). Он утверждал, что означающее и означаемое образуют отдельные ряды, 'изначально разделенные барьером, сопротивляющимся обозначению' (207, с. 149). Тем самым Лакан фактически раскрепостил означающее, освободив его от зависимости от означаемого, и ввел в употребление понятие 'скользящего', или 'плавающего означающего'.

[18]

Критика 'трансцендентального означаемого' у Дерриды

Но, собственно, наиболее авторитетное среди постструктуралистов теоретическое обоснование этой критики традиционной концепции знака дал Ж. Деррида. Он предпринял попытку опровергнуть эпистемологическое обоснование, на котором покоился классический структурализм, а именно невозможность разделения означаемого ряда от ряда означающего в функционировании знака. Детально разработанная аргументация Дерриды направлена не столько на выявление ненадежности любого способа знакового обозначения, сколько на то, что обозначается, - на мир вещей и законы, им управляющие. С точки зрения французского ученого, все эти законы, якобы отражающие лишь желание человека во всем увидеть некую 'Истину', на самом деле не что иное, как 'Трансцендентальное Означаемое' - порождение 'западной логоцентрической традиции', стремящейся во всем найти порядок и смысл, во всем отыскать первопричину (или, как чаще выражается Деррида, навязать смысл и упорядоченность всему, на что направлена мысль человека).

В частности, вся восходящая к гуманистам традиция работы с текстом выглядит в глазах Дерриды как порочная практика насильственного овладения текстом, рассмотрения его как некой замкнутой в себе ценности, практика, вызванная ностальгией по утерянным первоисточникам и жаждой обретения истинного смысла. Понять текст для них означало 'овладеть' им, 'присвоить' его, подчинив его смысловым стереотипам, господствовавшим в их сознании.

Центр как 'феноменологический голос'

Здесь на первый план выходит вторая важная сторона деятельности Дерриды - его критика самого принципа 'структурности структуры', в основе которого и лежит понятие 'центра' структуры как некоего организующего ее начала, - того, что управляет структурой, организует ее, в то время, как оно само избегает структурности. Для Дерриды этот центр - не объективное свойство структуры, а фикция, постулированная наблюдателем, результат его 'силы желания' или 'ницшеанской воли к власти'; в конкретном же случае толкования текста - следствие навязывания ему читателем собственного смысла.

[19]

В некоторых своих работах Деррида рассматривает этот 'центр' как 'сознание', 'cogito', или 'феноменологический голос'. Само интерпретирующее 'я' вместе с тем понимается им как своеобразный текст, составленный из культурных систем и норм своего времени^1[1].

'Историческое бессознательное' Фуко

Эта критика структуры - самая показательная сторона доктонны постструктурализма. Наиболее последовательно она проводилась в теориях деконструкции Дерриды и его американских последователей, 'текстуальной продуктивности' Ю. Кристевой, 'шизофренического дискурса' и 'ризомы' Ж. Делеза и Ф. Гваттари, 'текстового анализа' Р. Барта и т. д. В том же направлении развивалась мысль и второго после Дерриды по своему влиянию теоретика постструктурализма М. Фуко. В значительной степени он явился продолжателем той 'разоблачительной критики', начатой еще теоретиками Франкфуртской школы Т. В. Адорно, М. Хоркхаймером и В. Беньямином, главная цель которой - критика всех феноменов общественного сознания как сознания буржуазного - состояла в том, чтобы выявить сущностный, хотя и неявный иррационализм претендующих на безусловную рациональность философских построений и доказательств здравого смысла, лежащих в основе легитимации - самооправдания западной культуры последних столетий.

Так, основная цель исследований Фуко - выявление 'исторического бессознательного' различных эпох начиная с Возрождения и по XX в. включительно. Исходя из концепций языкового характера мышления и сводя деятельность людей к 'дискурсивным практикам', Фуко постулирует для каждой конкретной исторической эпохи существование специфической эпистемы - 'проблемного поля', достигнутого к данному времени уровня культурного знания, образующегося из дискурсов различных научных дисциплин.

При всей разнородности этих дискурсов, обусловленной специфическими задачами разных форм познания, в своей совокупности они образуют, по утверждению Фуко, более или менее единую систему знаний - эпистему. В свою очередь, она реализуется в речевой практике современников как строго определенный языковой код - свод предписаний и запретов. Эта языко-

-------------------

¹ Более подробно о теориях Ж. Дерриды см.: Ильин И. П. Постструктурализм. Деконструктивиэм. Постмодернизм. - М.:Интрада. 1996. С. 10-50.

[20]

вая норма якобы бессознательно предопределяет языковое поведение, а следовательно, и мышление отдельных индивидов.

Господству этого культурного бессознательного Фуко противопоставляет деятельность 'социально отверженных': безумцев, больных, преступников и, естественно, в первую очередь, художников и мыслителей. С этим связана и мечта Фуко об идеальном интеллектуале, который, являясь аутсайдером по отношению к современной ему эпистеме, осуществляет ее деконструкцию, указывая на слабые места - на изъяны общепринятой аргументации, призванной укрепить власть господствующих авторитетов и традиций.

Самым существенным в учении Фуко, как об этом свидетельствует практика постструктурализма, явилось его положение о необходимости критики 'логики власти и господства' во всех ее проявлениях. Именно это является наиболее привлекательным тезисом его доктрины, превратившимся в своего рода негативный императив, затронувший сознание широких кругов современной западной интеллигенции. При этом дисперсность, дискретность, противоречивость, повсеместность и обязательность проявления власти в понимании Фуко придают ей налет мистической ауры, не всегда уловимой и осознаваемой, но тем не менее активно действующей надличной силы.

Разработанная Фуко методика анализа общественного сознания, концепция 'децентрированного субъекта', трактовка 'воли-к-знанию' как 'воли-к-власти', интерес к маргинальным явлениям цивилизации, иррационалистмческое толкование исторического прогресса - все это было взято на вооружение левыми деконструктивистами и постмодернистами[2] ².

Сознание как текст

Рассматривая мир только через призму его осознания, т. е. исключительно как идеологический феномен культуры и, даже более узко, как феномен письменной культуры, постструктуралисты готовы уподобить самосознание личности некой сумме текстов в той массе текстов различного характера, которая, по их мнению, и составляет мир культуры. Поскольку, как не устает повторять Деррида, 'ничего не существует вне текста', то и любой индивид в таком случае неизбежно находится внутри текста, т. е. в рамках определенного исторического сознания, что якобы и определяет границы интер-

----------------------------------------------------------

² Более подробно о Фуко - там же, с. 51-94.

[21]

претативного своеволия критика. Весь мир в конечном счете воспринимается Дерридой как бесконечный, безграничный текст.

Панъязыковая и пантекстуальная позиция постструктуралистов, редуцирующих сознание человека до письменного текста, а заодно и рассматривающих как текст (или интертекст) литературу, культуру, общество и историю, обуславливала их постоянную критику суверенной субъективности личности и порождала многочисленные концепции о 'смерти субъекта', через которого 'говорит язык' (М. Фуко), 'смерти автора' (Р. Барт), а в конечном счете и 'смерти читателя' с его 'текстом-сознанием', растворенном в всеобщем интертексте культурной традиции.

Практические аспекты критики теории художественной коммуникации более детально были разработаны в концепциях деконструктивистов и постмодернистов, их критика коммуникативности в основном сводилась к выявлению трудности или просто невозможности адекватно понять и интерпретировать текст. Естественно, что предметом их анализов становились в первую очередь произведения тех поэтов и писателей (Рембо, Лотреамон, Роб-Грийе, Джойс), у которых смысловая неясность, двусмысленность, многозначность интерпретации выступали на передний план. С этим связано и ключевое для деконструктивизма понятие смысловой 'неразрешимости' как одного из принципов организации текста, введенное Дерридой.

Постструктурализм в целом можно определить как общеметодологическую основу, на базе которой деконструктависты и постмодернисты выстраивали свои концепции, отличающиеся фактически лишь сменой исследовательских приоритетов, иными идейно-эстетическими ориентациями и более практическим характером анализа, нацеленного прежде всего на изучение литературы.

Постмодернизм как маргинализм

В определенном смысле и постструктурализм, и постмодернизм могут быть охарактеризованы как проявления феномена маргинализма - специфического фактора именно модернистско-современного модуса мышления, скорее даже самоощущения, творческой интеллигенции XX в. Здесь очень важно в каждом конкретном историческом случае суметь по возможности правильно оценить удельный вес этого явления в общей системе координат своего времени. Ибо если понимать под маргинальностью лишь только философский аспект проблемы ('общее название ряда направлений, развивающихся

[22]

вне и в противовес доминирующим в ту или иную эпоху правилам рациональности, представленным в господствующей философской традиции, часто антисоциальных или асоциальных') (37, с. 170), то она существовала всегда в истории человечества. Так, Рыклин в качестве одного из первых маргиналистов в философии называет Антисфена - основателя кинизма.

Однако меня интересует не столько собственно философская традиция маргинальности, сколько та позиция нравственного протеста и неприятия окружающего мира, та позиция всеобщей контестации, которая стала отличительной чертой именно модернистского художника, в свою очередь получившая специфическую трактовку в постмодернизме. Начиная с постструктурализма маргинальность превратилась в уже осознанную и теоретическую рефлексию, приобретя статус центральной идеи - выразительницы духа своего времени. Причем следует иметь в виду, что маргинализм как сознательная установка на периферийность по отношению к обществу в целом, в том числе и к его морали, всегда порождала пристальный интерес и к 'пограничной нравственности'. Феномен де Сада был заново переосмыслен в структуралистской и постструктуралистской мысли, получив своеобразное теоретическое оправдание. Проблема, разумеется, не исчерпывается лишь имморализмом, ее суть в том, что Томас Манн устами Сетгембрини определил как placet experiri - жажду эксперимента, искус любопытства и познания, часто любой ценой и в любой ранее считавшейся запретной, табуированной области.

Постструктуралистско-деконструктивистский комплекс представлений в основном сложился на пересечении взаимодействий французской и англо-американской (вернее, наверно, было бы сказать, англоязычной) литературоведческой мысли, чем в значительной степени и определяется выбор имен тех его представителей, концепции которых анализируются в данной работе. Постмодернизм с самого начала был гораздо более интернациональным по своей природе явлением, в нем сразу о себе заявили и голландские, и немецкие исследователи и теоретики.

Говоря о постструктурализме и деконструктивизме в целом, мы вынуждены отметить один парадоксальный факт: хотя и сам постструктурализм, и первые версии деконструктивистского применения его концепций для нужд критики возникли на французской почве, тем не менее именно в США и частично Англии была разработана та относительно доступная модель критического анализа, которая и сделала деконструктивизм самым модным и влиятельным критическим направлением в течение последних два-

[23]

дцати лет. Разумеется, необходимо сразу оговориться, что то, что можно было бы назвать 'литературоведческим постструктурализмом' - как наиболее обобщенным названием для всех его деконструктивистских изводов, - никогда не исчерпывал собой всего разнообразия направлений и школ в современной западной критике. Можно, конечно, спорить, в какой мере он олицетворял собой господствующую тенденцию в гуманитарной науке Запада. Тем не менее есть все основания утверждать, что как раз в области теории его концепции оказывали и, судя по всему, продолжают оказывать наиболее сильное воздействие.

Многосторонность и разнообразие анализируемых в работе проблем с неизбежными экскурсами в самые различные области знания делает проблематичной саму возможность дать хоть в какой-то степени детальный обзор критической литературы, вышедшей в России по данному кругу вопросов. Для этого надо было просто написать еще одну книгу. К тому же в данной работе сознательно не затрагивается весь тот огромный пласт публицистики, появившийся в основном в виде журнальных публикаций последних лет, по проблеме постмодернизма, поскольку, как правило, в нем обсуждается так или иначе вопрос о русском постмодернизме, что выходит за пределы тематики нашего исследования.

Если говорить о западных ученых, на труды которых мне постоянно приходится ссылаться, то и они сами в той же мере являлись предметом анализа, как и критикуемые ими теоретики. В определенном свете вся моя работа является своеобразной 'критикой в третьей степени' - т. е. критикой критики критических концепций - да простят мне снисходительные читатели эту невольную тавтологию. И мне трудно выделить кого-нибудь из них, кто бы мог мне послужить, как рассказчику 'Божественной комедии', надежным Вергилием в нисходящих кругах постструктуралистской бездны. Более подробные сведения о литературе по рассматриваемым проблемам можно получить в прилагаемой библиографии.

[24]

ПOCTCTPУKTУPAЛИЗМ ПРОТИВ СТРУКТУРАЛИЗМА

Очень часто при анализе постструктуралистского течения приходится сталкиваться с дилеммой: что относить к 'чистому', 'подлинному', 'истинному' постструктурализму, а что к тому, что лишь только отмечено его влиянием. Можно, разумеется, ограничиться исследованием трудов тех ученых, принадлежность которых к данному течению ни у кого не вызывает сомнения, но тогда общая картина окажется явно неполной. Мы не поймем самой природы его притягательности для исследователей самого разного толка, а тем самым и того рационального зерна, что в нем содержится, ибо, рассматривая его изолированно, в самом себе, мы невольно сосредоточимся на том, что прежде всего бросается в глаза: на его парадоксальности, его явном противоречии законам здравого смысла, и он предстанет перед нами как нагромождение нелепостей, произвольных экстраполяций, необъяснимого нигилизма по отношению ко всей культурной традиции, на которой воспитано гуманистическое сознание многих представителей человечества.

Поместив же постструктурализм в культурный контекст эпохи, мы сразу увидим неслучайность его появления и определенную закономерность его влияния. Но для этого необходимо привлечь для анализа значительно больший контингент ученых, чем казалось бы необходимым на первый взгляд. Многие тенденции постструктуралистского подхода к самым разным явлениям жизни и современности, пожалуй, отличаются лишь только более заостренной и парадоксальной формой выражения тех умонастроений и эмоциональных реакций, которые проявляются в концепциях, работах, высказываниях самых широких слоев философской интел-

[25]

лигенции Запада. Естественно, не следует рассматривать постструктурализм и сферу интеллектуальной деятельности, находящуюся под его большим или меньшим влиянием, как единственное течение всей современной западной гуманитарной мысли, но тот факт, что его идеи оказались близкими очень многим, не вызывает сомнения.

Сохранение структурализма в постструктурализме

Одним из наиболее сложных вопросов, связанных с общей проблематикой постструктурализма, является вопрос о его хронологии. Трудность здесь заключается прежде всего в том, что постструктурализм вырос из структурализма, во многом сохранил его понятийный аппарат и значительную часть общего комплекса мировоззренческих представлений. Разумеется, в постструктурализме этот комплекс претерпел существенные изменения, да к тому же и сам постструктурализм как таковой сформировался как критика основных структуралистских положений. Более подробно об этом ниже. Постепенное вызревание постструктурализма в недрах структурализма и объясняет тот факт, что его ведущие теоретики (М. Фуко, Ж. Лакан, Р. Барт) в начале своей деятельности выступали как сторонники структуралистской парадигмы и лишь позднее перешли на позиции постструктурализма, а иногда и просто их какие-то отдельные положения были с течением времени переосмыслены как основополагающие для постструктуралистской доктрины. В первую очередь это касается Фуко: вначале он воспринимался как образцовый структуралист, потом - как эталон постструктуралистского мыслителя. В результате все его раннее творчество было подвергнуто кардинальной ревизии, последовательно стремившейся отыскать в раннем Фуко предпостструктуралистские интенции, и надо сказать, не без успеха.

Постструктурализм как современный тип знания

Все это вносило немало сумятицы в умы сторонних наблюдателей, к тому же постструктурализм никогда не был систематизированной научной дисциплиной: обоснование мировоззренческого хаоса, теоретическая аннигиляция целостной личности, последовательная установка на принцип языковых игр и глобальный релятивизм в самом своем зародыше несли внутреннюю противоречивость. И хаос эмоционального нигилизма не мог не повлечь

[26]

за собой хаос теоретический. В этом специфика постструктура лизма как современного типа знания: он существует не как набор определенных истин, а как проблемное поле - диалогически напряженное полемическое пространство, где в состоянии вечного соперничества разнородные концепции оспаривают друг у друга право на роль наиболее авторитетной системы аргументации, не вычленяясь при этом в независимое целое, но обретая свое значение в непрекращающейся взаимной контестации.

Это. если можно так сказать, спорные истины, осознающие эту свою оспоримость и поэтому всегда нуждающиеся в самооправдании. И структурализм - в общей парадигме постструктуралистских представлений - всегда был ее неотъемлемым элементом. хотя его роль и значение ощутимо менялись в процессе становления постструктурализма. Последний же всегда существовал как критика структурализма, и без предмета своих инвектив он вряд ли смог обрести свой modus vivendi, ибо и в своих контраргументах против структурализма он во многом зависел от системы доказательств, выработанных своим предшественником. Более того, сама доктрина постструктурализма постоянно подвергает себя саморевизии, переоценке и переосмыслению, заново интерпретируя структуралистские концепции в постструктуралистском духе. Наиболее показательным в этом отношении может служить пример Фуко, о чем

говорилось выше.

Сосуществование структурализма и постструктурализма...

Сложность разграничения этих течений заключается еще и в том, что возникновение постструктурализма отнюдь не означало исчезновения структурализма как такового. Помимо множества переходных случаев, когда довольно трудно разграничить, где, собственно, кончается структурализм и начинается уже постструктурализм, сам структурализм в своих более или менее традиционных формах продолжал свое шествие по Европе еще до середины 70-х годов, а его качественные изменения, приведшие к явной смене парадигмы, даже до начала 80-х годов многими теоретиками по инерции продолжали восприниматься как естественное развитие его основных постулатов, как вполне закономерные результаты его внутренней эволюции, а не как решительный разрыв с предшествующей традицией. И лишь только образование в США деконструктивизма, формально завершившегося изданием 'Йельского манифеста' в

[27]

1979 г., послужило решительным импульсом к переосмыслению создавшегося положения.

... в трактовке Каллера...

Тем не менее взаимоотношения структурализма с постструктурализмом оказались настолько запутанными, что фактически лишь только в начале 80-х годов общая картина стала несколько проясняться. Даже в общем такой известный специалист по теории и истории критики, как Джонатан Каллер, выпустивший в 1975 г. одно из самых популярных в англоязычном мире vademecum по ознакомлению с основами структурализма 'Структуралистская поэтика' (89), лишь только в работе 1983 г. 'О деконструктивизме' (87) признал существование постструктурализма как влиятельнейшего течения в современной критике, посвятив при этом немало страниц спорным вопросам периодизации постструктурализма и времени его окончательного размежевания со структурализмом.

При определенной спорности и противоречивости его общей позиции, обусловленной вынужденной оглядкой на свои прошлые высказывания, в его аргументации немало здравого смысла, особенно в той ее части, где говорится об эволюции будущих теоретиков постструктурализма, о сохранении в их позиции структуралистских представлений, о значительном количестве промежуточных, переходных концепций, которые крайне трудно безоговорочно отнести к какому -либо направлению. Во всяком случае определенная доля истины есть в его утверждении, что 'тщательный анализ критики, сконцентрировавшей свое внимание на различии между структурализмом и постструктурализмом, привел бы к заключению, что структурализм, как правило, более похож на постструктурализм, нежели многие постструктуралисты друг на друга', и что 'различие между структурализмом и постструктурализмом крайне ненадежно' (87, с. 30). Это всего лишь доля истины, и полностью с Каллером трудно согласиться: реальная картина как структурализма, так и постструктурализма отнюдь не такова, какой бы ему хотелось ее видеть.

Каллер при этом поднимает очень интересный вопрос о постструктуралистской интерпретации творчества и концепций тех теоретиков и мыслителей, которые традиционно считались отцами структурализма и создателями не только его общепризнанных основ, но и его общего облика, с которым он вошел в историю. Мне, однако, представляется, что позиция Каллера в данном отношении не бесспорна и уязвима. 'Меняются времена и мы с

[28]

ними', - гласит латинская пословица, и вряд ли стоит рассматривать и оценивать какое-либо явление вне контекста его исторической эволюции. Разумеется, преемственность между структурализмом и постструктурализмом несомненна, но этот факт не должен заслонять собой той неоспоримой истины, что постструктурализм подверг кардинальному переосмыслению многие постулаты структурализма, а некоторые из них самым решительным образом отверг.

... у Лакана и Барта...

С этим связан и тот весьма любопытный и буквально на каждом шагу встречающийся факт, когда одного и того же исследователя разные теоретики постструктурализма либо безоговорочно включают в число его основателей, либо столь же категорично из этого числа исключают. Так обстоит, например, дело с Лаканом. Терри Иглтон и Винсент Лейч относят его к ряду основных постструктуралистских мыслителей, в то время как Джозуэ Харари предпринял немало усилий, чтобы доказать обратное. Самый показательный случай - переосмысление теории Лакана о плавающем означающем. Хотя структуралисты активно ею пользовались против реалистического мимесиса, только постструктуралисты сделали из нее окончательный вывод, заявив о полном разрыве между означающим и означаемым, между знаком и означаемым им явлением. Другой пример: Деррида одним из первых указал на различие между ранним и поздним Фуко; возможно, он и преувеличил эту разницу, на то, что она существует, никто не подвергает сомнению. Барт действительно, как справедливо отмечает Каллер, сочетает в 'S/Z', работе 1970 г., структуралистский и постструктуралистский подходы, но это не отменяет того факта, что данное произведение Барта явилось поворотным в его эволюции к постструктурализму. Следы структурализма, разумеется, ощутимы в 'S/Z', но суммирующий, конечный вывод, остающийся в представлении читателя после прочтения этой книги, вне всякого сомнения свидетельствует о ее явно постструктуралистском характере.

... у Леви-Стросса.

Еще один характерный пример. В свое время Н. Автономова совершенно справедливо отметила еще в отношении Леви-Стросса 'естественность' сопоставления 'его концепции с концепцией 'третьего позитивизма' и философов-аналитиков, для которых вопрос о роли и месте языка в логической структуре

[29]

знания и соответственно в обосновании познания посредством языка был вопросом первостепенной важности' (4, с. 126). Хотя здесь она рассматривает проблему еще со структуралистской точки зрения, поскольку говорит о 'роли структуры языка в обосновании познания' (там же, с. 126 - 127), последнее, т. е. роль структуры, далеко не столь актуально для 'постструктуралистской программы', но сама сугубо языковая трактовка познания, общая для философов-аналитиков, структуралистов и постструктуралистов (другое дело, что постструктуралисты отказались как от структуры, так и от постулата личности), была ею отмечена абсолютно точно.

В этом плане заслуживает особого внимания то место в ее работе, где она весьма убедительно наметила общий контур эволюции взглядов Леви-Стросса от правоверно-структуралистской позиции к тенденции, которую в свете позднейшего развития постструктурализма нельзя назвать иначе как предпостструктуралистской: 'Мы уже видели, как рационалистический (или даже, говоря словами Леви-Стросса, 'сверхрационалистический') пафос его концепции уступает место сфере этического, как поначалу безоговорочное доверие к лингвистической методологии сменяется в более поздних его работах символикой музыкальных форм (в качестве концептуальной аналогии для этнологического исследования), как направленность на построение моста между природным и культурным сосуществует в его концепции с проектом растворения человека в природе, в совокупности химических и физических взаимодействий и т. д. и т. п.' (4, с. 141).

Можно полностью согласиться и с тезисом Автономовой, что в творчестве Леви-Стросса было два этапа реабилитации 'структуры социальности и структур сознания первобытных дикарей' (там же, с. 142), и если на первом этапе ему удалось 'доказать полноправное своеобразие первобытного образа жизни и мышления' (там же), то на втором, где он попытался обнаружить общечеловеческое, всеобщее измерение современной европейской и первобытной цивилизации, он встретился с трудностями, не разрешимыми в рамках своей собственной, т. е. структурной, методологии.

В своей известной работе о французском структурализме 1977 г. 'Философские проблемы структурного анализа в гуманитарных науках (4) Н. С. Автономова отмечает выявившуюся к рубежу 60-70-х годов 'отчетливую противоречивость' позиций 'традиционного структурализма' и 'новой тенденции' в лице Дерриды, Барта, Фуко и Лакана: 'На первый взгляд, рассмот-

[30]

рение концепций Деррида наряду с другими концепциями исследователей-структуралистов кажется не вполне оправданным, поскольку Жак Деррида относится к структурализму достаточно критично, усматривая в его 'логоцентрической' направленности отчетливые следы западноевропейской метафизики' (там же, с. 159). И добавляет при этом: 'Ни Барт, ни тем более Фуко или Лакан не соглашаются признать себя структуралистами; пожалуй. один Леви-Стросс открыто называет себя так, не боясь теперь уже несколько 'старомодной' привязанности к идеалам естественнонаучной и лингвистической строгости' (там же). И тем не менее вопреки, казалось бы, столь очевидному размежеванию она приходит к заключению: 'Однако есть основания условно называть, скажем, Фуко структуралистом второго поколения (после Леви-Стросса), а Жака Дерриду - теоретиком третьего поколения' (4, с. 159).

Постструктурализм - законный сын структурализма

И в принципе здесь нет ничего удивительного, поскольку, как уже не раз отмечалось, постструктурализм является законным сыном структурализма, так как вырос из него в результате долгого процесса постепенного трансформирования, видоизменяя исходные постулаты своего предка, и его недаром определяют как 'постструктурализм'. В каком-то смысле структурализм латентно содержал в себе предпосылки постструктурализма, которые находились в нем в скрытой или зародышевой форме и проявились открыто лишь тогда, когда стали явственно ощущаться ограниченность возможностей структуралистской доктрины, истощение ее теоретического потенциала.

Разумеется, на эту проблему можно посмотреть и с другой стороны: многое из того, что раньше приписывалось структурализму в качестве его неотъемлемой, составной части, с течением времени подверглось решительной переоценке и начало рассматриваться как нечто ему совершенно противоположное и несвойственное, но так всегда бывает в истории развития науки, когда на смену одной научной парадигме приходит другая.

Не могу в связи с этим умолчать и о своей собственной позиции в этом вопросе. В моей кандидатской диссертации 'Теоретические итоги эволюции 'новой критики' от американского 'неогуманизма' до французского структурализма' (1979) (31) я тоже рассматривал новые тенденции, проявившиеся в деятельности группы 'Тель кель', как естественный результат раз-

[31]

вития структурализма. И хотя в главе о творчестве Ю. Кристевой писал о 'кризисе структуралистской доктрины' (там же, с. 155) и попытался. более или менее подробно объяснить, в чем этот кризис заключался, отмечал во введении, что некоторые современные критики относят Ж. Дерриду, Ж. Делеза, Р. Жирара и Ю. Кристеву к постструктуралистам, тем не менее для меня по-прежнему эти новые тенденции представляли собой тогда еще 'крайний случай в общей картине развития западного структурализма' (там же, с. 194). Понадобилось время, чтобы осознать качественное отличие постструктурализма от структурализма.

Нарратология в структуралистской и постструктуралистской трактовке

На примере разработок, проводившихся в области нарратологии, пожалуй, лучше всего прояснить процесс превращения структурализма в постструктурализм. Если понимать нарратологию как описание процесса коммуникации исключительно внутри художественного текста, то здесь по преимуществу господствуют представления, не выходящие за пределы собственно структуралистской парадигмы. Как только возникают проблемы, касающиеся взаимоотношения текста с автором и читателем, при непременном условии интенсивно интертекстуализованного понимания природы человеческого сознания, то речь уже идет о постструктуралистской перспективе. Здесь очень важно именно последнее условие, потому что без интертекстуализации сознания можно говорить лишь о рецептивно-эстетическом подходе.

Как явствует из вышеизложенного, малейшее изменение акцента, или, как принято говорить в терминах постструктурализма, точки отсчета, системы координат, легко может привести к классификационному заблуждению. Имея дело с современными направлениями зарубежной критики, постоянно сталкиваешься с определенным набором понятий и представлений, общих для самых разных школ и направлений. В этом смысле они действительно близки друг другу, и разграничение между ними можно провести лишь по тому, что в них выдвигается на первый план, а также по общей совокупности признаков, которая в ином варианте, в другом сочетании становится иной для другого критического течения.

[32]

Вызревание постструктурализма: у Кристевой...

История становления постструктурализма в этом плане весьма показательна, так как отмечена длительным периодом постепенного вызревания в недрах структурализма. Типичный

пример - теории Ж. Женетта и Ж. Рикарду. То же самое можно сказать и о Ю. Кристевой, которая еще в 'Тексте романа' (1970) в основном оставалась в пределах структурализма, в то время как в 'Семанализе' (1969) уже явно просматриваются типично постструктуралистские предпосылки, получившие свое окончательное оформление (в том варианте постструктурализма, который создавала Кристева) в 'Революции поэтического языка' (1974). И дело здесь не в том, что 'Текст романа' был создан раньше, чем окончательная редакция 'Семанализа', и лишь только позже вышел в свет. Суть проблемы в том, что структуралистские и постструктуралистские представления сосуществовали одновременно в ее научной парадигме, плавно перерастая из одних в другие, не проявляясь в форме резкого качественного скачка. Это вообще характерно для французской модели формирования постструктурализма, где практически все структуралисты со временем осознали, что они постепенно перешли на позиции постструктурализма. Такова была эволюция М. Фуко, Р. Барта, Ж. Женетта, той же Ю. Кристевой, Ц. Тодорова.

... u у Греймаса.

Даже если мы обратимся к А.-Ж. Греймасу, то и у него, казалось бы, изначально чуждого основной тенденции постструктурализма к дезавуированию самого понятия структуры, при тщательном анализе и уже, разумеется, с позиции того опыта, что дает нам временная дистанция, можно обнаружить несомненные признаки размывания структуры, ее деструктивного демонтажа. Очень противоречивой была позиция Греймаса и в отношении к принципу бинаризма.

Критика бинаризма у Греймаса и Дерриды

Несмотря на то, что именно на нем основана вся его грандиозная схема 'мира смысла' как 'мира культуры', он был одним из первых, кто начал работу по созданию логического аппарата опосредствования смысловой взаимоисключительности членов оппозиции, конечным результатом которой, вне зависимости от

[33]

его начальных интенций, явилось снятие этой бинарной несовместимости. Иными словами, и у Греймаса можно выявить тот же ход развития изначально присущих структурализму тенденций, которым шел и Деррида, решавший ту же проблему, но уже с помощью 'принципа дополнительности'.

Разумеется, это нисколько не снимает вопроса о кардинальных различиях, существующих между этими учеными. Нам здесь было важно наметить лишь самую общую перспективу перехода одного состояния в другое (в данном случае всего лишь по двум признакам: по отношению к концепциям структуры и бинаризма, что далеко не исчерпывает даже минимально необходимый набор параметров, только вся совокупность которых и дает основания говорить о наличии феномена постструктурализма, а не о некоторых, пусть и весьма существенных, его предпосылках). Тем не менее на этом было важно остановиться, учитывая то значение, которое имела теория бинаризма для общеструктуралистских представлений. Бинаризм - это концепция, согласно которой все отношения между любыми феноменами сводимы к бинарным структурам, т. е. к модели, в основе которой лежит наличие или отсутстаие какого-либо признака, иными словами, различия. Поэтому теоретическое размывание самого принципа различия острием своей критики было направлено против понятия структуры.

Примечательно, что у Греймаса этот процесс теоретического размывания принципа различия шел в определенной мере латентно, возможно, и скрытно от него самого, и выявить его можно было лишь с помощью скрупулезного анализа. Главное же, что он не привел к тому решительному опровержению исходных постулатов, каким был отмечен путь Дерриды. С определенной долей колебания между уверенностью и гипотетичностью можно было бы наметить и другие постструктуралистские тенденции его учения, наиболее явственно проявившиеся, на мой взгляд, в трактовке двух положений: личности индивида и теории познания. Однако самым примечательным фактором в научном наследии Греймаса (конечно, с точки зрения наших поисков постструктуралистских тенденций в структурализме) явилась его трактовка различия.

Дискредитация принципа различия

Разумеется, никто из постструктуралистов не отрицает существования различий, дифференцированных признаков ни с философской, ни с практической точки зрения, и суть проблемы заключается как раз в том, что

[34]

все их теории представляют собой попытки лишить различие как элемент общеструктуралистской доктрины его жесткой системной обусловленности, как и вообще характера системной последовательности. Иными словами, в ходе фронтальной атаки на структуры и структурализм выдвигались различные концепции, имевшие своей целью научную дискредитацию как структурализма в целом, так и его отдельных элементов. В процессе этой ревизии структурализма кардинальному переосмыслению подверглась и идея различия, т. е. отличительного признака.

В этом отношении, пожалуй, можно согласиться с Вельшем, когда он называет постструктурализм тем 'течением, которое отмежевывается от постулата структурализма о неснимаемости различия, которое считает, что можно переступить через любое различие по пути к единству' (286, с.141).

Критика 'универсальной грамматики' структурализма

Постструктуралисты действительно преодолели, сняли проблему различий как доминантное представление лингвистически ориентированного структурализма, воспринимавшего мир по аналогии со структурой языка как систему различительных признаков и экстраполировавшего лингвистические теории до уровня мировоззренческих. Вселенная для них строилась по законам языка и формировалась по правилам грамматики. Вспомним хотя бы 'Грамматику 'Декамерона' Цветана Тодорова, вышедшую в 1969 г., т. е. в то самое время, когда активно формировалась теория постструктурализма, где он постулирует существование универсальной грамматики: 'Эта универсальная грамматика является источником всех универсалий, она дает определение даже самому человеку. Не только все языки, но и все знаковые системы подчиняются одной и той же грамматике. Она универсальна не только потому, что информирует все языки о мире, но и потому, что она совпадает со структурой самого мира' (278, с. 15).

Очевидно, стоит привести современную точку зрения на структурализм, отфильтрованную в результате четвертьвековой постструктуралистской критикой: 'Структурализм, как попытка выявить общие структуры человеческой деятельности, нашел свои основные аналогии в лингвистике. Хорошо известно, что структурная лингвистика основана на проведении четырех базовых операций: во-первых, она переходит от исследования осознавае-

[35]

мых лингвистических феноменов к изучению их бессознательной инфраструктуры; во-вторых, она воспринимает термы оппозиции не как независимые сущности, а как свою основу для анализа отношений между термами; в-третьих, она вводит понятие системы; наконец, она нацелена на обнаружение общих законов' (Саруп; 261, с. 43).

Не оспаривая в целом правоту основных положений этой обобщающей характеристики, я бы сразу хотел отметить ее явную ограниченность, прежде всего в том, что она не учитывает семиотический аспект и самой структурной лингвистики, и структурализма как такового, на ней основанного. Рассматривать же структурализм вне семиотики - значит заранее обрекать себя на сильно искаженное о нем представление. Эту характеристику можно отнести лишь к Леви-Строссу, да и то если понимать его весьма упрощенно, поскольку здесь опущены очень существенные детали. Но справедливости ради необходимо признать, что именно этот образ структурализма и доминирует среди большинства постструктуралистов и постмодернистов в качестве излюбленной мишени их критики. Таким образом, как мы видим, для того, чтобы понять, чем же собственно является постструктурализм, необходимо сначала разобраться в общей картине его взаимоотношений со структурализмом. Для этого, в свою очередь, важно исследовать две стороны фактически одной проблемы: временной аспект формирования постструктуралистской доктрины и ее критико-теоретический аспект, выражавшийся в тех претензиях, которые она предъявляла учению своего предшественника и конкурента в борьбе за умы; при этом мы не должны забывать, что проблема хронологии для постструктурализма, так же как и проблема его взаимоотношения со структурализмом, - это вопрос становления постструктуралистского самосознания, процесс его превращения из 'явления-в-себе' в 'явление-для-себя'.

Когда американский историк литературной критики Джозуэ Харари попытался разграничить структурализм и постструктурализм, он прежде всего отметил нечеткость всех имеющихся определений этих понятий, как сделанных до него, так и его собственных: 'Во-первых, нет единого взгляда на структурализм, и, во-вторых, структурализм как движение четче всего определяется на основе тех трансформаций, которые он осуществил в дисциплинах, испытавших его воздействие'. Что же касается постструктурализма, то сам критик ставит вопрос о нем не для того, чтобы 'получить ясный или однозначный ответ, а всего лишь предварительные ответы, которые в конце концов могут быть сведены к

[36]

констатации существования научной парадигмы, лишь незначительно отличающейся от предлагаемой структурализмом' (276, с. 27).

Датировка зарождения постструктурализма

Если что и вызывает здесь удивление, так это признание Харари, писавшего эти строки в 1979 г., что и к концу 70-х годов далеко не всем теоретикам литературы даже на Западе было ясно, когда же, собственно, структурализм превратился в постструктурализм. Надо сказать, что единого консенсуса на этот счет среди западных историков критики не существует. Американец В. Лейч, не отрицающий зависимости деконструктавизма, под которым обычно понимают литературно-критическую практику или методику критического анализа, базирующего на общефилософских теориях постструктурализма, от французской теоретической мысли и тем самым существование постструктурализма во Франции в более ранний период, относит зарождение деконструктавизма в США к 1968-1972 гг. Англичанин Энтони Истхоуп датирует формирование французского постструктурализма 1962-1972 гг. и британского его варианта - концом 60-х годов.

В самых последних работах обзорного характера предпринимаются попытки отнести возникновение постструктурализма и деконструктавизма как можно к более ранним срокам - чуть ли не к началу 60-х годов, а также, и в этом особенно усердствуют американские исследователи, синхронизовать даты появления этих течений, изображая их как явления одновременного порядка. Здесь, однако, слишком уж явно просматриваются национальные тенденции американских критиков, стремящи