Издание осуществлено к 100-летию со дня рождения Сергея Михайловича Эйзенштейна

Том второй

5 Автобиография
6 Обезьянья логика

11 [Почему я стал режиссером]
26 История крупного плана
41 Вот и главное
45 [Раздвоение Единого]
48 Pre-natal experience
50 Monsieur, madame et bebe
67 'Светлой памяти маркиза'
115 Как я учился рисовать (Глава об уроках танца)
133 О фольклоре
154 [Перевертыши]
170 Цвет
172 ['Мастерство Гоголя']
179 Атака на кипарисы (Первое письмо о цвете)
185 Ключи счастья (Второе письмо о цвете)
211 Три письма о цвете
215 [Запретная любовь]
217 Любовь поэта ['Неотправленное письмо']
226 Мэрион
239 Принцесса долларов
241 Катеринк
246 После дождика в четверг
252 Истинные пути изобретания
252 Торито
262 Сказка про Лису и Зайца
276 Цветовая разборка сцены 'Пир в Александровской слободе' из фильма 'Иван Грозный' (Постаналитическая работа)
284 [Премия за 'Грозного']
288 [Формулы жизни]
291 Автор и его тема
291 Двадцать лет спустя (1925-1945: от 'Броненосца' к 'Грозному')
295 Единство

445 Комментарии

502 Указатель имен

Обезьянья логика

Калоши хлопают.
Издают засасывающий звук.
Вязнут в грязи.
Отстают от ног.

Грязь - помесь размокшей глины с первым снегом.
Совершенно пустой зоосад.
Алма-Ата.

Степные орлы с взлохмаченными перьями на голове, похожие
на тетку моего спутника.

Безрогий олень с черными влажными громадными глазами,
похожий на самого моего спутника (режиссера Козинцева).
Бессмысленно ворочающийся медведь.
Поразительный барс.

Страшный хвост реагирует на малейшее наше движение. Он
похож на толстую, нажравшуюся волосатую змею.
Все тело лениво неподвижно.
Глаза - то закрыты...
то внезапно раскрыты во всю ширину своей зеленовато-серой
бездонности.

В ней - еле заметная секундная стрелка вертикально сужен-
ного зрачка.

Барс абсолютно неподвижен под потолком своей клетки.
Только кончик хвоста неустанно и нервно реагирует на каж-
дое наше движение.

Барс похож на японского военного атташе на параде Красной
Армии на Красной площади.

Бушидо - кодекс чести самурая - не позволяет японцу от-
борной касты (а в дальнейшем традиция переходит на всех
японцев вообще) реагировать лицом на что бы то ни было.
Лицо японского атташе абсолютно неподвижно.
Но вот промчались по небу истребители нового типа.

Лицо неподвижно.
Руки за спиной.

Но боже, что делается с руками!

Они летают за спиной, как голуби, запрятанные в желтые перчатки.

Так же - хвост барса.

При полной неподвижности уставившегося на пас глаза.
Назавтра я пошлю Мишу Кузнецова изучать глаза барса для
роли Федьки Басманова.

Серые глаза Кузнецова вполне для этого годятся.
Ему нужно суметь поймать взгляд.
А сейчас идем дальше - в крытое помещение.
Острый запах мочи.
Черный дог.

В три прыжка, не отрываясь глядя на морковь, она соскакива-
ет вниз.

Но вот в поле зрения ее попадает кусок белой бумажки в сто-
роне от моркови.

Белое впечатление резче, чем тускло-рыжее.
И морковь забыта.
Обезьяна двинулась к бумажке.

Но вот где-то рядом - острый вскрик и характерное свистя-
щее щелканье зубами.

8

И обезьяна уже услужливо вновь погружена в шерсть партне-
ра.

Живой сожитель, конечно, еще привлекательней, чем просто
подвижный предмет.
Забыть! ветка, бумажка, морковка.
...Разница между мной и алма-атинской обезьяной только в
одном.

Я так же прыгаю от предмета к предмету, как только в памяти
подвернется новый.

Но. в отличие от обезьянки, я все же иногда возвращаюсь об-
ратно, к первоначальному.

Ход сюжета в этих записках я посвящаю безыменной сестре
моей - обезьяне из алма-атинского зоосада...

[Почему я стал режиссером]

Всякий порядочный ребенок делает три вещи: ломает предме-
ты, вспарывает животы кукол или животики часов, чтобы уз-
нать, что там внутри, мучает животных. Например, из мух де-
лает если не слонов, то собачек во всяком случае. Для этого
удаляется средняя пара ног (остаются - четыре). Вырывают-
ся крылья: муха не может улететь и бегает на четырех ногах.
Так поступают порядочные дети. Хорошие.
Я был ребенком скверным. Я в детстве не делал ни первого, ни
второго, ни третьего. На моей совести нет ни одних развин-
ченных часов, ни одной замученной мухи и ни одной злонаме-
ренно разбитой вазы... И это, конечно, очень плохо. Ибо, ве-
роятно, именно потому я и был вынужден стать кинорежиссе-
ром.

Действительно, хорошие дети, о которых я пишу вначале, удов-
летворяют зуд любознательности, примитивную жестокость и
агрессивное самоутверждение сравнительно безобидными вре-
мяпрепровождениями, перечисленными выше.
Зуд проходит с детством. И никому из них не приходит в голо-
ву в зрелом возрасте производить нечто аналогичное. Совсем
иное дело с 'хорошим' мальчиком, в отличие от общеприня-
того 'сорванца'.

Он в детстве не уродует кукол, не бьет посуды и не мучает зве-
рей. Но стоит ему вырасти, как его безудержно тянет именно к
этого рода развлечениям.

Он лихорадочно ищет сферу приложения, где [смог бы] мак-
симально безопасно проявлять свои аппетиты.
И не может не стать в конце концов режиссером, где так осо-
бенно легко реализовать все эти в детстве упущенные возмож-
ности.

Своевременно не разобранные часы стали во мне страстью ко-
паться в тайниках и пружинах 'творческого механизма'.

12

В свое время не разбитые сервизы выродились в неуважение к
авторитетам и традициям.

Прямо надо сказать - неуютный автор! Но интересно, что как
раз в сценарии о Грозном имеется как бы скрытая авторская
самоапология.

13 [ ПОЧЕМУ Я СТАЛ РЕЖИССЕРОМ]

знаку с задачами, стоящими перед взрослым, - тогда 'добро
зело'.

Таков случай Ивана.

Я считаю, что н этом смысле и мне в моей биографии повезло!
Я оказался нужным своему времени, на своем участке, именно
таким, как определилась моя индивидуальность.
Я забыл добавить, что в детстве я еще был очень послушным.
Это не могло не обернуться в дальнейшем резко выраженной
'строптивостью' взрослого.

Здесь непочтительность к взрослым оказалась весьма полез-
ной в самоопределении тех путей, которыми должно было идти
наше кино, наперекор и вопреки традициям кинематографий
более ранних (более взрослых по возрасту!), чем наше совет-
ское кино.

Но наше кино оригинально отнюдь не только формой, приемом
или методом.

форма, прием и метод - не более как результат основной осо-
бенности нашего кино. Наше кино - не умиротворяющее сред-
ство, а боевое действие.

Наше кино прежде всего - оружие, когда дело идет о стол-
кновении с враждебной идеологией, и прежде всего - орудие,
когда оно призвано к основной своей деятельности - воздей-
ствовать и пересоздавать.

Здесь искусство поднимается до самосознания себя как одно-
го из видов насилия,

Вопросы управления психикой зрителя неизбежно влекли за
собой углубление в изучении внутренних механизмов воздей-
ствия.
Так развилось экспериментаторство.

И нередко случался парадокс: картины, экспериментируя над
методикой воздействия, подчас... забывали воздействовать!
Часы разбирались на колесики, но переставали ходить!

*

Из многообразия элементов спектакля всегда есть особенно
любимые режиссером. Кто любит массовые сцены, кто - на-
пряженные диалоги, кто - декоративность жизни, кто - игру
света, кто - жизненную правду словесных балансировок,
кто - бесшабашное веселье сценических положений.
Я больше всего любил в театре - мизансцену.
Мизансцена в самом узком смысле слова - сочетание про-
странственных и временных элементов во взаимодействиях лю-
дей на сцене.

Сплетение самостоятельных линий действия со своими обособ-
ленными закономерностями тонов своих ритмических рисун-
ков и пространственных перемещений в единое гармоническое
целое всегда увлекало меня.

Мизансцена оставалась не только любимой, но становилась
всегда исходной не только для выражения сцены, которая для
меня вырастает из мизансцены, затем разрастаясь во все со-
ставляющие части, - но гораздо дальше этого.
Через анализ конфликтующей игры мотивов, запечатленных
графическим росчерком мизансцены, я шел к [определению]
выразительного движения как свернутой на человеке мизан-
сцены.

[ПОЧЕМУ Я СТАЛ РЕЖИССЕРОМ] 15

исходным прообразом для движения сквозь самые усложнен-
ные ходы контрапункта, особенно сложного в кино, ввиду не-
обходимости сводить здесь воедино несоизмеримые элемен-
ты - начиная противоречивой парой - изображения и звука.
Откуда же пришли первые ощущения, навсегда увлекшие лю-
бовью к звукозрительным построениям и пространственно-вре-
менным сочетаниям?

Ижора. Река Нева. Семнадцатый год. Школа прапорщиков
инженерных войск. Понтонный мост.
Как сейчас помню жару,
свежий воздух,
песчаный берег реки.

Строго заданное время наводки, распадающееся в секундах
отдельных операций, медленных и быстрых, сплетающихся и
переплетающихся. И как бы отпечатан этап ритмической сет-
ки времени, расчерченной линиями пробегов по выполнению
отдельных операций, слагающихся в общее дело. Все это соче-
талось в удивительное оркестрово-контрапунктическое пере-
живание процесса во всем разнообразии в своей гармонии.
А мост растет, растет.
Жадно подминает под себя реку.
Тянется к противоположному берегу.
Снуют люди,
Снуют понтоны.
Звучат команды.
Бежит секундная стрелка...
Черт возьми, как хорошо!

Нет, не на образцах классических постановок, не по записям
выдающихся спектаклей, не по сложным оркестровым парти-
турам и не в сложных эволюциях кордебалета, - впервые ощу-

тил я упоение прелестью движения тел, с разной быстротой
снующих по графику расчлененного пространства, игру пере-
секающихся орбит, непрестанно меняющуюся динамическую
форму сочетания этих путей - сбегающихся в мгновенные за-
тейливые узоры с тем, чтобы снова разбежаться в несводимые
ряды.

Крупные и глубокие впечатления откладывались на годы.
Непосредственные - вплетались [в] самый процесс становле-
ния. В таких условиях естественную тягу к закономерности и
гармонии - до степени пламенной страсти - могло воспла-
менить мимолетное, по существу, впечатление от наводки пон-
тонного моста.

[ПОЧЕМУ Я СТАЛ РЕЖИССЕРОМ] 17

Может быть, за мост я хватался так устремленно потому, что
подобной же закономерности и своеобразной стройности ис-
торического процесса - н хаосе окружающей гражданской
войны --- мне еще не было дано увидеть?
Существуют же точки зрения, согласно которым орнамент
родится у дикаря в результате его растерянности перед дей-
ствительностью, которую он охватить не может, как первая
попытка упорядочить случайное вокруг себя.
Так или иначе, 'ушиб' размеренностью коллективных дейст-
вий в условиях строгого графика остался неизгладимым.
Ведь так же двигаются небесные светила - не задевая друг за
Друга,

так свершаются приливы и отливы,
сменяются дни и ночи и времена года...
Так проходят, определяя судьбы друг друга, люди сквозь свои
и чужие биографии...

И кажется, первым наброском сценария пантомимы, когда-
либо сочиненной мною, была история о несчастном молодом
человеке, странствовавшем среди ближних, прикованных к не-
обходимости двигаться и бегать по раз навсегда зачерченным
орбитам.

Кто шел зигзагами, кто восьмерками, кто по росчерку парабо-
лы влетал из неизвестности на сценическую площадку с тем,
чтобы снова умчаться в неизвестность после короткого стол-
кновения с героем. Особенно патетична была история с люби-
мой девушкой, которая в самый момент сближения с героем
уходила от него 'согласно графику' предначертанной ей кри-
вой.

Самым страшным был момент, когда герой, так гордившийся
прямолинейностью своего хода, разрезавшего вертлявые си-
нусоиды и лемнискаты партнеров, вдруг начинает обнаружи-
вать, что и его путь - не путь свободного выбора и что прямо-
линейность его пути - не более как дуга окружности (пусть и
довольно отдаленного центра), но столь же обреченного, как
и пути остальных персонажей.
Пантомима кончалась всеобщим парадом-алле перекрещива-
ющихся геометрических перемещений, под которые тихо схо-
дит с ума главный герой.

Чего здесь больше? Понтонного моста, шопенгауэровского
пессимизма (в эти годы я знакомлюсь с его философией) или
гофмановской фантастики? Одно очевидно: абстрактный, ка-

залось бы, геометризм прежде всего старался обслуживать
смысл и эмоцию темы.

*

С какого времени я стал суеверным, я не припомню.
Жить это мешает очень.

Черная кошка, перебежавшая дорогу... Нельзя проходить под
лестницей... Пятница... Тринадцать... Не класть шапку на стол -
денег не будет... Не начинать дел в понедельник...
Сколько добавочных хлопот среди повседневного обихода!
Однако, если вдуматься, то это очень похоже на [проявление]
одной очень важной черты внутри работы. А может быть, даже
предпосылка к тому, что сама эта черта и образовалась?!
Что общего у всех суеверий?

Одно обстоятельство, а именно: что предмет или явление по-
мимо своего непосредственного бытия имеет еще некое зна-
чение.

Тринадцать есть не просто сумма тринадцати единиц, но само
по себе еще некое целое, облеченное особой способностью
воздействовать.

Черная кошка, перебежавшая фронт, не просто шерстистое
млекопитающее, пробегающее по естественной надобности, но
сложное сочетание из графического перечеркивания вашего
пути, помноженное на цвет, прочитываемый согласно комплек-
су ассоциаций (зловещих), испокон веков связанных с мраком
и темнотою.

Со мной спорят очень много. Очень давно и по всякому пово-
ду. И по тому, как я пишу сценарии, и по тому, как я работаю с
артистами, и по тому, как я монтирую.
Меньше всего нападают на то, как я вижу и строю кадры. По
этой линии ко мне наиболее благосклонны.
И я думаю, что происходит это оттого, что кадры я всегда строю
по принципу... черной кошки, перебегающей дорогу.
Предметно и композиционно я стараюсь никогда не ограни-
чивать кадра одной видимостью того, что попадает на экран.
Предмет должен быть выбран так, повернут таким образом и
размещен в поле кадра с таким расчетом, чтобы помимо изо-
бражения родить комплекс ассоциаций, вторящих эмоциональ-
но-смысловой нагрузке куска. Так создается драматургия кад-

19 [ПОЧЕМУ Я СТАЛ РЕЖИССЕРОМ]

pa. Так драма врастает в ткань произведения. Свет, ракурс,
обрез кадра - все подчиняется тому, чтобы не только изобра-
зить предмет, но вскрыть его в том смысловом и эмоциональ-
ном аспекте, который воплощается в данный момент через дан-
ный предмет, поставленный перед объективом. 'Предмет'
здесь надо понимать широко. Это отнюдь не только вещи, но в
равной мере и предметы: страсти (люди, натурщики, артисты),
постройки, пейзажи или небеса в перистых или иных облаках.
Веер вертикальных облаков вокруг Ивана Грозного под Ка-
занью - это меньше всего изображение метеорологического
феномена, а больше всего - образ царственности, а искажен-
ный гигантский силуэт астролябии над головой московского
царя- меньше всего прочитывается световым эффектом, а не-
вольно своими пересекающимися кругами кажется подобием
кардиограммы, составленной из хода мыслей задумавшегося
политика.

мановского Линдхорста с его необыкновенным бытием коро-
ля эльфов за банальной видимостью архивариуса в цветистом
халате, разгоравшемся огненными цветами.
Образность кадра, как видим, имеет сложный пантеон пред-
ков...

Кафельный белый с черным пол оказывается шахматной до-
ской.

На ней вперемешку стоят томящиеся действующие лица, ищу-
щие выхода из общей путаницы действия. А над доской, тере-
бя волосы, сидят автор и режиссер и стараются распутать ла-
биринт человеческих отношений.
Решение найдено!
Действие продолжается.

Пути действующих лиц плавно сплетаются и расплетаются.
Сплетаются и расплетаются отношения.
Комедия несется дальше.
Фильм снят не был...

И, может быть, именно потому много лет спустя, в 'Иване Гроз-
ном', вновь появляется шахматная доска на экране.
Мудрый план московского царя обойти блокаду Балтийского
моря морем Белым иллюстрируется шахматным ходом по шах-
матной доске. По доске, которую царь Иван шлет в подарок
'Рыжей Бэсс', королеве аглицкой Елизавете.
Но, конечно, шахматы гораздо полнее представляют собой
образ хода самого сюжета 'Грозного' сквозь сценарий.
На каждый ход бояр - контрход Грозного.
На каждое мероприятие Грозного - контрход бояр.
Ходы царя - благородные, не себялюбивые, а направленные
на государственное дело - пересекаются ходами всех оттен-
ков корысти, себялюбивой завистью Курбского, родовой ал-

[ПОЧЕМУ Я СТАЛ РЕЖИССЕРОМ] 21

чностью Старицкой, казнокрадством старика Басманова, соб-
ственничеством Пимена и т.д.

(Забавно другое - в шахматы я никогда не играл и к этой игре
вовсе не приспособлен.)

Каждому человеку, вероятно, отпущена определенная доза
контрапунктических увлечений.

Шахматы - наиболее доступное средство превратить эти дрем-
лющие желания в реальность.

Я растрачиваю отпущенную мне долю их на звукомонтаж филь-
ма, на контрапункт взаимоотношений человеческих действий,
на узоры мизансцен.

И лавры Ласкера и Капабланки оставляют меня в покое.
Однако жаловаться, так жаловаться. Несколько выше я жало-
вался на черную кошку.
Но дело еще гораздо хуже.

В целях экономии электроэнергии выключается свет. Для меня
этого мало. Выключенный свет - это Уход во Мрак. Выклю-
ченный телефон - это Отрезанность от мира. Вовремя не по-
лученные деньги (и как часто!) - это призрак Нищеты. И все с
большой [буквы].

И все полное самых острых переживаний.
Любая мелочь почти мгновенно лезет в обобщение.
Оторвалась пуговица - и уже сознаешь себя оборванцем. За-
был чью-то фамилию - уже кажется, что наступил 'распад
сознания' и потеря памяти, и т. д.
Со стороны это, вероятно, очень смешно.
Жить с этим - ужасно беспокойно.

А в профессии это определило:

способность выбирать из всех возможных деталей ту именно
деталь, через которую особенно полно звучит обобщение;

Характерен и этот факт: частный случай наблюдения мгновен-
но мчится к обобщению, к желанию установить общие законо-
мерности, для которых данный частный случай - одно из воз-
можных проявлений этой всеобщей закономерности.
Повторяю, в быту это очень неудобно.
Утешаюсь, что нечто аналогичное нахожу у Чайковского и
Чаплина.

О первом знаю, из его биографии, что для него было достаточ-
но какого-либо дела, назначенного на вечер, чтобы всмятку
сминался бы весь предшествующий день.
А о втором знаю лично, что при малейшем денежном беспо-
койстве Чарли впадает в ужас перед возможным разорением и
нищетой.

То, что я утешаюсь Чайковским и Чаплином, тоже не случайно.
Если прибавить сюда еще тот факт, что я в свое время целую
зиму работал только по ночам, обязательно в халате и непре-
менно упиваясь при этом черным кофе, и все это только пото-
му, что мое воображение было задето подобным поведением...
Бальзака, то мы найдем еще одну черту характера, определив-
шую мой путь к искусству.

Достаточно взглянуть на мою фотографию с косым пробором
и ножонками в третьей позиции, чтобы понять, что такие 'до-
стижения' возможны только при достаточно тираническом
нраве родителя и строго продуманной системе гувернанток.
Такая система не может не породить бунта.
При достаточно грозном характере отца подобный бунт обыч-
но принимает форму внутреннего единоборства с любым вы-
шестоящим. Сюда же относится и богоборчество, чему и я от-
дал немалую дань.

[ПОЧЕМУ Я СТАЛ РЕЖИССЕРОМ] 23

Возникает любопытный стимул: 'Чем я хуже?'
Тяга к искусству, необходимость работать в искусстве, призва-
ние - вероятно, таятся где-нибудь, вероятно, где-то глубоко.
Внешним поводом послужил лозунг 'не боги горшки обжига-
ют'.

Я наговорил лекций на всех языках в очень многих зарубеж-
ных и заокеанских странах. И все только потому, что меня ког-
да-то 'задело', что кто-то из наших общественных деятелей в
свое время умел равно изъясняться на разных языках.
Меня еще совсем на заре моей деятельности 'задели' четыре
громадных альбома, переплетенных в серый холст, на полках
библиотеки Н.Н. Евреинова в Петрограде, четыре альбома вы-
резок и отзывов, касавшихся его постановок и работ.
Я не мог успокоиться, пока объем вырезок, касающихся меня,
не превзошел тех четырех серых альбомов.
Я не имел покоя, пока не вышла моя книжка 'The Film Sense',
излагающая довольно законченный абрис системы представ-
лений о кинематографе.

Наконец, я нагромождаю горы и горы выводов и наблюдений
над методикой искусств, ибо, конечно, без собственной систе-
мы в этой области я вряд ли соглашусь спокойно улечься под
могильные плиты!
Чего здесь больше?
Того ли, о чем говорят слова Реми де Гурмона:

ко) разрешение поставленной перед собой практической зада-
чи, но каждый раз еще 'борьба с призраком', борьба за осво-
бождение от когда-то 'задевшего' явления со стороны пос-
торонней силы.

Отсюда я безжалостно готов ее резать. Но не это интересно.
Интересно здесь то, что эта особенность 'моей палитры' на-
ходит себе отражение и в известной специфике композиции
внутри самих вещей.

Центр тяжести их эффекта не столько во взрывах, сколько б
процессах нагнетания взрывов.

Взрыв может случаться. Иногда он на высоте интенсивности
предшествующих напряжений, иногда - нет, иногда почти от-
сутствует.

Основной отток энергии уходит в процесс преодолевания, а
задержки на достигнутом почти нет, ибо сам процесс преодо-
левания уже и есть процесс освобождения. Почти всегда имен-
но сцены нагнетания - наиболее запоминающиеся в моих
фильмах.

[ПОЧЕМУ Я СТАЛ РЕЖИССЕРОМ] 25

И личный импульс сплетается с лозунгом и импульсом време-
ни. А небрежение к сущности и интерес лишь к сведению соб-
ственных счетов с раз 'задевшими' впечатлениями - конеч-
но, лишь игра воображения.

Автор, подписывающий эту статью, - автор 'своей темы'. И
хотя, казалось бы, тематика его вещей на протяжении двух де-
сятилетий скачет по областям вовсе несоизмеримым - от Мек-
сики до молочной артели, от бунта на броненосце до венчания
на царство первого всероссийского самодержца и от 'Вальки-
рии' до 'Александра Невского', - это еще автор к тому же
своей единой темы.

И [надо] уметь выметать из каждого встречного материала
наравне с требованием своего времени и своей эпохи всегда
новый и своеобразный аспект свой личной темы. Это залог того,
чтобы каждый раз с горячим увлечением браться за тему но-
вой вещи.

В этом творческое счастье.

И для этого нужно только одно: чтобы 'своя' тема принадле-
жала бы к строю тем своего времени, своей эпохи, своей стра-
ны, своего государства.

Но об этой своей теме творчества - в другом месте.
Пределы настоящей статьи определены другой темой, темой о
том, как автор пришел к режиссуре.
Я уже расширил эту тему, попытавшись попутно рассказать,
как автор пришел еще и к некоторым особенностям в своей ре-
жиссуре.

История крупного плана

Ветка сирени.
Белой,
махровой.

В сочной зелени листьев.
Погруженная в ослепительный луч солнца.
Она вливается в комнату через окно.
Качается над подоконником.

И входит первым воспоминанием в круг моих детских впечат-
лений.

Крупный план!

Крупный план белой сирени покачивался первым детским впе-
чатлением над моей колыбелью.

Впрочем, это уже не колыбель. Это маленькая белая кроватка
с четырьмя никелированными шариками на столбиках и белой
вязаной сеткой между ними, чтобы я не выпал.
Из колыбельного возраста я уже вышел.
Мне уже целых три или четыре года!
Мы с родителями живем на даче,
на Рижском взморье,

в нынешнем Майори, которое тогда называлось Майоренгофом.
Ветка белой сирени в косом срезе солнечного луча заглядыва-
ет в окно.

Качается надо мной.
Первое мое сознательное впечатление - крупный план.

Так под веткой сирени просыпалось сознание.
Потом много, много лет подряд под такую же ветку оно ухо-
дило в дремоту.

ИСТОРИЯ КРУПНОГО ПЛАНА 27

Только ветка была уже не живая, а писаная, наполовину рисо-
ванная, наполовину вышитая шелком и золотой нитью.
И была она на японской трехстворчатой ширме.
Глядя на эту ветку, я много, много лет подряд засыпал.
Когда ее начали ставить около изголовья моей кровати, я не
помню.

Но кажется, что она там стояла всегда.
Ветка была пышная и изогнутая.
На ней - птички.

И очень далеко за ней - сквозь нее - были нарисованы тра-
диционные детали японского ландшафта.
Маленькие хижины.
Заросли камыша.
Мостики через ручьи.

Остроносые лодочки, нарисованные в два штриха.
Ветка была уже не только крупным планом.
Ветка была типичным для японцев - первым планом, сквозь
который рисовалась даль.

Так до знакомства с Хокусаи, до увлечения Эдгаром Дега при-
общался я к прелести первопланной композиции.
В ней мелкая деталь на первом плане взята в таком масштабе,
что доминирует над всей глубиной.
Потом как-то ширму пробили в двух местах стулом.
Помню ее с двумя пробоинами.
Потом ее не стало.

Я думаю, что эти две ветки связали с одно общее живое впе-
чатление два понятия: понятие о крупном плане и понятие о
первопланной композиции как органически и стадиально свя-
занных между собой.

А традицию первопланной композиции подхватили для меня
два Эдгара.

Интересно отметить, что вымысел По не мог строиться на не-
посредственном впечатлении: человеческий глаз не может од-
новременно 'взять на фокус' столь сильно выдвинутый впе-
ред первый план и отчетливую обрисовку горного хребта вда-
ли.

Это может сделать только кинообъектив, и то только один из
них - '28', который к тому же обладает чудесным качеством
преувеличенно искажать первый план, искусственно преувели-
чивая его размер и форму.

Пятно белой ветки сирени становится белым черепом на пер-
вом плане.

А жуть рассказа Эдгара По становится группой монахов в чер-
ных рясах в глубине.

И все вместе приходит католическим аскетизмом иезуитов,
налагающих железную пяту костра и крови на чувственное ве-
ликолепие тропической красавицы Мексики.
Карусели 'Дня смерти' повторяют эту же самую трагическую
тему иронически.

ИСТОРИЯ КРУПНОГО ПЛАНА 29

Здесь для меня, вероятно, впервые прощупывалось связующее
звено между живописью и литературой, увиденными одинако-
во пластически.

Если у Эдгара По мы видели, по существу, зрительную карти-
ну, подробно описанную именно как зрительную картину и
даже как оптический феномен, то у Пушкина мы встречаемся с
описанием самого события или явления, однако сделанным с
такой абсолютной строгостью и точностью, что возможно поч-
ти целиком воссоздать зрительный образ, конкретно проно-
сившийся перед глазами нашего поэта.
Именно 'проносившийся', что доступно динамике литератур-
ного описания там, где пасует неизбежно неподвижный холст
картины.

И вот почему движущаяся картина пушкинских построений
могла так остро начать ощущаться только с приходом кинема-
тографа.

Тынянов писал о конкретности пушкинской лирики. О том, что
лирические стихи Пушкина - не игра условно лирическими

Перекладывать пушкинское изложение в систему монтажной
смены кадров - абсолютное наслаждение, потому что шаг за
шагом видишь, как видел и последовательно показывал поэт
то или иное событие.

< ' Тогда-то свыше вдохновенный

Раздался звучный глас Петра:

'3а дело, с Богом!' - Из шатра,

Толпой любимцев окруженный,

Я говорю - схемой композиции, ибо расстав слов определяет
собой главное и решающее в композиции: осмысленное соот-
ношение и соразмещение элементов сюжета и других валеров
внутри картинок.

Этот 'решающий костяк' может быть облачен в любые част-
ные живописные разрешения.

И это дает возможность, сохраняя строгость авторского за-
мысла, по-своему его интерпретировать каждому, кто взялся
бы за пластическое воссоздание литературного описания.
Здесь и предпосылки, и предел творческой интерпретации тво-
рений автора, как в любом аспекте режиссуры.

31 ИСТОРИЯ КРУПОГО ПЛАНА

*

Хорошим примером того, как развивается авторский компо-
зиционный замысел и ход и как можно, проморгав его, уте-
рять этот строй, дает сопоставление подлинного отрывка из
Гоголя с трафаретной киноинтерпретацией его. Пример взят
из книги Кулешова (начало атаки из 'Тараса Бульбы', появле-
ние Андрия)8:

4 м. 3. Ср. Впереди полка несется Андрий. Андрий всех бойчее
и всех красивее. Он весь в золоте. (Снять с движения.)
Звук - музыка атаки. Блеск золота.
4 м. 4. Кр. поясной. Андрий. Летят черные волосы из-под его
шлема. Вьется на руке Андрия дорогой шарф. (Снять с движе-
ния.)

Повторим еще раз: '...так и летели черные волосы из-под мед-
ной его шапки...'

'...Вился завязанный на руке дорогой шарф...'
Покажем полячку, смотрящую на Андрия.
Запишем кадры:

2 м. 7. Кр. Летят черные кудри из-под шлема Андрия. (Снять с

движения.) Звук - музыка атаки. Тема полячки.

2 м. 8. Кр. Вьется шарф на руке Андрия. (Снять с движения.)

Звук - музыка атаки. Тема полячки.

4 м. 9. Кр. поясной. Смотрит полячка.

Звук - музыка атаки. Тема полячки'.

(Л.В.Кулешов. 'Основы кинорежиссуры'. М., Госкиноиздат,

1941, с. 66-67.)

Читаешь разбор и обоснования Л.В. Кулешова и не можешь не

согласиться с его доводами.

Все - логически верно и обстоятельно.

И только где-то свербит ощущение того, что неужели Гоголь

так тривиально кинематографичен.

Вот эти девять кадров.

Сделать это кадрами легче легкого. Даже не прибегая к забралу!

эта тема в музыке, собираясь, уже шла бы вразрез укрупняю-
щимся надписям и отчетливо проступала бы, сливалась с про-
изнесением ее имени Андрием перед смертью.
Это дало бы пример разверстки темы не только в пластичес-
кую, но и в звуковую, и, наконец, в область взаимосвязи зву-
козрительной.>

Конечно, и в этом направлении самые любопытные образцы
дают китайцы, у которых единство живописного и литератур-
ного письма одинаково растет из первичного зрительного вос-
приятия и его специфических особенностей, тем самым опре-
деляя неожиданность особенностей и форм как того, так и дру-
гого письма.

Я думаю, что как пушкинский словорасстав оказался для меня
дальнейшим стимулом от первых впечатлений, так сам Пуш-
кин оказался ступенью к наиболее меня увлекающей теме зву-
козрительного контрапункта.

Дело в том, что в характер создания зрительного эквивалента
к словорасставу Пушкина очень часто вплетается интонаци-
онный и мелодический ход самой фразы.
Мелодический график настолько отчетлив и настолько совпа-
дает со словесно обрисованным предметом сцены, что иногда
он кажется контуром действующих деталей или мизансценой
поступков или неподвижных соразмещений всего того, что ох-
вачено полем зрения.

35 ИСТОРИЯ КРУПНОГО ПЛАНА

Хотя интересно, что еще в немом кинематографе я часто искал
передачи через пластическое построение чисто звуковых эф-
фектов.

Я вспоминаю, как в двадцать седьмом году, снимая Зимний дво-
рец в октябрьскую ночь (для фильма 'Октябрь'), я добивался
того, чтобы пластически создать впечатления раската выстре-
ла с 'Авроры' по анфиладам дворца. Эхо прокатывается по
залам и докатывается до комнаты в белых чехлах, где закутан-
ные в шубы министры Временного правительства ждут роко-
вого для них мгновения - установления советской власти.
Система 'ирисовых' диафрагм в правильно уловленном рит-
ме открываний и закрываний видов на пустые залы старалась
уловить этот дышащий ритм эха, пробегающего по залам.
Более удачно получился и хорошо запомнился зрителям пере-
звон дворцовых хрустальных люстр в ответ на пулеметную
дробь на площади.

Здесь кроме зрительного и двигательного эквивалента качаю-
щихся хрустальных подвесок была еще ассоциация чисто пред-
метная. Методологически интереснее была, конечно, попытка
уловить графический эквивалент эха!

Крупный план в том виде, как им орудовало немое кино, круп-
ный план, уже отделившийся от общего фона, переставший
быть связанным с фоном, но уже как целиком в себе абстраги-
рованное pars pro toto - тоже связан у меня с живым впечат-
лением за несколько лет до того, как я вообще начал работать
даже в театре!

Крупный план однозначного порядка как элемент возможных
чисто темповых сочетаний связан у меня с реальной сарабан-
дой пляски носов и глаз, ушей и рук, высоко подколотых ан-
глийскими булавками поясов, серег и причесок с вплетенными
цветами и ленточками.

племянника Шерлока Холмса, либо неожиданно острое раз-
дражение внимания, для того чтобы из этого гармоничного
целого внезапно выхватывать островки крупных планов.
Нужна особая аналитическая воспитанность глаза, чтобы
уметь выхватывать деталь.

Перескок из одного состояния в другое как бы расщепляет как
ту, так и другую гармонию: фрагменты восприятия или впечат-
лений от воспринятого встряхиваются, как игральные кости, и
перетасовываются, как колода карт.
Именно на рубеже обоих состояний я и узрел упомянутую выше
сарабанду пляски крупным планом.
Это не было пляской на Лысой горе.
Ни даже вовсе на горе.

А на вытоптанной площадке перед несколькими мощными из-
бами где-то в бывшем Холмском уезде бывшей Псковской гу-
бернии.

Это было в другое время.

В эпоху гражданской войны, совершенно неожиданным обра-
зом забросившей меня техником в военное строительство и
почему-то в город Холм Псковской губернии, хотя город Холм
отстоит от одной железной дороги на девяносто пять, а от дру-
гой на семьдесят километров...
Мы строили там укрепления: окопы, блиндажи, блокгаузы.

37 ИСТОРИЯ КРУПНОГО ПЛАНА

Хотя вовсе и совершенно непонятно, против кого это дела-
лось...

И среди многообразия наипестрейших впечатлений этой под-
вижной эпохи гнездится и то маленькое мимолетное впечатле-
ние, ничего общего с масштабом эпохи и событий не имеющее
и просто случайно произошедшее где-то далеко в стороне от
генерального хода исторических событий тех лет. Да оно даже
и не событие.

И нуждалось всего лишь - в очень узенькой скамейке.
Деревенской гармошке.

Паре промокших ног, вынудивших, 'чтоб согреться', хлебнуть
какого-то деревенского самогонно-спиртового изделия.
Переезде через реку туда, где пляшут дивчины.
До этого - плотной закуске в доме еще не раскулаченной
семьи, готовой на любые изъявления дружбы, лишь бы сохра-
нили ей единственного сына десятником на участке военного
строительства, где наравне с прочим начальством начальником
является и техник из студентов.

Тяжеловатый сон после непривычно обильной пищи, кажется,
впервые в крестьянском доме 'принятой' из общей круглой
чаши.

Мечтательный закат.

И вредная закатная дрема на очень узкой скамейке вдоль за-
валинки избы.

Пока пляшут девчата.
Пока разоряется гармонь.

И прочие участники нашего 'похода' разоряются кренделями
ног по вытоптанной площадке перед просторной избою над
илистой рекой, попахивающей тинистой водой, над которой
качается слегка протекающая лодка (отсюда - промокшие
ноги), постукивая цепочкой и уключинами...
Я в жизни дремал очень часто.
И в очень разной обстановке.

39 ИСТОРИЯ КРУПНОГО ПЛАНА

мерно преувеличенной пары усов, то одних крестиков вышив-
ки на вороте чьей-то русской расшитой рубахи, то дальнего
вида деревни, заглатываемой темнотой, то снова сверхкрупной
голубой кисти шелкового шнура вокруг чьей-то талии, то серь-
ги, запутанной в локон, то румяной щеки...
Интересно, что пяток с лишним лет спустя, [когда я] впервые
взялся за крестьянско-колхозную тему, это живое впечатле-
ние не было мною утеряно. Ухо и шейная складка затылка ку-
лака - размером во весь экран, носище другого - размером в
избу, ручища, беспомощно-сонно повисшая над жбаном ква-
су, кузнечик, по масштабу равный косилке, - беспрестанно
вплетались в сарабанду пейзажей и жанровых деревенских кар-
тин фильма 'Старое и новое' [...]
Последнее - и, пожалуй, самое узко-пластически к тому же и
чисто орнаментное - зрительное впечатление я испытал в ус-
ловиях разреженно-горного воздуха Алма-Аты, когда перед
переутомленными глазами (или в мозгу?) внезапно разорвалась
целостность зрительного поля, часть которого (нижняя слева)
'пошла' яркими зигзагами - веером из резко-белых, темно-
синих и густо-коричневых полос.
По цветовой гамме и рисунку совершенно в стиле росписей
перуанской керамики, так поражающей своим рисунком имен-
но потому, что в степени ее графической и цветовой застили-
зованности совершенно невозможно ухватить источники внеш-
них впечатлений, их породивших...
Пусть исходно зрительная, пусть производственно отправная
(законы плетения, орнаментально перенесенные на округлую
форму сосудов) - все равно вне помноженности на зритель-
ные 'сдвиги' в видениях сумеречных состояний никогда не
могла бы осуществиться подобная причудливость орнамен-
тальных форм.

Здесь - на низшей ступени - как везде на всевозрастающих
стадиях культурного повышения - всюду и всегда мы нахо-
дим это сплетенное соединение двух форм видения и воспри-
ятия - отражения действительности, преломленной через со-
знание, и отражения ее же через призму чувственного мышле-
ния.

На низших ступенях развития [это проявляется] примитивно и
непосредственно - в самом изображении и ранних стилиза-
ционных попытках оформления изображенного; на более вы-
соких - более изысканно, вплетая ту же органическую дву-

единость восприятия во все усложняющиеся проблемы фор-
мы, вплоть до той стадии, когда отдельные случайные появле-
ния формальных разрешений и 'открытий' синтезируются в
индивидуальные манеры стиля и даже раскрываются как сла-
гающие элементы учения о методе искусства и [элементы] са-
мого метода искусств.

Вот и главное

Есть чудные русские выражения:

'Хорошо, кому не для себя',
'Как сказать, чего не знаешь',
'Вот и главное'.
Самое хорошее из них,
самое удобное, конечно, 'вот и главное'.
Оно пригодно для всех случаев жизни.
Для тех случаев жизни, когда надо поддержать разговор, ни-
чего при этом не говоря.

Такого же типа знаменитый отзыв Авраама Линкольна на од-
ной книге:

'Для тех, кто любит такие книги, эта книга окажется такою,
какие они любят'.

Разговор на 'вот и главное' строится совершенно так же.
Он очень удобен.

Особенно удобен в период гражданской войны, откуда я занес
его к себе в жизнь, наравне с умением быстро заматывать об-
мотки, надевать портянки и [с] полным пренебрежением к при-
митивному даже комфорту.

'Вот советская власть, - говорит, хитро щурясь, рыжий му-
жичишка, - а соли-то нема? А?'
'Вот и главное', - деловито произносишь в ответ.
'Говорят, белые копошатся на юге', - говорит другой с наив-
ным видом, а сам краем глаза следит за тобой.
'Вот и главное', - произносишь со вздохом.
'Плохо вы жизнь нашу знаете, что на окопы ваши нас отрыва-
ете, когда косить надобно'.
'Вот и главное', - говоришь сокрушенно.
Чем более скользкое замечание, чем более провокационный
вопрос, тем более сокрушенное, сочувственное или деловитое
'вот и главное' в ответ.

Испробуйте сами, и вы, конечно, согласитесь со мною.
'Вот и главное' заходит в мой обиход в городе Холме.
Город Холм прорезает широкая река. Ловать. Вдоль реки Ло-
вать строятся позиции, роются окопы. Здесь проходит глубо-
кий тыл.

Такой глубокий, что строить здесь укрепления надо по гораз-
до более глубоким мотивам, нежели стратегическим.
Как всякая добрая русская река, Ловать имеет два берега.
Один - высокий, другой - низкий.
Учебники географии ставят это явление природы в связь с вра-
щением земли.

Вода, дескать, отстает и не может угнаться за опережающим
ее высоким берегом.

Совсем в стиле братца Месяца, идущего навестить сестру свою
Красное Солнышко.

Низкий берег - след реки, неустанно спешащей за высоким бе-
регом.

Это, видимо, типично русская речная черта.
На берегах Колорадо я этого не замечал.
Впрочем, там реки так торопятся просверлить свое дно в глу-
бину между отвесными скалами, что им совершенно некогда
заботиться о разнице высот обоих берегов.
В Большом Каньоне оба берега необъятно высоки, если счи-
тать из глубины проевшейся ущельем реки,
и совершенно плоски, если считаться с общей поверхностью
пустыни, над которой они не поднимаются ни на фут.
На высокий берег реки Ловать ведет вверх бесконечно длин-
ная крутая деревянная лестница.
Лестница поднимается вверх зигзагом с перилами.
По лестнице девушки волокут вверх полные ведра - по два на
коромысле.

Встреча с ведрами здесь вряд ли служит приметой полноты
полноценной жизни. Слишком часто встречаются здесь пол-
ные ведра.

Парням - развлеченье.

Девушке дают дойти до верхней ступеньки.
Затем выворачивают ведра...

Непременно стараясь при этом еще и облить визжащую девицу.
На высоком берегу раскинулось жилье Шеляпиных.
Шеляпиных много, и раскинуто их жилье вдоль всего высоко-
го берега.

43 ВОТ И ГЛАВНОЕ

Шеляпины - это местные богачи.
Мукомолы и лабазники.

Впрочем, есть Шеляпины самые разнообразные.
Городские и деревенские.
Бедные и богатые.
Столбовые и побочные.

Владельцы комфортабельных каменных домов и хозяева дере-
вянных изб из окрестных деревень, занесенных на городскую
окраину.

Через реку живут Красильниковы.
Этих мало.

Одна семья на одном пивоваренном заводе.
Он же производит и квас.

Глава фирмы - молодой Красильников - типично то, во что
вырастают мальчики, в детстве считающиеся 'скверными'.
К двадцати годам он успел 'взять от жизни все'.
Даже попытку в детстве быть изнасилованным местным пред-
водителем дворянства.

Он рассказывает об этом так же горделиво, как и о том, что,
пользуясь инфляцией, сумел очистить от долгов родительское
предприятие.

Он мог и не стараться поддерживать честь фирмы обесценен-
ными бумажками.

Его заводик еще не национализирован.
Но будет, конечно.

Может быть, это задерживает тот факт, что у нас в военном
строительстве работает военный инженер Эглит.
Эглит - упитанный латыш с розово-серым налетом на коже.
Бритоголовый, сероглазый, в мягкой коричневой кожаной кур-
тке с бархатным воротником.
Эглит женат на сестре Красильникова.
У Эглитов - дочь.
Зовут ее 'доча'.

С 'дочиной' мамой живет мой прораб - Саша Строев.
От него я узнал выражение 'Вот и главное'.
Еще имеется дедушка Красильников.
Впрочем, его не очень видно.
Он выжил из ума.

И целыми днями пропадает в сером надворном сортире.
Там он бесцельно растрачивает остатки мужеской силы, глядя
в щелку на играющих на солнце девочек.

Несколько раз в день Красильников или Красильникова бьют
его по рукам крапивой.
Крапива помогает плохо.

Вероятно, даже напротив: поощряет возбуждение.
'Не правда ли, это читается как дислокация для возможного
рассказа или романа?'
Река.

На разных берегах Красильниковы и Шеляпины.
В Холм вступает революция.
Въезжает военное строительство.
У Строева служит Эглит.
Строев спит с женой Эглита.
Эглит об этом знает.

'Вот и главное'...

Уже не помню, когда и где я вычитал забавную мысль о том,
что созидание (собственно творчество) есть прежде всего раз-
деление. Отделение.

Это занятно иллюстрировалось активностью Господа Бога в
течение первой седмицы его беспокойного бытия, когда он из
хаоса лепил Вселенную.
Действительно, от света он отделяет тьму.
От тверди - океан.

И, наконец, от Адама отделяет Еву (из Адама выделяет Еву).
Хаос начинает приобретать некоторый пристойный вид.
Мало того - в него, благодаря этому, вселяется еще и некая
динамическая потребность к новому воссоединению, новому
слиянию того, что вышнею волею было разъято и разделено
надвое.

Наиболее полно осуществить эту тенденцию удается Адаму и Еве.
С наиболее последовательно ощутимыми результатами в виде
Каина, Авеля и Сифа, которые, за исключением пострадавше-
го в нежном возрасте Авеля, восторженно несут опыт родите-
лей в практику потомков.

По мере сил и возможностей пытаясь слиться в единстве, про-
никают друг в друга и другие разъятые противоположности, в
процессе этого творя многообразие явлений природы и прояв-
лений ее сил.

Древний Иегова, который до подобного рода деятельности
носится над первичным Хаосом, не более чем персонифициро-
ванный деятельный агент того, что само происходит с еще бо-
лее на восток удаленным таинственным Дао, которое, соглас-
но китайским поверьям, само раздвоилось на противополож-
ные начала, так же неизменно стремящиеся друг к другу и в
этом стремлении порождающие все явления, процессы и пред-
меты природы.

И есть даже большие подозрения по поводу того, что именно
из среды китайских поверий ведут историю своего происхож-
дения и легенда об Адаме и Еве, и в равной степени пленитель-
ные сказания Платона о сросшихся спинами живых сущест-
вах, в дальнейшем отделенных друг от друга и обреченных ис-
кать подходящую половинку с тем, чтобы завершить круг зем-
ной своей юдоли в образе, так колоритно обозначенном Рабле
под названием зверюги 'о двух спинах' ('la bete a deux dos')...
О равной значительности и необходимости 'раздвоя' не ме-
нее, чем единения, в этом занятном процессе можно найти пре-
лестное доказательство от обратного.
Ужас неразделенности или - что то же - перманентного со-
стояния слитости или сближенности без возможности разой-
тись, чтобы вновь сойтись.

Так или иначе, спросил Барбюса (с которым очень дружил),
неужели и этот рассказ - тоже правдивая история.
Автор рассмеялся и сказал, что, конечно, это выдумка.
Тем лучше! Это оказывается психологическим экскурсом в про-
блему - что было бы со стремлением к единству, если б не было
раздвоя, - решенным здесь на классическом 'примитиве' про-
тивоположностей - мужчине и женщине.
(У Бернарда Шоу есть где-то иронический пассаж по поводу
мечты никогда не расставаться и навечно остаться в объятиях
друг друга - и 'неудобствах', если бы это произошло.)

47 [РАЗДВОЕНИЕ ЕДИНОГО]

И только подумать!
Всего, всего этого могло и не быть!
Ни мучений, ни исканий, ни разочарований, ни спазматичес-
ких моментов творческого восторга!
И все потому, что на даче Огинских в Майоренгофе играл ор-
кестр.

В этот вечер все дико перепились. А потом произошла драка, и
кого-то убили.

Папенька, схватив револьвер, перебежал Морскую улицу во-
дворять порядок.

Но дело обошлось.

49 PRE-NATAL EXPERIENCE

Очень быстро этот интерес охватил и область до-видового
бытия.

Стали интересовать стадии биологического развития, предшес-
твующие стадии человека!

В Петербурге маменька живут на Таврической улице, 9.

Парадное во дворе.

Лифт.

Белый мраморный камин внизу.

Весело трещит в нем огонь.

Для меня здесь всегда зима:

я бываю здесь из года в год только на Рождество.
Камин неизменно весело трещит.
Вверх по лестнице бежит красный мягкий ковер.
Будуар маменьки обит светло-кремовым штофом. По светло-
му фону разбросаны крошечные розовые веночки.
Такие же портьеры.

Ковер - в тон веночкам - блекло-розовый.
Будуар - одновременно спальня.

Это скрывают две портьеры, отделяющие маменькину постель.
Портьеры в таких же веночках.

Много лет спустя - уже студентом, уже на постоянном житье
у маменьки - я здесь хвораю вторичной корью.
Окна завешены.
Сквозь шторы бьет солнце.
Комната погружена в ярко-розовый свет.
Жар ли это?

Не только жар: подкладка у штор тоже розовая. Солнечные
лучи, пробиваясь сквозь подкладку, розовеют.
Таким розовым светом просвечивают руки между пальцами,
когда держишь их против лампы, или закрытые веки, когда по-
ворачиваешь голову к солнцу.

Такой же теплый розовый свет чудится, когда думаешь о девя-
тимесячном блаженстве пребывания в утробе...

51 MONSIEUR, MADAME ET BEBE

Розовый свет комнаты сливается с жаром и бредом болезни.
Спальня бабушки - я помню себя в ней совсем маленьким -
была вся голубая.

Сейчас драпри и мебель из маменькиного будуара доживают
свой век на даче.
Веночков почти не видно.
Обивка стала серой.

Бахрома у кресел местами вырвана, и низ их кажется верхни-
ми челюстями, из которых местами выбиты зубы.
Серый период?

По диванчикам, козеткам, бержеркам - и как их только не на-
зывают! - там и сям разбросаны книжки.
Чаще всего это желтые томики издательства Кальман-Леви.
Книги из библиотеки дамы решительных и независимых взгля-
дов.

пающих в своих жалких мансардах после 'работы', барышень
за утренним шоколадом, барышень за туалетом.
Тут же несколько документальных фотографии - роскошные
кровати с нагло оголенными золочеными амурами с четырех
концов.

Фотоиллюстрации девятисотых годов я люблю с пеленок.
У папеньки были вороха парижских альбомов.
Особенно много - связанных со Всемирной парижской вы-
ставкой 1900 года.

Принцип этих иллюстраций состоял в том, что 'в розницу'
позировавшие фигуры фотографировались в отдельности, а
потом вклеивались вместе в соответствующий подходящий фон.
Иногда это был фотофон. Иногда рисованный.
Это были 'Кулисы кафешантана', и фигурки тогда представ-
ляли собой популярных этуалей в чрезвычайно откровенных
костюмах цариц ночи, кошечек с пушистыми ушками, жокея
или маркиза.

И, конечно, пожарный - le pompier - в наклеенных гигантских усах.

53 MONSIEUR, MADAME ЕТ ВЕВЕ

стные образцы картинок, составленных из вырезанных гравюр.
Этим путем обычно украшались створчатые ширмы или плос-
кие экраны перед каминами.

Девушка просыпается.
Потягивается.
Мечтает.
Вот она моется.

Вот накинула нарядную рубашку.
Вот надевается корсет.
И т. д., и т. д.

Вот она ждет кавалера.
Вот кавалер не пришел.

По принципу вторых альбомов сделаны фотокартинки в 'Les
etapes du vice'.

И что еще более удивительно - что мало что изменилось за
каких-нибудь 30 - 40 лет.

И в золотой резьбе кроватей 'Дома наций' можно увидеть
двоюродных братцев бесстыжих 'бамбино', которые смеялись
вам в детстве с картинок упомянутой книжки.
Впрочем - не совсем.

Исчезли корсеты и взбитые прически с валиком над лбом.
Исчезли ослепительные чулки с широкими полосами... попе-
рек.

Но с беспокойством.
С известным волнением.
Даже с... боязнью.

И эти книги старательно запихивались между спинкой и си-
деньем кресел и диванов.

55 MONSIEUR, MADAME ЕТ ВЕВЕ

(Прорезные рисунки, части которых сдерживались друг с дру-
гом посредством системы тоненьких лямочек. Сколько таких
узоров я калькировал для маменьки из журналов! Сколько поз-
же сам комбинировал или сочинял самостоятельно!)
Прятались эти книжки не то от неловкости, не то из страха
перед тем, что было в них,

В книжках этих было чем напугать.
Это были - 'Сад пыток' Октава Мирбо и... 'Венера в мехах'
Захер-Мазоха (вторая даже с картинками).
Это были, сколько я помню, первые образчики 'нездоровой
чувственности', попавшие мне в руки.
Крафт-Эбинг попал в эти руки несколько позже.
Но к первым двум книгам у меня осталось до сих пор чувство
болезненной неприязни.

Иногда я думаю о том, почему я никогда не играю в азартные
игры.

И мне кажется, что это не от недостатка предрасположения.
Скорее, наоборот.
Иногда 'боишься испугаться'.
Это бывало у меня в детстве.

Я не боялся темноты, но я боялся того, что, проснувшись в тем-
ноте, я могу испугаться!

По той же причине я обхожу кругами область азартных игр.
Я боюсь, что, раз прикоснувшись к ним, я удержу уже знать не
буду.

Я очень хорошо помню, как среди обстановки этого бело-ро-
зового с веночками будуара я лихорадочно следил за бирже-
выми сводками, когда маменьке вздумалось небольшой суммой
'свободных денег' поиграть на бирже...
Мирбо и Мазоха, тянувших к себе, я избегал не зря.
Тревожная струна жестокости была задета во мне еще раньше.
Как странно, - живым впечатлением. Но живым впечатлени-
ем с экрана!

Это была одна из очень ранних, увиденных мною картин. Ве-
роятно, производства Пате.
В доме кузнеца - военный постой.
Эпоха - наполеоновские войны.

Молодая жена кузнеца изменяет мужу с молодым 'ампирным'
сержантом.

Муж узнает.
Ловит сержанта.
Сержант связан.
Брошен на сеновал.
Кузнец раздирает его мундир.
Обнажает плечо.

И... клеймит его плечо раскаленным железом.
Как сейчас помню: голое плечо, громадный железный брус в
мускулистых руках кузнеца с черными баками и белый дым (или
пар), идущий от места ожога.
Сержант падает без чувств.
Кузнец приводит жандармов.

Перед ними - человек без сознания с оголенным плечом.
На плече... клеймо каторжника.
Сержант схвачен как беглый.
Его водворяют обратно в Тулон.
Финал был героико-сентиментальный.
Горит кузница.

Бывший сержант спасает жену кузнеца.
В ожогах исчезает 'позорное клеймо'.
Когда горит кузница? Много лет спустя?
Кого спасает сержант: самого кузнеца или только жену?
Кто милует каторжника?
Ничего не помню.

Но сцена клеймения до сих пор стоит неизгладимо в памяти.
В детстве она меня мучила кошмарами.
Представлялась мне ночью.
То я видел себя сержантом.
То кузнецом.

Хватался за собственное плечо.
Иногда оно мне казалось собственным.
Иногда чужим.

57 MONSIEUR, MADAME ЕТ ВЕВЕ

Не забудем, однако, и того, что детство мое проходит в Риге в
разгар событий пятого года.

И есть сколько угодно более страшных и жестоких впечатле-
ний вокруг - разгул реакции и репрессий Меллер-Закомель-
ских и иже с ними.

Не забудем этого тем более, что в картинах моих жестокость
неразрывно сплетена с темой социальной несправедливости и
восстания против нее...

'Monsieur, madame et bebe'.

Вот еще одно заглавие книги, очень популярной в эти же годы.
Но тут уж простите!

Этой книги я не только не читал и не видел, но даже не знаю, о
чем она.

Знал я ее только по заглавию.

Этим заглавием мне захотелось отбить запись некоторых моих
настроений, что мучают меня последние дни.
Уж очень оно к ним подходит!

Но, конечно, как всегда, название книги потянуло за собою
окружение книг, из которого оно вырывается.
Книги потянули за собой столики и кресла, по которым они
были разбросаны.
Под кресла раскатились ковры.
По бокам прочертились окна.
Окна завесились шторами.
Сквозь шторы засияло солнце.

И целое погрузилось в розовую теплую мглу воспоминаний.
Розовый свет среди затянутых занавесок вызвал к жизни об-
раз материнского лона.

И как ни странно - только именно это, да заглавие - 'Mon-
sieur, madame et bebe' - оказываются точно к месту о том, о
чем я хотел написать.

пафос - это когда все составляющие элементы находятся в со-
стоянии экстаза.

59 MONSIEUR, MADAME ЕТ ВЕВЕ

NB. Неизменяемость расстояния может быть грубо примитив-
ной - буквальной. Но 'верным' решением здесь будет, конеч-
но, динамически постоянное расстояние: то есть некоторое
неизменное среднее между меняющимися физическими интер-
валами.

Для анализа путь первый.

Для 'сочинения' отсюда путь второй: правильно 'обозвать',
а затем 'развернуть' формулу в конструкцию.
Верно 'обозвать' можно, только точно почувствовав, точно
пережив и т. д. и т. д.

И верность данного прочтения (да и самого приема чтения)
подтверждается на каждом шагу.

В пафосе действительно каждый элемент характеризуется тем,
что он в состоянии исступления.

< '...пафос - это то, что заставляет зрителя вскакивать с кре-
сел. Это то, что заставляет его срываться с места. Это то, что
заставляет его рукоплескать, кричать. Это то, что заставляет
заблестеть восторгом его глаза, прежде чем на них проступят
слезы восторга. Одним словом, все то, что заставляет зрителя
'выходит' из себя'.

Пользуясь более красивыми словами, мы могли бы сказать, что
воздействие пафоса произведения состоит в том, чтобы при-
водить зрителя в экстаз. Нового такая формулировка не при-
бавит ничего, ибо тремя строками выше сказано точно то же

самое, так как ex-stasis (из состояния) означает дословно то
же самое, что наше 'выйти из себя' или 'выйти из обычного
состояния'.

Все приведенные признаки строго следуют этой формуле. Си-
дящий - встал. Стоящий - вскочил. Неподвижный - задви-
гался. Молчавший - закричал. Тусклое - заблестело. Сухое -
увлажнилось. В каждом случае произошел 'выход из состоя-
ния', 'выход из себя'.

Но мало этого: 'выход из себя' не есть 'выход в ничто'. Вы-
ход из себя неизбежно есть и переход в нечто другое, в нечто
иное по качеству, в нечто противоположное предыдущему (не-
подвижное - в подвижное, беззвучное - в звучащее и т. д.).
Таким образом, уже из самого поверхностного описания эк-
статического эффекта, который производит пафосное постро-
ение, само собой явствует, каким основным признаком долж-
но обладать построение в пафосной композиции.
В этом строе по всем его признакам должно быть соблюдено
условие 'выхода из себя' и непрестанного перехода в иное
качество.>

Однако это только часть проблемы - наиболее мне нужной -
'оперативной'.

Свою 'систему эстетики', которую я, может быть, когда-ни-
будь и соберу, я назову эстетикой оперативной.
Как делать.

Как 'делать' пафос - ясно.

Но полная картина экстаза требует еще и отчетливости, ска-
жем, в вопросе того, каким психологическим состоянием яв-
ляется экстаз.

Достаточно правильно назвать процесс поведения, связанного
с экстазом, чтобы сейчас же найти если не полный ответ, то
совершенно точное указание, в каком направлении искать.
Мы непременно говорим- 'погружение' в экстаз, 'погру-
зиться' в экстаз.

И это несмотря на чувство 'воз-несения' и 'вос-хищения',
которое наполняет самого экстатика.
Конечно, одного орфографического анализа здесь недостаточ-
но.

И чтобы понять, насколько исчерпывающе точно глагольное,
сопутствующее экстазу процессуально динамическое обозна-
чение, нужно сперва сделать громадный объезд через творе-
ния великих мастеров 'самопогружения' в экстаз.

61 MONSIEUR, MADAME ЕТ ВЕВЕ

На нирвану и истолкование ее как психического состояния
возврата в утробное состояние я натыкаюсь довольно быстро.
Время уходит, скорее, на всесторонность рассмотрения, чем
на освоение самого феномена.
Спасибо и психоаналитикам на этом пути.
Здесь и ключ, который держит к прочтению явления глагол
'погрузиться'.

Здесь же ключ к правильному прочтению самого глагола!
Возврат в утробное состояние!

Вот где основа психической картины самоощущения в экстазе.
Однако в экстазе интересно не инертное безжизненное состо-
яние.

А интересен момент... 'озарения'.
Значит, не длительность 'пребывания'.
Но вспышка свершения.
Становления.

Экстаз очень быстро формулируется как соучастие в мгнове-
нии 'становления' так, как его понимает диалектика: момент
перехода количества в качество, момент возникновения (ощу-
щения) единства в многообразии, момент свершения единства
противоположностей.

Где же этот момент в пределах практики отдельной человеко-
единицы?

Та точка, которая в порядке личного опыта включается всей
своей первичной мощью с каждым моментом аналогичных си-
туаций по дальнейшим путям становления и развития челове-
ко-единицы.

Между тем 'озарение' - момент в пределах личного опыта,
конечно, здесь. И именно здесь в одном мгновении 'в момен-
те'... monsieur, madame et bebe.

Пафос очень быстро прочитывается как степень.
Не как нечто эволюционно не связанное с другими менее ин-
тенсивными видами состояния поэтического материала.
Но как органически непрерывное, отличное градусом и неиз-
бежной качественной новизной на определенном уровне ко-
личественной интенсивности.
Отсюда сейчас же выводы.

63 MONSIEUR, MADAME ET BEBE

Но единство массы (например, народа) может выступать по-
степенно, как вывод (а не как взрыв!) из объемистого труда ис-
тории.

Представьте себе все эти три вида съемки, последовательно
приложенные к одному и тому же явлению - взрыву! - и вы
получите полную картину.

Те же клубы дыма, те же разлетающиеся рельсы и балки, те же
облака пыли.

Но ответный взрыв чувств в одном (первом случае) и плавно
воспринимающее созерцание в другом (третьем).
В приемах же и средствах - вопрос степени погруженности,
вопрос степени регресса, вопрос степени возврата к 'нулевой'
точке.

Ортодоксальная форма - как сколок со слоев первобытного
мышления.

'...for I believe that much of a man's character will be found beto-
kened in his backbone. I would rather feel your spine than your
skull, whoever you are...'

65 MONSIEUR, MADAME ET BEBE

Возможно и индивидуально-психологически.
Дорогая мне 'раса де бронсе' - бронзовая раса мексиканско-
го индио - именно такова.

Взрослые и сложившиеся женщины и мужчины, они кажутся
расой отроков и отроковиц в отношении других рас, расой юно-
шества, где юноша еще не утерял первичной женственности, а
девушка - мальчишеского озорства, и оба - одинаковой пре-
лести детскости.

Кирпичами или кубиками?
В серьезное дело или в детские игрушки?
Но чаще я тоскую в инфантильности перезрелого ребенка, не-
лепого и беспомощного, жалкого и ничтожного в столкнове-
нии с жизнью.

'У нас блины сегодня'.
'А к нам солдат пришел'.
'А у нас блины сегодня!'
'А к нам солдат пришел!'

Так долго и упорно друг перед другом выхвастываются двое
мальчишек из старого рассказа.
'У нас блины сегодня!'
'А к нам солдат пришел!'
Хвастаются долго.
Хвастаются упорно.

Пока один не выдерживает и начинает реветь.
Такое хвастовство - типично мальчишеская черта.
А поскольку мы условились вначале, что во мне до сих пор не
умер еще мальчишка,

совершенно неудивительно, что все эти страницы неизменно -
подспудно или явно - не могут не быть полны хвастовства.
На одной странице я хвастаюсь, что у нас блины сегодня.
На другой - тем, что к нам солдат пришел.
Хвастаюсь не только удачами и 'достоинствами',
но совершенно так же невзгодами и изъянами.
Чем только не хвастают люди!
Медалью на груди отца.
Деревянной ногой кузена.

Баками дяди. Бородой дедушки. И стеклянным глазом тети
Нади.

Отрезанным пальцем.
Вырванным зубом.
Вырезанным аппендицитом.

И часто ругательной рецензией не меньше, чем похвальным
отзывом.
Иногда это делается с расчетом.

И тогда это - Том Сойер, хвастающий тем, что его почтили,
заставив красить забор.

И право участия в этом почтенном занятии будет им дорого
продаваться ораве завистливо глядящих ротозеев-сверстников.
Иногда - от ужасной внутренней необходимости посредством
бахвальства отогнать от себя призрак собственной неполно-
ценности, у большинства из нас только ожидающий случая вце-
питься нам в душу строем мелких зубов из целлулоида, какие
бывают на меховых горжетках.

А Никита на... горжетку'.

Это было настолько похоже, что он даже не смог разозлиться,
хотя это, конечно, и очень обидно.
Утесова я в свое время 'срезал' перевертышем.
Он как-то сказал:

'Эйзенштейн - половой мистик'.

'Лучше быть половым мистиком, чем мистичковым... поло-
вым', - гласил (и к собственному моему удивлению) мгновен-
ный ответ.

69 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

Самым роскошным предложением было, пожалуй, самое пер-
вое из них.

У нас появился необычайно высокий худощавый спортивного
склада мужчина.

Шеф пропаганды швейцарской фирмы 'Нэстле' (молочные
продукты), и [его] основная специальность - сгущенное мо-
локо.

Он накануне видел 'Старое и новое' и говорит, что никогда
прежде на экране не видел такого проникновенного ощущения
стихии молока.

Этим отделом ведал угрюмый и смертельно скучный товарищ.
Ему в порядке совместительства вручена и продажа наших
фильмов.

В коммерческой судьбе наших фильмов он барахтается совер-
шенно беспомощно... хотя в своем деле, кажется, ему принад-
лежит заслуга изобличения одной из самых злостных и неожи-
данных форм вредительства.
Так или иначе - дело в следующем.
Суеверие давно упразднено в нашей стране и в лучах материа-
листического мировоззрения давно растворилось и отошло в
далекое и недоброе прошлое.

Однако это не имеет ничего общего с интересами экспортной
коммерции.

И если есть народы и нации, которые полагают, что семь умень-
шающихся по размеру слоников из камня даже такой матери-
алистически настроенной страны, как наша, способны им при-
носить цветочки буржуазного счастья, то почему же отказы-
вать им в этом и не экспортировать подобные 'porte-bon-

В утлых трюмах флотилий Совторгфлота развозятся по стра-
нам мира.

А вредные слоники... не продаются.
В чем дело?

Не продаются, да и только.
Сперва их не берут покупатели в магазинах.
Потом перестают брать сами магазины.
И, наконец, от них отказываются и магазинные поставщики.
Может быть, их не берут, потому что они советские?
Но на них, кажется, даже нет национальной марки!
Может быть, они не приносят счастья?
Но их не берут, даже не проверив наличия или отсутствия у
них чудодейственной силы.
Просто не берут.

В то же время рядом, с тех же полок сотнями комплектов рас-
ходятся семерки слонов голландских и немецких, мейсенских
и - копенгагенских...
Что за чертовщина?

Горы точеных слоников растут и множатся.
Запружают собою пакгаузы и склады.
Хоть мостовые ими мости!
И вдруг выясняется, в чем дело.
Дело в хоботах.

Как оказывается, счастье приносят только слоники, снабжен-
ные хоботом, лихо... задранным кверху!
Грустно опущенный книзу - ни радости, ни счастья не прино-
сит...

А советский экспортный слоник упорно вывозится с хоботом
книзу.

71 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

успешно побивает на мировых рынках слонов голландских и
копенгагенских, мейсенских и дрезденских!
Калибр боевых слонов эпохи нашествия Тамерлана уменьшил-
ся, но агрессивность между слонами прежняя...
В один прекрасный день товарищ, торгующий алмазами, мне
передает официальное предложение.
Я считаюсь специалистом по историческим полотнам.
Исполняется сто лет независимости... Бельгии.
И бельгийское правительство желало бы видеть юбилейный
фильм своего столетия выполненным моими руками.
После этого меня, конечно, уже гораздо меньше удивляет -
чем могло бы без этого! - приглашение приехать в... Венесуэ-
лу и снять тоже юбилейный фильм славной памяти борца за
независимость Южной Америки - Боливара.
Интересно, что в Лондоне, через Грирсона, мне делается пред-
ложение от Колониального управления империи.
Предлагается снять... Африку.

Единственное требование - показать, как колониальное вла-
дычество Англии способствует культурному росту и благосос-
тоянию негров!!!

У Грирсона хватает такта не передать мне это предложение!
Я узнаю о нем позже и сожалею о том, что у Грирсона оказа-
лось больше такта, чем... чувства юмора: помилуй бог, что бы я
отколол в ответ на эдакое предложение!
Когда я сижу значительно позже на границе в Нуэво-Ларедо,
как между двух стульев, между Мексикой и Соединенными
Штатами Америки, куда меня не впускают обратно в течение
целых шести недель, я получаю предложение снимать исто-
рию... штата Техас с заверением, что местные владельцы ранчо
мне предоставят сколько угодно лошадей.
(Об этом, 'к слову', я подробно рассказываю в другом мес-
те - в порядке 'отступления' в моей 'парижской эпопее'.)
Первой темой, предложенной мне в Голливуде, было 'Муче-
ничество отцов-миссионеров ордена св. Иисуса от руки крас-
нокожих в Северной Америке', последними темами - 'Еврей
Зюсс' и 'Возвращение' Ремарка.
Дальше разговоров дело не пошло.
Гак же как и с 'Гранд-отелем', и 'Жизнью Золя', на которые
меня уговаривал 'Парамаунт' еще в Париже при подписании
контракта.

В Париже же ко мне тайно, через третьи руки (одного из юве-

'Федор Иванович очень волнуется перед работой в кино и хо-
тел бы попробовать все-таки с русским...'.
Фильм ставит в дальнейшем Пабст, и Федор Иванович здесь на
экране столь же неубедителен, сколь великолепен он в этой
роли на театре.

В Юкатан, в Мериду, в разгар съемок 'Que viva Mexico!' при-
ходит предложение моего бывшего супервайзера у 'Парама-
унта' снимать с ним 'Ким' Киплинга в... Индии!
Бедный мистер Бахман, вероятно, никогда не слышал о такой
вещи, именуемой визой, или о джентльмене, занимающем пост
вице-короля Индии.

Этот курьез вызывает в памяти другой курьез.
В Берлине жил наш приятель Яша Шатцов.
В качестве герра Шатцова он представительствует в фирме
съемочных аппаратов 'Дебри' на всю Европу.
С Шатцовым осенью 1929 года мы совершенно серьезно деба-
тируем вопрос о фильме для... собак.
Его это интересует - а инициатива в этом деле его -- с ком-
мерческой стороны, принимая во внимание пламенную любовь
и берлинок, и берлинцев к собакам и колоссальный собачий
процент населения города Берлина.
Если одно из самых живописных кладбищ Парижа - собачье
кладбище в Отей, то почему бы Берлину не иметь своего пре-
лестно обставленного собачьего кинематографа?!!
Меня мысль, конечно, занимает под углом зрения чисто реф-
лекторной проверки целого ряда кинематографических элемен-
тов. (Степень суггестивности, вопросы темпа, ритма, 'образа',
отделенного от нашей привычной системы мышления и пред-
ставления и т. д.)

Проект, конечно, остается проектом и идет не дальше двух раз-
говоров: [одного] в чудной домашней бильярдной Шатцова и
одного в каком-то из ночных кабаков Вестена.
Куда бы, казалось, дальше?

Однако это оказывается не самым неожиданным и смешным,
что может быть предложено человеку, работающему на кино.

73 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

Венец всех предложений подносится мне весной 1930 года по-
этом Жаном К. в Париже.

Виконт де Н. прямой потомок знаменитого маркиза де С. Не
то по дамской линии, не то по мужской.
И отель виконта буквально затоплен изданиями творений свет-
лой памяти маркиза, его предка.

Впрочем, память о маркизе отнюдь не светлая, а совсем даже
вовсе наоборот. Она очень мрачная.
И виконт поставил себе целью... реабилитировать память сво-
его знаменитого и славного предка.
Поэтому гостиные и будуары особняка виконта утопают в из-
даниях 'Жюстины' и 'Жюльетты', 'Философии в будуаре'
и бесчисленных 'Ночей Содома'.

Среди них бесшумно, как полагается в хороших домах, снуют
горничные в белых фартучках и крахмальных наколках и на
ходу краем глаза, вероятно, ловят строчку-другую поразитель-
ного текста, набранного гигантским прозрачным шрифтом со-
временных роскошных изданий.

Содержание этих строк потом взволнованно комментируется
на кухне. И я так и вижу гладко выбритого лакея с чуть-чуть
синеватыми щеками, пронзительно роняющего в ответ на вы-
крики кухарок и судомоек: 'Ну это что!.. Вот у нас в дерев-
не...'

Кстати, с одним таким томиком у меня был немалый курьез во
время поездки по зарубежным странам.
К моменту отъезда, в 1929 году, на вокзал мне принесла пре-
лестная бывшая опереточная актриса Ртищева крошечную ко-
робочку - 'в дорогу'.

Ну а самая рискованная была такою, что никакому описанию,
конечно, не поддается.

Интересно, что этот малопотребный требничек (breviaire) объ-
ездил со мною где-то на дне сменяющихся чемоданов чуть ли
не весь маршрут странствий по Америкам и Европам, но был
вторично обнаружен мною только в... Столбцах, в тот самый
момент, когда я его увидел в руках нашего таможенного чи-
новника.

Можете себе представить, как я похолодел.
Но свершилось чудо: странички книги услужливо слиплись как
раз по обе стороны каждой из гравюрок и, заключенные в эти
как бы конвертики, как автор их когда-то между стенами Бас-
тилии^, они абсолютно благополучно проскочили сквозь поле
зрения носителя недреманного ока, чьи пальцы старательно
листали книжечку.

В описаниях парижских моих похождений есть отступление на
тему о чуде 'маленькой святой' - св. Терезы де Лизьё.
Там описано, как 'маленькая святая' нас услужливо выручи-
ла бензином.

Хотя его 'Анатоль Франс в халате', написанный под 'Бальза-
ка в туфлях' Леона Гозлана - одна из самых очаровательных
книг, способных попасть в руки читателя.
Я не согласен с сущностью оценки ее, данной этому творению
Бруссона кем-то из французов, хотя сама оценка блистатель-
на по образности и стилю. Цитирую по памяти:

'...Одному человеку было поручено выносить ночные горшки
другого. Вместо этого он бережно копил их содержимое. А
затем, разбавив собственной мочой, опубликовал. Вот что та-
кое 'Анатоль Франс в халате' господина Бруссона...'
'Путешествие в Буэнос-Айрес' гораздо слабее, но в графе
зигзагов моей биографии оно играет такую существенную роль,
что я на нем задерживаюсь в другом месте очень обстоятельно.
Менее, конечно, известен сборник маленьких новелл Бруссо-
на. И, кстати сказать, они ничем особенного внимания и не за-
служивают.

Мэтра с позором выгоняют на улицу... Сколько мудрой горечи
в этом апокрифе, несомненно к Бруссону перешедшем от соб-
ственного мэтра...

Знаменитый предок в этом не нуждается.
Раскинутые по отелю его увражи говорят за себя.
Славный предок, конечно, - маркиз де Сад.
Правда, очень может статься, что он только духовный предок
виконта, а сам виконт в действительной жизни носит другой
титул.

Однако история этого содружества требует нескольких всту-
пительных объяснительных строк.
Некоторые любители завещают свои скелеты ученым учреж-
дениям.

'С научной целью'.

Другие - большая часть - с целью меркантильной: скелет 'за-
гоняется' за соответствующую мзду при жизни, деньги про-
живаются, а чаще, ввиду скудости оплаты, пропиваются; пос-
ле смерти за продавца отдуваются его собственные кости, вмес-
то уютного пребывания в земле обреченные стоять в стеклян-
ном шкафу с тоненькими проволочками и пружинками, скреп-
ляющими отдельные костяшки и косточки в отменно препари-
рованный скелет.

Но в основе того и другого импульса, конечно, третий.
Экс-ги-би-ци-о-низм!

Пусть в очень неожиданной и своеобразной форме - эксги-
биционизм.

77 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

И в такой уж степени, что дальше ехать некуда.
Эксгибиционизм до мозга... костей.
Буквально.

'Звезда' однажды угощал ужином очаровательную подругу.
Проговорив весь ужин только о себе, к десерту он опомнился
и снисходительно и благосклонно, внимательно и участливо
сказал, наклоняясь к своей маленькой подруге:

'Я все говорил о себе.
Поговорим теперь о вас:

Что бы обо мне думаете?'

Мой монолог не нарушается ничьим присутствием.
Воспользуемся же этим.
Злоупотребим!

И двинемся бесстыдно дальше.

79 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

Потом после общего сверхпризнания, сменившего 'верх пре-
зрения' к психоанализу, 'мода' внезапно обрывается.
Очень немногое отложилось в методику лечения, еще мень-
шее - в общий вклад в науку о внутренней психической жизни
человека, а из области приложения к вопросам, касающимся
искусства, эта тема выпадает почти вовсе.
В 1932 году закрылось Венское психоаналитическое издатель-
ство, и в массовой распродаже разбрелись запасы соответству-
ющей литературы.

дий, предшествующих маленькому счастливому 'парадизу'
индивидуально-эротического блаженства, в пределах, отведен-
ных 'человеческой особи'.

О 'Потемкине', не кичась, можно сказать, что видали его мно-
гие миллионы зрителей.

Самых разнообразных национальностей, рас, частей Земного
шара.

У многих, вероятно, перехватывало горло в сцене траура над
трупом Вакулинчука. Но, вероятно, никто из этих миллионов
не усмотрел и не запомнил крошечного монтажного куска в
несколько клеток в этой самой сцене.
Собственно, не в ней, а в той сцене, когда траур сменяется гне-
вом и народная ярость прорывается гневным митингом про-
теста вокруг палатки.

'Взрыв' в искусстве, особенно 'патетический' взрыв чувств,
строится совершенно по такой же формуле, как взрыв в об-
ласти взрывчатых веществ. Когда-то я изучал это в школе пра-
порщиков инженерных войск по классу 'минное дело'.
Как там, так и здесь сперва усиленно нагнетается напряжение.
(Конечно, различны сами средства, и никак не общая схема!)
Затем - разрываются сдерживающие рамки. И толчок разме-
тает мириады осколков.

81 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

сюль - детонатор, одинаково необходимый как в тыльной час-
ти винтовочного патрона, так и в пачке пироксилиновых ша-
шек, подвешенных к ферме железнодорожного моста.
Такие куски есть в 'Потемкине' везде.
В начале 'лестницы' - это крупно врезанный титр со словом -
ВДРУГ! - потом сразу же подхваченный 'толчково' смонти-
рованным из трех коротких ('клеточных') кусков мотанием
одной головы в три размера.

(Кстати сказать, это - крупный план Оли Ивановой, первой
жены Гриши Александрова!)

именно в этом куске молодой парень в пароксизме ярости раз-
дирает на себе рубашку.

Кусок этот как кульминационный акцент помещен в нужной
точке между ярящимся студентом и взлетающими, уже взле-
тевшими и сотрясающимися в воздухе кулаками. (В записи кад-
ров по фильму 'Потемкин' этот кусок значится в третьей час-
ти под номером 761.)

Гнев народа на набережной 'взрывается' в гнев митинга мат-
росов на палубе, и сейчас взовьется красный флаг над 'По-
темкиным'.
Однако меня сейчас здесь занимает не вьющийся флаг, а кусок

раздираемой рубахи.

Первый случай почти не помню. А главное, помню все, что угод-
но, кроме главного - ощущения боли и... самой провинности,
за которую драли.

Я был очень маленьким, но все детали 'окружения' остались в
памяти очень ярко.

На первом месте 'крупным планом' зеленые суконные обшлага
и петлицы Озолса - папенькиного курьера, державшего меня
за ноги. (Я лежал вдоль скамейки 'пюпитра', недавно мне по-
даренного.)

83 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

Озолс лазил над верхушкой платяного шкафа, где было соору-
жено странное подобие крольчатника с бесчисленными квад-
ратными гнездами.

Новейшее сооружение этого типа, выгодно (нет, не выгодно!)
отличающееся от него своим размером, но дающее полное
представление об общем его характере, это - гостиница 'Мос-
ква', обезобразившая поэтический Охотный ряд Грибковых и
прочих маринадников, которых в пору нэпа я еще застал в
Москве наискосок от Иверских ворот и Иверской же чудо-
творной (здесь особенно бойко торговали с рук всем, чем угод-
но, от спичек и подвязок до детских кукол и кокаина).
Каждая ячейка сооружения - а ячеек было не то двадцать че-
тыре, не то тридцать шесть, не то сорок восемь - вмещала от-
дельно помещенную пару лакированных черных ботинок.
Папенька носил только черные тупоносые лаковые ботинки.
Иных - не признавал.

И имел громадный набор их 'на все случаи жизни'.
К ботинкам имелся реестр, где отмечались особые приметы:

'новые', 'старые', 'с царапиной'.
От времени до времени ботинкам делался смотр и проверка.
Тогда Озолс скользил вниз и вверх, широко раскрыв дверцы
этого ботиночного гаража.
Сейчас эти же руки держат меня.

Где-то на пороге между коридором и столовой (экзекуция про-
исходит в столовой) шепчутся кухарка Саломея и горничная
Минна, допущенные сюда, вероятно, для моего морального
унижения.

Имена Саломея и Минна настолько плотно связались у меня в
памяти с услужающим персоналом, что на долгие годы 'Мин-
на фон Барнхельм' Лессинга была для меня неотрывна от шпи-
ната с яйцами и куриными 'штучками' (так дома называли блю-
до, состоящее из куриных желудочков и сердечек).
С 'Саломеей' было еще хуже: стоило немалых трудов изоли-
ровать творение Уайльда и рисунки Бердслея (я где-то недавно
вычитал о ненависти Обрея к Оскару, выразившейся будто бы
в том, что иллюстрации к 'Саломее' были им сделаны... паро-
дийно!) от образа нашей поджарой кухонной чародейки.
Второй раз меня секли немножко позже, но тоже в дошколь-
ном возрасте и с гораздо меньшей помпой.
Помню здесь 'половинное заголение' - были спущены толь-
ко верхние штанишки.

Помню и 'орудие' - втрое сложенный ремешок, на котором
в обычное время водили гулять мою собачонку - крошечного
пса Тойку- модной в те годы породы той-терьеров ('игру-
шечных' терьеров).
Экзекутором была маменька.
А эффекта не было вовсе никакого.
Я нагло обсмеял всю церемонию, хотя как раз за наглость и
должен был подвергнуться коррекции.
Я безбожно нахамил своей француженке (или англичанке?) во
время прогулки по Стрелковому саду.
Итонским мальчикам хуже.

Суровая закалка, которую дает эта привилегированная школа
юному джентльмену, в ближайшем прошлом была совершенно
чудовищной.

85 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

Тут же склад... розог.

Розги, хотя, кажется, более номинально, чем практически, до
сих пор в ходу в Итоне.

И внизу в классной комнате, под железными створками одно-
го из незастекленных окон, стоит маленькая деревянная трех-
ступенчатая приступочка.

На нее на коленки ставится покорно перегибающийся наказу-
емый.

При этом, как гласит старинная инструкция, 'между телом и
розгой ничего не должно быть'.

Согласно этой же инструкции после экзекуции родителям на-
казанного на дом посылается счет за выдачу сыну 'школьного
лекарства'.

По-видимому, выдававшаяся здесь медицина была эффектив-
нее, чем та, [к] которой равно неуспешно пытались приобщить
меня папенька и маменька.

И первые впечатления от жестокости были, как сказано, впе-
чатлениями отраженными, книжными.
Впрочем, чисто книжным впечатлениям - роману Октава Мир-
бо (смотрите! и сейчас мне не хочется выписывать самое за-
главие 'Сад пыток', совершенно так же, как я, наоборот, пред-
почитаю писать второе заглавие 'Венера в мехах', а начерта-
ние имени Захер-Мазох требует некоторого преодоления внут-
ренних торможений!) - предшествовали впечатления от кино.
Однако где-то между Октавом Мирбо и несчастной судьбой
французского экранного сержанта слагалась под этим же зна-
ком еще целая цепочка впечатлений.
Вспоминаю три, вероятно особенно острых.
Первое - была заметка из 'Дневника происшествий'.
Вероятно, из 'Петербургской газеты', которую регулярно
получал папенька и в которой я регулярно каждое утро до от-
правки ее в папенькину спальню успевал прочесть ужасающе
бульварный фельетон Брешко-Брешковского.
Заметка касалась зверской расправы группы мясников с кон-
торским сидельцем, не то сообщившим хозяину об их злоупот-
реблениях, не то только пригрозившим это сделать.
Так или иначе, пьяные мясники затащили его в заднюю комна-
ту пустовавшего магазинного помещения.
Раздели. За ноги подвесили к крючку в потолке.
А затем крюком - двусторонним, посредством какого веша-
ют мясные туши, стали клочьями рвать с него кожу.

Чем окончилось 'происшествие' для молодого человека, при-
влекли ли его крики соседей, какую ответственность понесли
'изверги', - этого я ничего не помню.
Я думаю, просто потому, что дальше этого места я заметку вряд
ли читал...

Но повешенный за ноги и крюк мясника с этих пор неотлучно
вписываются в образы, тревожащие меня не столько ночью,
сколько днем.

Внезапно передо мной рисовалась эта картина, и книга, учеб-
ник или лобзик (я в то время занимался еще выпиливанием) ва-
лились из рук.

Я уставлялся в одну точку и видел перед собой пьяных мясни-
ков (особенно неистовствовал один - заводила), подвешенное
тело и страшный крючок.

Интересно отметить, что я при этом никогда 'не видел' крови.
Куски кожи и тела отрывались, как воск, оставляя кровавые
полосы, но не заливаясь кровью.

В дальнейшем это впечатление, вероятно, определило некото-
рое подчеркнутое пристрастие мое к образу св. Себастьяна.
Св. Себастьян этот- сиделец из 'Дневника происшествий',
поставленный с головы на ноги (!), - частый посетитель стра-
ниц моего творчества.

Св. Себастьяном очень часто оформляются мои почти автома-
тические рисунки.

Себастьяном мною назван мученик-пеон из эпизода среди ма-
геев в мексиканской картине, где он мучительно гибнет после
всяческих истязаний, зарытый по плечи в землю, под копыта-
ми коней хасиендадос.

Святыми Себастьянами, на этот раз к тому же пронизанными яв-
ственно бутафорскими стрелами, виснут на тынах пленные тата-
ры перед осажденной Казанью в 'Иване Грозном'. (Впрочем,
этот эпизод имеет еще и свои особые корни, о которых ниже.)
Но прежде чем реализоваться в образы собственного творчест-
ва, воображаемые картины волнующей судьбы сидельца под-
крепляются реальными впечатлениями от целой серии внеш-
них реальных зрительных впечатлений.
Эти впечатления - бесчисленные... обломки 'Пинкертонов',
'Пещеры Лейхтвейса', 'Похождений' Ника Картера или Эй-
тель Кинг.

Кроме как у газетчиков, торговавших этой литературой на каж-
дом углу и в Риге, как полагалось всякому культурному горо-

87 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

ду моего детства,

Витрина была горизонтальной и была повешена низко - на
уровне, не превышающем роста среднего второклассника, -
предусмотрительно и целесообразно!
На этой витрине еженедельно сменялся изысканный набор не-
мецких изданий 'Пинкертонов'.
Газетчики торговали русскими.
Немецкие отличались форматом и яркостью красок.
На первом месте шел Ник Картер.

Другая обложка еще фантастичнее.
Здесь в подземелье целый парк каких-то орудий истязания.
Вдоль стен - ошейники.

Каждый ошейник плотно охватывает шею по пояс обнаженно-
го молодого человека.

Все они аккуратно расчесаны на пробор.
А единственная деталь костюма - брюки - идеально выгла-
жены в складу.

Что-то страшное ожидает этих молодых людей.
Цвет обложки - бледно-сиреневый.
Не отстает от Ника Картера и серия выпусков маленького фор-
мата об энергичной и торопливой женщине-сыщике Эйтель
Кинг.

Вот она успевает накрыть злодеев около муравейников, куда
они головами вниз погружают свои жертвы. Один еще привя-
зан ногами к столбу.

Другой, уже, видимо, переполненный муравьями, лежит при
последнем издыхании в углу картинки.
Вот она вламывается - на этот раз вместе... с пулеметом! -
сквозь потолок операционной залы.
На столе прикрученная ремнями жертва злодеев, и группа их
старательно наносит мелкие ножевые раны на его обнажен-
ный атлетический торс.

Из-под ножей змеятся струйки красной крови...
Эта сцена забавным образом перекликается с полудостовер-
ным рассказом об одноглазом генерале Амаро, одно время при
нас бывшем военным министром.

Мексиканцы очень охотно с самым искренним видом плетут
преувеличения и легендарные рассказы и, вероятно, искренне
верят в то, что они рассказывают!

Так или иначе, генерал Амаро, выходец из пеонов, послужил
прообразом для того мальчика, который видит казнь родного
отца в начале фильма 'Viva Vilia!' и клянется мстить всю жизнь
и подвергнуть помещика той самой смерти, которой он под-
верг своего пеона.

В картине этот мальчик впоследствии вырастает всесильным и
страшным Панчо Вильей.

В действительности так было с генералом Амаро, выдвинув-
шимся в гражданскую войну до высоких командных постов и
расправившимся с хасиендадо, зверски убившим его отца. Го-
ворят, что, поклявшись отомстить, мальчик Амаро вдел себе в

89 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

ухо металлическое кольцо, которое обещал не вынимать, пока
не рассчитается с помещиком.
Убив помещика, он якобы вырвал кольцо.
Находятся люди, которые утверждают, что сейчас еще виден
шрам на ухе Амаро-генерала.

Молодой Фелис увлекся видом старомодного крупнокалибер-
ного пистолета образца 1910 года, который участвовал у нас в
съемках.

Юных Фелис не устоял против соблазна. Однажды пистолет
пропал.

Ревели старухи над убитой девушкой.
Ревели девушки, опасаясь за судьбу юного бронзового Фелиса.
На закате, в косых лучах солнца, привязав веревкой к седлу,
Фелиса, как волчонка, приволокли обратно в хасиенду.
Из виска текла кровь.

Это ударом пистолета сшиб его с ног гордо восседавший на
коне рядом с ним Паолино, чья страшная, изрытая оспой мор-
да с редкими зубами и черными баками казалась сбежавшей с
творений Гойи.

Носитель страшного облика - Паолино - был добрейшей
души человек, по профессии местный брадобрей, но лицо его,
пылавшее азартом погони да еще подрумяненное лучами зака-
та, поистине было страшно.
Избить Ольверу мы не дали.

А через несколько дней 'смазав' депутадо - административ-
ного хозяина округа, нам удалось ежедневно 'получать' бед-
ного Фелиса на съемки.

Это обходилось в несколько добавочных песос сопровождав-
шему его полицейскому.

В праздничные дни Фелиса Ольверу нам не выдавали.
Согласно древнему обычаю, в этот день он наравне с другими
арестантами... прислуживал за столом у местного всесильного
административного магната этого крошечного административ-
ного района.

Этот же депутадо совершенно серьезно предлагал нам через
хозяина нашей хасиенды, если понадобится (а 'газеты все пи-
шут о реализме ваших фильмов, мои сеньоры')... пристрелить
кого-нибудь, выдать нам для этой цели пару-другую преступ-
ников из той же самой тюрьмы, куда позже попал наш друг
Ольвера!

Самое любопытное в том, что преступников этих можно было
бы взять, спокойно 'укокать', и никогда бы это никого бы не
побеспокоило.

91 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

ют тонуть), мы наряжали в особенно драгоценные гребни и
кружевные мантильи и мантоны одну черноокую, сверкающую
плотоядной красотой 'сеньориту' не слишком нравственных
правил.

Сеньорита эта не простая.

И именно с нею связана легендарная (или, быть может, нет?)
сплетня о генерале Амаро.

В один прекрасный день в порыве мнимого великодушия гене-
рал преподнес своей фаворитке новую, только что отстроен-
ную виллу в роскошном загородном парке.
Наша героиня переезжает в свой новый загородный дом.
Жизнь течет по-прежнему.
Те же тайные грешки.

Та же скука, когда по вечерам заняты оба - генерал Амаро и
нелегальный друг сердца.
Тогда - прогулка по парку.
Бесцельные прогулки по дому.
А дальше - вроде как в 'Синей Бороде'.
Маленькая дверь.

Правда, никакого запрета заглядывать в нее.
Да, по-видимому, и вовсе не предусмотрено, что сеньорита не
только заглянет в нее, но вообще ее обнаружит.
Дверь заперта.

Однако нет таких дверей...

И перед глазами оцепеневшей в ужасе сеньориты где-то со-
всем глубоко в подвалах собственного ее дома - идеально обо-
рудованная... операционная зала.
Сверкает кафель.

Блестит набор хирургических инструментов.
Приготовлены хлороформ, резиновые перчатки. Приготовле-
ны белые халаты...

леднему слову хирургической техники и вовсе безболезненно...
ампутировать обе руки, правую и левую, начиная от кисти по
самые плечи!

Я не стал бы присягать на достоверность рассказа о генерале и
его даме, но общая обстановка в этой дивной стране, детали
судьбы бедного Фелиса и фигура депутадо, любезно предла-
гавшего нам для расстрела 'подлинных' арестантов, придают
самой легенде-сплетне удивительный колорит правдоподобия...
(Интересно, что и эпизод с муравьями потом оказался в 'Вива
Вилья!', когда Вилья мажет медом лицо Джозефа Шильдкра-
ута, играющего столь типичного офицера-мерзавца из полу-
аристократической клики мексиканской военщины.)
Глубокий рейд в сторону от 'обложечного' Сан-Франциско в
подлинную сердцевину Мексики мы начали вбок от операци-
онного стола Эйтель Кинг.

К обложкам Эйтель Кинг и Ника Картера может еще примкнуть
другая обложка.
Эту я имел дома.

Она была переплетена в годовом томе 'The boy's own paper'.
И здесь несчастный сиделец мясной давки был изображен в
третьем аспекте: уже не подвешенным за ноги, уже не притя-
нутым железным ошейником к каменной стенке подвала, но
растянутый в лежку какими-то экзотическими дикарями сре-
ди страшных резных деревянных идолов.
Фоном проходили впечатления китайских казней из 'Борьбы
миров' Уэллса, тогда печатавшихся в 'Мире приключений' в
порядке бесплатного приложения к журналу 'Природа и
люди', в эти же годы вносившего в семьи жадных мальчишек
творения Александра Дюма.

Да, пожалуй, еще подробности казни Дамьена, пытавшегося
убить одного из Людовиков, по древним гравюрам, воспроиз-
веденным в большом увраже, касавшемся преступлений и каз-
ней.

Этот увраж я раскопал где-то в книжных шкафах у папеньки,
позади роскошных изданий Горбунова, 'Басен' Крылова и 'Ве-
черов на хуторе близ Диканьки'.

Вместе с 'Историей коммуны' (издания Dayot) этот увраж стал
одним из наиболее интересовавших и интриговавших меня.
Расправа с Дамьеном была представлена во всех деталях.
И особая система ремней и цепей, которыми его притягивали к
койке, с которой ему не давали встать.

93 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'.

И подробности того, как четверо коней никак не могли разо-
драть его на четыре части.

И как надрубали ему жилы с тем, чтобы лошади могли упра-
виться со своей задачей.

И сера, и олово, которые заливали ему в раны, и т. д. и т. д.
Однако наиболее острым впечатлением оставалась растянутая
среди экзотических божков белая фигура молодого англича-
нина - сына колонизатора.

Острота всех этих впечатлений постепенно перестала удовлет-
воряться зрительными представлениями, проносившимися пе-
ред сознанием.

Острота впечатлений начинает заставлять меня воспроизводить
эти сцены.

Товарищи и партнеры в это дело не вовлекаются.
Поэтому стирается грань между объектом и субъектом жес-
токости.

Нет точной 'разверстки' ролей.

И, интересуясь ощущением боли, вынужден боль наносить себе
сам.

ца', строго сохранившие костюмный и нормальный канон двад-
цатых годов прошлого столетия, сохранили и правило, соглас-
но которому профиль фигуры направлялся в острую грань -
ту самую, что в старших братьях этих полешек ложилась под
позвонки 'юного англичанина'.

В других случаях я помню себя подвесившимся 'под Ника Кар-
тера' на крючках бережно снятых качелей, в обычное время
висевших в дверях между столовой и детской.
А иногда, наконец, и висящим... вверх ногами, прикрутившись
к никелированному шару фамильной кровати, перешедшей в
мое владение - в мою комнату!

Очень забавно, что из цикла 'ник-картеровских' видений было
и мое первое эффективное эротическое сновидение.
Это было какое-то странное, очень реально ощутимое казни-
мое существо, схваченное кем-то за косу.
Помню ракурс спины, плеча и головы вполоборота с косою,
высоко вздернутой кверху.

В цирке еще в те времена выступали китайцы, летавшие под
куполом подвешенными за косы и работавшие ловиторами для
остальных членов труппы.

Эти полеты, были, конечно, еще гораздо эффектнее, чем поле-
ты на трапециях, и распластанная в воздухе крестом темно-
синего шелка фигура, порхавшая под почти незримой черной
косой в лучах прожекторов и на фоне 'люксов', была зрели-
щем весьма пленительным.

В это же время меня пленили куплеты Вун-Чхи из 'Гейши',
тоже касавшиеся китайской косы.

95 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

В этом плане школа оставалась маловпечатляющим пустым
местом.

И это оттого, что я был ужасно примерным мальчиком.
Безумно прилежно учившимся.

К излишним 'демократическим' знакомствам не допускавшим-
ся.

Хотя при очень большой пристальности и можно разглядеть
некоторую 'полагающуюся', хотя и очень мимолетную сен-
тиментально окрашенную склонность к одному товарищу, бо-
лее молодому и хрупкому, чем я, и к другому - более сильно-
му, рослому, отменному гимнасту и отчаянному хулигану.
Первый был братом обильного количества сестер, всех - рав-
но как и отец - одного с ним роста, ходивших в одинаковых
ворсистых пелеринах темно-зеленого защитного цвета с цепоч-
ками в виде застежек.

Был он тип отвлеченно-кабинетного склада. Очень бледный
лицом.

Прекрасно учившийся, особенно по сложным разделам мате-
матики, и [разбиравшийся] в таких витиеватых проблемах исто-

Единственное светлое воспоминание о 'херр Энгельсе' было
то, что именно от него я узнал, кажется, первые два образца
неизменяемых 'перевертышей' на немецком языке, когда я
заинтересовался игрою слов.

97 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

Я потом дразнил Эдмунда тем, что он вписал в партитуру не
только зрительные впечатления с экрана, но и стук водопро-
водчиков.

Партитура давала полное основание так о ней выражаться!
В ней же был и 'трюк' с обратной музыкой.
Дело в том, что картина начинается с полусимволических кад-
ров свержения самодержавия, представленного в виде опро-
кидывания памятника Александру III, что восседал рядом с
храмом Христа Спасителя.

(Сейчас и памятника, и храма давным-давно уже нет на месте,
а орлы с подножия трона много лет вверх тормашками валя-
лись внутри ограды сквера перед Музеем им. Пушкина.)
Для этого из папье-маше был в 1927 году воссоздан в натураль-
ную величину памятник, очень забавно разваливавшийся и оп-
рокидывавшийся по частям.

Это 'распадение' памятника было одновременно же снято и
'обратной съемкой': кресло с безруким и безногим торсом
задом взлетало на пьедестал. К нему слетались руки, ноги, ски-
петр и держава. Тупо глядя перед собою, вновь нерушимо вос-
седала фигура Александра III.

Зрительно сцена имела большой успех. Обратные съемки всег-
да очень развлекательны, и где-то я вспоминаю о том, как со-
чно и густо этим приемом пользовались первые старые коми-
ческие фильмы.

В остальном мой хромой учитель гимнастики кончил плохо.
Должен сознаться, что, к большому моему удовольствию, он
оказался не более не менее, как фельдфебелем германской во-
енной службы, и помимо преподавания гимнастики имел в Риге
целый ряд побочных занятий информационного порядка.
С начала войны 1914 года господин Энгельс оказался изъятым
из гимнастического и прочего обихода.

В отношениях с Рейхертом были все предпосылки к настоящей
дружбе, если судить хотя бы по тому, сколько раз мы с ним
совершенно неистово ссорились.

Однако дружбе, конечно, развиться довольно сложно, если
общение ограничивается часами в школе да разговорами по
пути домой и у подъездов.

Принимать у себя дома 'дурного мальчика' мне не разреша-
лось, а тем более принимать участие в похождениях группы
мальчуганов, где он был одним из 'заводил'.
Между тем эти развлечения были как раз такого порядка, ко-
торые меня особенно привлекали и к участию в которых он меня
неизменно звал накануне весенних воскресений.
Ребята, разбившись на две шайки, играли по воскресеньям во
враждующих разбойников, неизменно для этого выезжая за
город в чудесное предместье на берегу озера Штинтзее, в ро-
скошных сосновых лесах того, что тогда называлось Кайзер-
вальд (Царский парк).

Иногда и я с фрейлейн и моими товарищами из 'хороших се-
мейств' с бутербродами и пирожными чинно и благовоспитан-
но выезжали туда на пикники.

Сейчас эта местность называется 'Межа парк', и в ней сосре-
доточены лучшие загородные дома жителей Риги.
Игра в разбойников состояла в том, что члены одной шайки
ловили членов другой и пойманные беспощадно 'вешались'.

99 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'.

И далеко не доказано, что это было наиболее правильным спо-
собом воспитания.

Из 'реконструкций' обложек Ника Картера очень смутно пом-
ню только один, кажется единственный, случай.
Было это в Бильдерлингсгофе на Рижском взморье или даже
еще дальше - в Буллене, где была дача родителей моего при-
ятеля барона Тизенгаузена.

При даче был еще маленький домик, кажется прачечная с ка-
кими-то котлами и трубами.

Среди труб и котлов в 'моей постановке' двигался в кепке об-
наженный по пояс сын барона, изображая, кажется, пленника
какого-то жестокосердного злодея, вынужденного 'из-под
палки' печатать фальшивые ассигнации.
Игры, однако, никакой не получилось, так как, раз восстано-
вив абрис, относительно схожий с описанной выше сиреневой
обложкой, я абсолютно удовлетворился видом самой сцены, в
сюжет же изображенной на обложке истории я никогда не
только не вчитывался, но вообще ее не читал!
И этим я уже касаюсь черты, которая вообще достаточно ха-
рактерна для меня.

Я необычайно остро вижу перед собою то, о чем я читаю, или
то, что приходит мне в голову.

Даже сейчас, когда я пишу, я, по существу, почти что 'обво-
жу' рукой как бы контур рисунков того, что непрерывной лен-
той зрительных образов и событий проходит передо мной.
Эти острозрительные прежде всего впечатления до боли ин-
тенсивно просятся на воспроизведение.
Когда-то единственным средством и объектом и субъектом
подобной 'репродукции' был я сам!
Сейчас у меня для этой цели бывает добрых три тысячи под-
ручных 'человеко-единиц', разведенные городские мосты, эс-
кадры, табуны и пожары.

Это во многом определяет, конечно, особую зрительную ин-
тенсивность моего мизансцена или кадра.
Но часто это же служит 'барьером' для других выразитель-
ных элементов, не успевающих попасть в столь же интенсив-
ную творческую магистраль, как та, которой подчиняется зри-
тельная сторона моих opus'ов.

И, с другой стороны, так целиком предан вопросам 'чувствен-
ного' мышления и чувственным основам формы.
Слово и 'подтекст' - это то, что часто остается у меня вне
фокуса обостренного внимания.

Однако вовсе не значит, что звукозрительный 'примат' в моих
работах есть предпочтение формы... содержанию, как мог бы
здесь подумать иной идиот.

Звукозрительный образ есть крайний предел самораскрытия
вовне основной движущей темы и идеи творения...
Это соответствует тому, как в классике - где не игнорируют-
ся и все промежуточные звенья - 'сюжет' [у] Гоголя, напри-
мер, врастает в самую 'словесную ткань' произведения или в
метафорический строй текстов [у] Шекспира, как это извест-
но любому шекспироведу.

седним пансионом, где жила другая орава мальчишек во главе
с хилым, но отчаянным головорезом с широко оттопыренны-
ми ушами и широковещательной кличкой... Прыгающий Мор-
доворот.

Как раз очень незадолго до этого - зимою - я видел в цирке
номер, очень отчетливо отложившийся у меня в памяти.
Я с колыбельных дней люблю 'рыжих'.
И всегда немного стеснялся этого.

Папенька тоже любил цирк, но его увлекал 'высший класс вер-
ховой езды' и 'группа дрессированных лошадей' Вильяма
Труцци.

(Машенька - 'силовой акт', исполнявшийся девицей мощно-
го телосложения - соплеменницей из города Риги - Веркой
Музыкант.

Курчаев - 'трио' гусар в розовом трико и 'укротительских'
мундирчиках.

Городулин - его играл Пырьев - это стоило трех рыжих!)
Так вот один 'импортный' рыжий (а импортными - загранич-
ными - номерами были в то время большинство номеров), ра-
ботавший 'пятым' в труппе на турниках, делал очень забав-
ный номер.

103 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

веревки и... камнем летел в песок, падая на спину.
Полет меня интересовал меньше, но очень увлекала 'техника'
подъема.

'А ведь, дети, вы играете во что-то очень жестокое'.
Постепенно, перейдя на работу в искусство, я стал замечать,
что оно имеет одно большое преимущество перед прочими ви-
дами 'игры'.

Здесь была возможность гораздо последовательнее и полнее
давать 'полный сколок' с мучивших меня видений.
Часть из них проецировалась вовне самостоятельно, как про-
стая 'чисто художественная' потребность.
Часть из них умышленно 'камуфлировалась' иносказанием.
И, наконец, часть из них 'выбрасывалась' физически непос-
редственно.

Там была тошнотворно неприятная сцена: какие-то люмпены,
совершенно по-свински измазывая себя и друг друга, жрали
помидоры...

Это, конечно, одна из самых неаппетитных форм возвращения
себя в инфантильную ситуацию.

Он был тогда членом Тринити-колледжа и ходил в черной мантии.
Он показывал мне свою лабораторию, где я ничего, конечно,
не понял, кроме двух вещей.

Во-первых, того, что там имелась электромашина, способная
осветить что-то вроде половины Лондона, и что вся эта энер-
гия была направлена на поле действия размером в несколько
миллиметров.

Машина эта имела, кажется, какое-то отношение к ранним опы-
там расщепления частиц материи.
Но не в машине дело и не в самой материи.
Дело в одном соображении о роли времени, которое мне разъ-
яснял Петр Леонидович.

105 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

Другая крайность - полное отсутствие, игнорирование или
'репрессия' в отношении всяких 'закулисных' мотивов - не-
минуемо обрекает сцену, эпизод, деталь на стерильность: в них
будет отсутствовать необходимый градус авторского кипения.
Надо только суметь удержать его от перекипания - в этом слу-
чае неминуемо ошпаришься.

Они устремились в картину таким интенсивным потоком, воз-
главляемым к тому же особенно меня тревожащей на протя-
жении всего моего opus'a темой 'отца и сына', что совершен-
но 'смяли' объективную тематику борьбы за колхозный строй,
погрузив и тему, и сюжет, и стилистику вещи в лоно чисто субъ-
ективной 'закулисной' тематики.

И социальная ценность фильма целиком захлестнулась в изви-
вах 'личной' тематики и клубке впечатлений автора.
Такая же неудача постигла если не целое, то один из эпизодов
'Октября' несомненно.

Это - зверское избиение дамскими зонтиками молодого ра-
бочего в дни 3 - 5 июля 1917 года.
У меня в памяти очень остро остались детские впечатления о
Парижской коммуне. Великолепный альбом, в котором я впер-
вые увидел репродукции пленившего меня Домье и фотогра-
фии опрокинутой Вандомской колонны, попался мне в руки в
шкафах папенькиной библиотеки.

107 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

К Парижской коммуне (и в наиболее впечатляющей форме -
картинок, остро подчеркнутой карикатуры и портретов эпо-
хи) я приобщился очень рано. Мало того - это повело за со-
бою и очень раннее довольно подробное знакомство и с Вели-
кой французской революцией.

Ножка елки, наглухо вбитая в большую белую обтесанную
крестовину, украшалась ватой, обсыпанной нафталином, [ко-
торая] и была обычно причиной очень частых пожаров.
Догорающие свечи очень охотно кувырком летели в вату, и пе-
ресохшая елка мгновенно становилась пылающим кустом 'не-
опалимой купины'!
Вокруг елки - игрушки.
По-видимому, это сочельник.

Прежде чем ехать 'на елку' в семью Венцелей, имевших моно-
полию на этот вечер, так как он совпадал с днем именин хозяй-
ки дома Евгении Модестовны, меня только что 'впустили' в
столовую к подаркам.
Тут и какие-то маски.
И игрушечные солдаты.

ни ненастной...', в котором я никак не мог понять, что такое
'плод любви несчастной', который молодая женщина береж-
но несла в руках.

Темные обои и громадные пуховые подушки в отеле 'Дю Эль-
дер' на Рю дю Эльдер!

Шахту лифта, вероятно первого, который я видел в жизни.
Могилу Наполеона.

Серые суконные платья и белые наколки девушек в любимом
папенькином ресторане.

И черные коленкоровые рукавчатые фартучки-чехлы, которые
надевали на девочек, игравших в серсо в Тюильрийском саду.
Ужасную обиду за то, что мне не объяснили, что мы находим-
ся именно в Нотр-Дам, когда мы посещали этот собор, о кото-
ром я бредил по химерам, которых знал по фотографиям!
И, конечно, прежде всего, больше всего и сильнее всего - mu-
see Grevin.

Музей Гревен - это, конечно, ничем не превзойденное впечат-
ление.

Вот кого-то крестят, и серебристая вода стоит застывшей в
воздухе между рукой с чашей и головой новообращенного.
Вот лежат растерзанные под лапой льва около железной ре-
шетки.

Вдали - панорама цирка.

крепко прижав маленькую черную собачку.
Господин не может оторваться от зрелища.
Вы проходите раз.
Проходите два.

Старик все глядит на то, как элегантным жестом Жозефина
протягивает кому-то золотую чашечку чаю.
Старик не сводит с нее глаз.

Но старик вовсе не фанатик славного века Наполеона.
Старик - один из восковых персонажей, для мистификации
разбросанных среди зрителей около 'сцен' и по скамеечкам
музея.

Мой кузен Модест под предлогом проверки дергает за косу
живую французскую барышню...

Но самым сильным впечатлением остается раздел 'террора',
размещенный где-то над 'катакомбами' первых христиан с яв-
ным желанием установить между ними 'контекст'.
Удачнее контекст с катакомбами устанавливает... Билл Мол-
дин.

111 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

Образ этих зонтиков не давал мне покоя, пока я его 'рассудку
вопреки' не 'вкатил' в сцену избиения молодого рабочего в
июльские дни 1917 года.

Себя я избавил этим путем от назойливой картины, но совер-
шенно бесцельно загрузил свое 'полотно' сценой, ни по ко-
лориту, ни по существу никак не подходившей к эпохе 1917 года!
Имей я несколько больше времени на монтаж, я бы, вероятно,
вырезал эту сцену, гораздо более уместную в 'истории болез-
ни' автора, нежели в истории событий великой эпохи!
Впрочем... я думаю, что сами зонтики здесь были 'вторичным'
образом.

До экзекуции на бедном парне... рвали рубашку.
После экзекуции на гранитных ступенях оставался полусвис-
ший в Неву, исколотый торс молодого человека.
И дамам, вооруженным зонтами, не так уж далеко до... Эйтель
Кинг с пулеметом, совершенно так же наклоненной над 'муче-
ником', хотя и с другой задачей для оружия, которое она дер-
жит в руках.

Пути, по которым происходит слияние образов, странны, не-
ожиданны и причудливы.
Однако...

Половинки разорванной рубашки парня на гранитных ступе-
нях около сфинксов Египетского моста в Петрограде 1917 года,
собираясь обратно воедино, возвращают нас к началу статьи -
к юноше, разрывающему свою рубашку в кадре 761-м в 'По-
темкине'.

Что это не просто деталь, но 'навязчивый мотив', мы поста-
рались изложить со всей возможной убедительностью.
Сличив мгновенную 'сублимированную' уместность его в не-
скольких клетках куска в 'Потемкине' с 'размазанным' эпи-
зодом в 'Октябре', мы получим еще одно подтверждение на
тему о том, как следует и как не следует обращаться с навязчи-
выми представлениями.

Неудача в 'Октябре' здесь станет в ряд с эпизодом из 'Гонки
за самогонкой', а 'взрывной' акцент в 'Потемкине' может с
полным правом стать в ряд 'очищенных' образов.
'Бесстыдно' выраженные до конца и вместе с тем взятые в
жестокую узду выразительных форм, к тому же вписанные в
острую ситуацию - где они работают на ситуацию, а не ситу-
ация на них\ - эти образы определили собою очень сильную и
удачную 'пеонскую Голгофу' казни трех батраков в помещичь-
ем эпизоде в 'Que viva Mexico!'

Систему пластических образов, в которых разрешалась эта
драма своеобразных 'трех бронзовых отроков' среди полей
жестокого магея, очень хвалили, пользуя для этого имена Эль
Греко и Сурбарана.

Меня радовало не столько это, сколько то, что подчеркива-
лось не сходство, влияние или воссоздание, но 'родственность'
по трагическому 'духу', которым проникнуты и образы, и сце-
на.

Но вот пример на достаточное - если, может быть, и не пол-
ное - фиаско из круга тех же образов.
Режиссура 'застыдилась'.
Недосказала.
Недоговорила.

Недолепила систему живых тел для схожей сцены в первой се-
рии 'Ивана Грозного'.
Осада Казани.

Курбский выводит пленных татар к передним тынам.
Полуобнаженные пленные прикручены канатами к столбам и
кольям.

'Кричи: Казань, сдавайся!' -
кричит им Курбский.
Татары молчат.

Железная перчатка бьет наотмашь.
Упорно молчат татары.
Но вот двое-трое сдаются.

113 'СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МАРКИЗА'

Пронзительно и жалобно раздается их крик:

'Казань,сдавайся!'

'Лучше вам погибнуть от наших рук, чем от гяуров необрезан-
ных!' - кричит со стены казанской мулла.
И град стрел со свистом летит на пленников и гвоздит их к сте-
нам.

Под свист стрел влетает Грозный.
Он в черных латах и горит гневом.
На черных латах его - солнце.
На серебряных Курбского - месяц.
(Кому из зрителей придет в голову, что это намек на то, что
Курбский светит лишь отраженным светом^
'Лютость бесцельная - глупость!' - кричит Грозный.
И в очень невразумительных фразах излагает лозунг о том, что
жестокость допустима, но только в условиях целесообразнос-
ти.

Обвинения Курбским Грозного в жестокости на страницах пе-
реписки и в его 'Истории' с чисто человеческой стороны -
гнуснейшее ханжество.

В деяниях Грозного это было жестокой необходимостью жес-
токой поры, когда выковывалось единодержавие.
'Житие' же князя Курбского на Волыни открывает нам ис-
тинный облик этого 'старателя милосердия' в тех случаях,
когда перед ним гарантия безнаказанности и безответствен-
ности.

Тогда биография князя Андрея украшается эпизодом с креди-
торами, засаженными князем в яму с пиявками, откуда подо-
спевшие королевские эмиссары сумели извлечь только сплош-
ную кровавую кашу.
Еще благодарнее рисовалась эта сцена чисто зрительно:

Начать с того, что рисовать я никогда не учился.
А рисую вот почему и как.

Кто в Москве не знает Карла Ивановича Когана - мага и ча-
родея стоматологии и остеологии?
Кто не носил к нему свои потрепанные зубы?
Кто не щеголял отменными новыми челюстями, вышедшими из-
под его рук?

Резко выгните ему фигуру, заставив торчать то, что в Риге на-
зывали 'мадам сижу'.

Инженеру Афросимову я обязан тем, что в меня вселилась без-
удержная охота и потребность рисовать.
У маменьки, как у всякой светской дамы, бывали 'четверги'.
Кроме того, маменька с папенькой в дни собственных тезо-
именитств устраивали вечерние приемы-монстр.
Тогда раздвигался обычно круглый обеденный стол на все две-
надцать досок.

Он занимал столовую во всю длину.
И ломился от обильного ужина.

Сейчас он стоит у меня дома на Потылихе, снова круглый, как
в [первый] день мироздания, - в том, что [я] называю своей
'библиотекой'. Этим она фактически и была до того, как, вы-
ступив из предначертанных берегов, книги не затопили собой
все комнаты и вся квартира не превратилась в подобие внут-

ренностей книжного шкафа!
...В стороне от большого стола стоял стол закусок.
Ужинали после карт и легкого музицирования на рояле.
Общество бывало избранное.

Почетным гостем - сам губернатор. Его высокопревосходи-
тельство Звегинцов.
Он восседал от маменьки направо.
Папенька - у противоположного конца стола.
Иногда столы были привозные и ставились в столовой 'поко-
ем' - буквой 'П'.

Где тогда сидел папенька, не помню, но помню, что к этому
времени за стол сажали уже и меня - внутрь 'покоя', прямо
против маменьки.

До этого меня к столу только подводили - заспанного и сон-
ного.

Еще раньше - укладывали спать до прихода гостей.
И видел я только накрытый стол, горевший серебром и хруста-
лями.

Вокруг стола суетились [горничная] Минна и папенькин курь-
ер Озолс, наряжавшийся для этих случаев парадно.
(В тот единственный раз, когда меня пробовали выдрать, Озодс
держал меня за ноги. Тогда он не был в парадном обличье.)
Сперва мне стол только показывали.
Потом стали лакомить с закусочного стола.
Любил белые грибы в маринаде. Свежую икру. К семге отно-
сился отрицательно. Устриц не понимал.
После развода папеньки с маменькой приемов уже не было:
'дом распался'.

К тому же сильно пошатнулись папенькины дела.
Да и принимать было бы не на чем.
Маменька увезла с собой обстановку и мебель - свое прида-
ное.

Я относился к этому весьма легко и даже весело.
Прекратились невыносимые домашние, чаще всего ночные,
скандалы.

И я развлекался тем, что из конца в конец катался на велоси-
педе по опустевшим гостиной и столовой.
В этом было даже какое-то торжество.
Грозный папенька держал меня в большой строгости.
В гостиную меня, например, просто не пускали, а так как сто-
ловая с гостиной соединялись аркой, то арка заставлялась от

117 КАК Я УЧИЛСЯ РИСОВАТЬ

...Но сейчас будущая пустыня кишит людьми.
Ими полна гостиная. Маменькин будуар. Папенькин кабинет.
Вот-вот все это хлынет в столовую ужинать.
А пока располагается за ломберными столиками.
Я в том возрасте, когда меня уже пускают к гостям, но за стол
еще не сажают.

Я хожу между гостями. Запоминаю гостей.
Вот губернатор. Породистая голова с орлиным взглядом из-
под густых бровей.

Но в остальном он то, что называется 'Tischriese' - 'застоль-
ный великан'.

Великан - только по пояс, если считать сверху.
Ногами не вышел - рост мал.

А потому величествен только за столом и разочаровывает, ког-
да встает в полный рост.
Таким был Лев Толстой.
Таким же был и Карл Маркс.

Покойный австрийский канцлер Дольфус был просто карли-
ком.

Очаровательно, что его называли 'Милли-Меттерних' и пи-
сали о том, что в Австрии выпускаются почтовые марки с пор-
третом канцлера в рост и в... натуральную величину.
У губернатора великолепная голова великолепно, слегка на-
искось, всажена в великолепные широкие плечи.
Так же, слегка наискось, головы держат мексиканские пели-
каны, когда стрелой ныряют из неба за рыбой в янтарную бух-
ту в Акапулько.

Он должен парить над полями сражений.
И, уж во всяком случае, поверх голов подчиненных и вверен-
ных ему.

Кроме Эсперанс почему-то отчетливо помню всю в голубом
Мулю Венцель и всю в розовом - Тату.
Третью сестру моего друга Димы - Жуку Венцель - по мало-
летству тоже еще не допускают.

Почему из всего цветника и созвездия я помню только окра-
шенных цветом абажуров сестер Венцель?
Оказывается, что вовсе не зря.

Две молоденькие сестрички, по-воскресному одетые именно
так, что отличить платья от абажуров почти совсем невозмож-
но.

119 КАК Я УЧИЛСЯ РИСОВАТЬ

Я еще моложе.

И это - наш первый танцкласс.

Мальчики и девочки, мы сидим на стульчиках и глядим на этот
страшный паркет.

Громадная эта гостиная в доме другого инженера путей сооб-
щения - начальника Риго-Орловской железной дороги Дара-
гана.

Здесь мы учимся танцевать.

В гостиной закатаны ковры, а пальмы отодвинуты совсем
вплотную к окнам.

Через несколько лет седовласый господин Дараган с видом
праведника или схимника с иконы уедет из Риги.
На его место вступит отец другого моего друга детства - Ан-
дрея Мелентиевича Маркова - Марков Мелентий Федосеевич,
с резиденцией в Питере, в самом здании Николаевского вокзала.
У Андрюшиного папаши страшное рябое, в складках, лицо, во-
лосы ежом

и странно бледные глаза на фоне темной кожи.
А у самого Андрюши на антресолях комнаты, что расположе-
на рядом с аркой левого выезда из вокзала, колоссальная элек-
трифицированная модель железной дороги.
Игрушечный паровозик бегает по рельсам, переезжает мосты.
Функционируют семафоры и стрелки.
Кругом разбит песочный пейзаж.

И реки из голубой бумаги покрыты кусочками стекла для пол-
ной иллюзии и блеска.

Зал первого класса вокзала Николаевской (ныне Октябрьской)
железной дороги - штаб-квартира самых дешевых 'жриц люб-
ви'. Здесь они сидят в буфете с одним стаканом чаю на весь
вечер.

Впрочем, не на весь вечер, а до прихода клиента...
В Мексике иначе.

Девушка сидит перед маленькой каморкой на улице.
Напротив, в пивной,- ее сутенер.
Сутенер пьет пиво.

Столько кружек, сколько к девушке заходит клиентов.
Чтобы не сбиться со счету, он стопкой складывает картонные
круги, которые ставятся под кружки.
По этим же кругам высчитывается, сколько кружек он выпил.
Коты петербургских дам фланируют где-то по Лиговке.
...Однако пока что я цепенею перед паркетом квартиры семей-
ства Дараган.

И цепенею я, вероятно, в особенности из-за этих сестер - ба-
рышень Амеланг.
Они значительно старше меня.
Англичанки.

Они даже, кажется, близнецы.

И отличаются друг от друга только нюансировкой в цвете
платьев.

Они танцуют в парах с более взрослыми мальчиками.
На мою долю остаются мечтательная Нина и плотоядная
Оля - младшие дочки семейства Дараган.
Но влюблен я, и совершенно безумно, в недосягаемых сестер
Амеланг.
В обеих сразу.
Благо они близнецы...

И обучение танцам у меня ужасно не клеится.
...Однако маменькиных гостей мы оставили в момент, когда они
еще не уселись за карточные столы.
Вернемся к нашим гостям.

Тем более что за один из карточных столиков уселся господин
Афросимов.

Сейчас к столику подсядет, шурша шелками, Мария Васильев-
на Верховская с самым вздернутым в Риге носом и толстыми -
в палец - накрашенными бровями.
Из другого конца гостиной я поспешно уже тут как тут.
Потому что тонко заостренным белым мелком, оклеенным

121 КАК Я УЧИЛСЯ РИСОВАТЬ

бледно-желтой бумагой с крошечными звездочками, господин
Афросимов в ожидании игры на темно-синем сукне ломберно-
го стола...
мне рисует!

Он рисует мне зверей.
Собак. Оленей. Кошек.

Особенно отчетливо помню верх моих восторгов - толстую
раскоряченную лягушку.

Белый остро прорисованный контур резко выделяется на тем-
ном суконном фоне.

'Техника' не допускает оттушевок и иллюзорно наводимых
теней.

Только контур.

Но мало того, что здесь штриховой контур.
Здесь, на глазах у восторженного зрителя, эта линия контура
возникает и движется.

Двигаясь, обегает незримый контур предмета, волшебным пу-
тем заставляя его появляться на темно-синем сукне.
Линия - след движения.

И, вероятно, через года я буду вспоминать это острое ощуще-
ние линии как динамического движения, линии как процесса,
линии как пути.

Я с упоением буду любить в Институте гражданских инжене-
ров сухую, казалось бы, материю Декартовой аналитической
геометрии: ведь она говорит о движении линий, выраженных
загадочной формулой уравнений.

Я отдам многие годы увлечению мизансценой - этим линиям
пути артистов 'во времени'.

Динамика линий и динамика 'хода' - а не 'пребывания' как
в линиях, так и в системе явлений и перехода их друг в друга -
остается у меня постоянным пристрастием.
Может быть, отсюда же и склонность, и симпатия к учениям,
провозглашающим динамику, движение и становление своими
основоположными принципами.

И, с другой стороны, я навсегда сохраню любовь к Диснею и
его героям от Микки-Мауса до Вилли-Кита.
Ведь их подвижные фигурки - тоже звери, тоже линейные, в
лучших своих образцах без тени и оттушевки, как ранние тво-

рения китайцев и японцев, - состоят из реально бегающих ли-
ний контура!

Бегающие линии детства, своим бегом очерчивающие контур и
форму зверей, - здесь они вновь оживают реальным бегом ре-
альных линий абриса мультипликаторного рисунка.
И, может быть, в силу этих же детских впечатлений я с таким
вкусом и удовольствием беспрестанно рисую мелом на черной
доске во время моих лекций, развлекая и увлекая моих слуша-
телей-студентов самими набросками и стараясь привить им
восприятие линии как движения, как динамического процесса.
Вероятно, потому именно чисто линейный рисунок остается для
меня особенно любимым, и почти только им или им в основном
я и пользуюсь.

Пятна света и тени (в набросках, рассчитанных на экранное
воплощение) раскидываются по ним почти как запись желае-
мых эффектов.

Так в письмах к брату на набросках предполагаемых картин
Ван-Гог записывает словами название красок в тех местах, где
им предполагается быть.

Впрочем, на первых порах умом владеет не Ван-Гог. Кстати, не
линейная ли графика его цветового мазка и незамазанность
отчетливо сохраненного образа их бега вызвали во мне первые
к нему симпатии?

Ван-Гога я еще не вижу и не знаю.

На первых порах - здоровое влияние - острый обнаженно-
контурный рисунок Олафа Гульбрансона.
И горы графической шушеры и дряни, вроде сухого ПЭМа из
'Вечернего времени', особенно гремевшего в мировую войну
сборниками 'Война и ПЭМ', полными скучных Вильгельмов,
совершенно напрасно меня пленявших.
Впрочем, в эту же пору я начинаю увлекаться лубками Моора.
Здесь уже какое-то ощущение штриха и контура, и очень час-
то - сплошная цветовая заливка поверхностей, очерченных
этим контуром.

123 КАК Я УЧИЛСЯ РИСОВАТЬ

Такой же единственный отзыв есть у меня и о моем... актер-
ском исполнении.
Я им безумно горжусь.

Только подумать! В нем не только сказано, что 'все исполни-
тели (в том числе и я) безбожно переиграли', но и то, что 'они
все (а я к тому же еще и был постановщиком-любителем этого
спектакля) превратились в цирковых эксцентриков'!
Было это в конце девятнадцатого года с любительским спек-
таклем из инженеров, техников и бухгалтеров нашего военно-
го строительства, квартировавшего в Великих Луках.
Отзыв был в великолукской местной газете.
Отзыв о рисунках был полтора десятка лет спустя и в... 'Нью-
Йорк Тайме'.

124

ки чистый ход бега монтажной мысли и меньше - 'жирный'
штрих подчеркнутого кадра.

И как раз в той самой Мексике, где рисунок переживает этап
внутреннего очищения в своем стремлении к математической,
абстрагированной, чистой линии.

Здесь влияние, повторяю, не столько Диего Риверы, хотя из-
вестным образом и вобравшего в себя до известной степени
синтез всех разновидностей мексиканского примитивизма: от
барельефов Чичен-Итцы, через примитивные игрушки и роспи-
си утвари, до неподражаемых листов иллюстраций Хосе Гуа-
далупе Посады к уличным песням.

Здесь, скорее, само влияние этих примитивов, которые я жад-
но в течение четырнадцати месяцев ощупываю руками, глаза-
ми и исхаживаю ногами.

И, может быть, даже еще больше сам удивительный линейный
строй поразительной чистоты мексиканского пейзажа, квад-
ратной белой одежды пеона, круглых очертаний соломенной
его шляпы или фетровых шляп дорадос.
Так или иначе, в Мексике я рисую очень много.
Проездом через Нью-Йорк встречаюсь с хозяином 'Бекер-Га-
лери' (кажется, Бекер).

Он заинтересовывается рисунками и просит их оставить ему.
Они достаточно бредовы по сюжетам, например 'циклы' Са-
ломеи, пьющей соломинкой из губ отрезанной головы Иоанна
Крестителя.

В два цвета - двумя карандашами.
'Сюита' на тему 'боя быков', где в самых разных сочетаниях
эта тема сплетается с темой святого Себастьяна.

125 КАК Я УЧИЛСЯ РИСОВАТЬ

Причем то это мученичество матадора, то... быка.
Есть даже рисунок... распятого на кресте быка, пронзенного
стрелами, как святой Себастьян.
Я здесь ничем не виноват.

Так или иначе, рисунки вызывают любопытство мистера Беке-
ра (или Брауна?).

Если я разыщу в ворохах печатной кинематографической сла-
вы эту пожелтевшую единственную рецензию обо мне - гра-
фике, я непременно подошью ее здесь к этому месту.
Но помню я из нее главное, и именно то, что к месту мне здесь
нужно.

А именно отзыв о легкости, с которой они набросаны на бума-
ге, 'словно протанцованы'.

Здесь, я думаю, и ключ к 'тайне' одинаковой моей неудачли-
вости как в обучении танцам, так и в обучении рисунку.
Гипсы, которые я рисую на конкурсном экзамене в Институте
гражданских инженеров и на первом курсе института, еще бо-
лее отвратительны, чем то, что я кропал в реальном училище.
Бр-р-р! Мне вспоминается еще чучело орла, терзавшего меня
месяцами в классе рисунка господина Нилендера не хуже при-
кованного Прометея.

Упрямый, тупой и мертвый гипс мне совсем не по духу!
Может быть, и тем, что в законченном рисунке здесь полага-
ется объем, тень, полутень и рефлекс, а на графический костяк
и линию ребер наложено запретное 'табу'.
Но еще больше потому, что в методе рисования с гипса такой
же нерушимо железный канон, как и на строгости 'па' всех
этих танцев моего детства и юности - падепатинер, когда бе-
рутся ручками крест-накрест, падеспань, где предлагается
'чувствовать себя испанцем'. Это кричит уже другой учитель
танцев в реальном училище, господин Каулин, латыш с фабре-
ной бородкой и усами, [с] ватой подбитыми плечами, во фраке
и коротких атласных штанах над черными чулками и туфлями.
Да-да-да, представьте!

127 КАК Я УЧИЛСЯ РИСОВАТЬ

А понял я это тогда, когда в двадцать первом году стал сам
обучаться у щуплого, исходящего улыбкой Валентина Парна-
ха фокстроту, обучать которому моих актеров я пригласил его
в мою студию при московском Пролеткульте.
Тут же учил и 'технике комического рассказа' до слез рас-
троганный Владимир Хенкин, когда я пригласил его читать
столь 'академический' курс.

На улице Паулуччи, рядом с цирком Саламонского (или Труц-
ци? В Питере был Чинизелли. Где же тогда Саламонский?).
На занятиях по 'фоксу' я понял основное: в отличие от тан-
цев моей юности со строго предписанным рисунком и чередо-
ванием движений здесь имелся 'вольный танец', сдерживае-
мый только строгостью ритма, на костяке которого можно
расшивать любую вольную импровизацию движений.
Вот это меня устраивало!

Вновь здесь обретался вольный бег пленяющей меня линии,
подчиненной лишь внутреннему закону ритма через вольный
бег руки.

К чертям неэластичный и ломкий гипс, пригодный больше все-
го оковывать поломанные члены на период сращивания кос-
тей!

Боже мой! Я сижу за столом почетных гостей, стоящим на месте
наших маленьких портативных подмостков - играли мои ар-
тисты перед ними на круглом ковре, обшитом широкой крас-
ной полосой условного циркового барьера.
И сижу я точно на месте, откуда тянулся - от крючка в пар-
тере наискосок через зрительный зал к балкону в другом кон-
це зала - стальной трос.

По тросу вверх, балансируя оранжевым зонтом, в цилиндре и
фраке, под музыку движется Гриша Александров.
Без сетки.

А ведь был случай, когда верхняя часть троса оказалась в ма-
шинном масле.

(От колесика, держась за которое после него обратно сверху
вниз по тому же тросу съезжал Мишка Эскин, погибший уже
за пределами нашего театра. В какой-то поездке 'Синей блу-

129 КАК Я УЧИЛСЯ РИСОВАТЬ

Наконец кто-то, разобрав, в чем дело, протягивает ему с бал-
кона трость.

На этот раз Гриша благополучно водворен на балкон!
Кажется, что это было вчера.

Что вчера еще я бегал, затыкая уши, по подвалам морозовско-
го особняка, [по] кухням в голубых кафелях, стараясь не ду-
мать о том, что Верка Янукова сейчас взлетает на перш, а Саша
Антонов (Крутицкий) не совсем трезв в этот вечер.
Мертвая тишина.

Все застыло наверху во время смертельного номера.
Затем грохот аплодисментов, глухо отдающихся в кухне.
Это Верка - Верочка! - кончила номер и лихо прокричала:

'Voila!'.

И боже мой, как это было давно!

..Л стараюсь под столом разглядеть более светлый кусок пар-
кета, заделавший место, где когда-то был крюк для троса.
И сознаю, как это было давно, только тогда, когда в порядке
светской беседы сидящий рядом со мной английский генерал с
седеющими сталью висками - он глава отъезжающей британ-
ской миссии- заводит со мной разговор о... воспитании де-
тей.

'Я воспитывал своих сыновей (один из них - громадина в за-
бавном британском мундире танцует тут же неподалеку, по
тому самому паркету, где я когда-то учился у Парнаха) в со-
знании того, что, взойдя на гору, и сухую корку хлеба станешь
есть с радостью...'

Боже мой! Неужели я уже так стар и должен выслушивать та-
кие речи и на том же самом месте, где я когда-то воспитывал -
и вовсе иначе - целую ораву молодых энтузиастов, с этой са-
мой точки, где сидим сейчас мы, восходивших совсем не в пу-
ританских лозунгах на горы, а по наклонным тросам - на бал-
кон, кувыркавшихся здесь на матах, любивших друг друга по

130

На нем въезжала и поныне здравствующая заслуженная ар-
тистка Юдифь Самойловна Глизер в одной из своих [ролей] -
и в первой гротескной своей роли, безусловно.
...Еще хуже, чем с чечеткой, обстояло дело с ритмикой.
По ритмике - я назвал бы это праздное занятие, преподавае-
мое последышами порочной системы Далькроза, метрикой -
я просто и неизменно 'просыпался' как на вступительных эк-
заменах, так и на зачетах в блаженной памяти Режиссерских
мастерских Мейерхольда на Новинском бульваре.
Хорошо, что у меня находились иные достоинства, спасавшие
меня от того, чтобы вылетать на улицу после каждой прове-
рочной сессии.

Собственно говоря, упоминать здесь формулу не совсем к месту
и не совсем справедливо.

Формула именно имеет своей прелестью то, что, формулируя
сквозную закономерность, она дает простор вольному тече-
нию сквозь нее потоку 'частных чтений', частных случаев и
величин.

131 КАК Я УЧИЛСЯ РИСОВАТЬ

формулой - в таком понимании - проходящей сквозь все поч-
ти основные этапы моих теоретических исканий, в которых она
неизменно повторяет исконную эту пару и конфликт соотно-
шения ее составляющих.

Меняются только 'частные чтения' в зависимости от пробле-
матики.

Будет ли это выразительное движение
или принцип строения формы.
И это не случайно.

Ибо в этом конфликте заключен сквозной конфликт соотно-
шения противоположностей, на котором стоит и движется все
старое как мир.

И древнее, как символы китайских Ян и Инь, которых я так
люблю.

Так движется и моя работа.
Капризным произвольным потоком в картинах.
И в попытках сухим отстуком 'метронома' расчленять поток
потом 'по закономерностям'.

Но и тут я всюду ищу подвижность метода, а не несгибаемость
канона, а самой любимой темой и областью моих исканий ос-
тается вопрос об исходном 'протоплазматическом' элементе
в творениях, произведениях и роли его в строении и осознании
формы явлений.

Этот же поток захлестывает меня в теоретических моих писа-
ниях, когда я ему даю волю в мириадах отступлений от глав-
ной темы,

и безнадежно сушит их, как гипс в рисовальном классе или [как]
спазмы оцепенения при встрече с сестрами Амеланг в танцклас-
се Дарагана или Каулина, когда он изгоняется с их страниц.
В угоду этому первичному току я начал писать эти воспомина-
ния с единственной (? - может быть, но с основной - безус-
ловно) целью - дать себе полную волю барахтаться в вихрях и
завихрениях любых ассоциаций, всплывающих по ходу этих из-
ложений!

А правка и редактура того, что следует сдавать в печать, по-
зорно, преступно и унизительно, недвижным гипсом лежит
рядом, и все потому, что так не хочется мне 'темперировать'
то, что и там, в черновиках, лилось потоком вне рамок и огра-
ничений!

Удовольствие писать это еще и в том, что тут я свободен и от
категории времени, и от категории пространства. Я не вынуж-

даю себя быть последовательным ни в развертывании картин
событий, ни в размещении их по признакам географии.
Свободен я также и от их синтезирующего брата - строгости
логической, переносящей принцип последовательности в об-
ласти суждения и дисциплинирования мышления.
И затем, что может быть увлекательнее совершенно бессты-
жего нарциссизма, ибо что эти страницы, как не бесчисленный
набор зеркал, в которые можно смотреться, и в ответ будешь
глядеть сам, при этом любого и самого разнообразного воз-
раста.

Не потому ли так щепетильно [и] беспрестанно котируются год
и место в этом каскаде издевательства над последователь-
ностью времени, непрерывностью сменяющихся мест действия
и доброй логикой направленности и назначения!
И освобожденность от всех трех разом!
Что может быть прекраснее?!

Не это ли... рай как сколок со счастливейшего этапа нашей
жизни, еще прекраснее, чем обеспеченное детство, - тот бла-
гостный этап, когда, свернувшись калачиком, первым калачи-
ком нашего бытия, мы дремлем, мерно покачиваемся, защищен-
ные и недоступные агрессии, в теплом лоне наших матушек?!

Если бы я позировал больше, чем я позирую.
Или если бы я вздумал разыграть мой материал в стиле детек-
тивного романа.
Я начал бы так.

Был дождливый июльский день лета 1946 года в дачной мест-
ности Кратово по Казанской железной дороге.
Я сижу и читаю относительно свежий детективный роман 1944
года - о похождениях детектива Лена Вайатта в борьбе его с
деятелями черной биржи и нацистскими шпионами.
Перипетии погони не отвлекают и не увлекают меня настоль-
ко, чтобы не замечать красот стиля даже в таких книгах, как
этот opus Николаса Брэди, хотя сам автор, вероятно, меньше
всего претендует на это.

органически растет именно из таких же слоев своего 'созда-
теля', они - и образ, и выражение - имеют все шансы задер-
жаться в обиходе и доставлять громадное удовольствие рядо-
вым слушателям и тем, кто любительски охотится за подобны-
ми выражениями современного народного поэтического твор-
чества.

Увлечение фольклором давно уже укрепилось как признак хо-
рошего тона среди широких слоев советской интеллигенции,
литераторов и литературоведов.

Должен сознаться, что меня всегда несколько смущало это
чрезмерное увлечение.

Оно мне всегда - за исключением очень немногих энтузиас-
тов - казалось не совсем искренним и скорее позой, нежели
искренним пониманием. Скорее цитатным увлечением тем, что
входило в понятие литературоведческого 'comme il faut'.
Может быть, я не совсем справедлив в этом, и, может быть, это
не более как отражение моего собственного отношения к этой
'моде'.

Я никогда не мог увлекаться образами 'Калевалы', хотя -меня
старались приобщить к ней.

Конечно, были и исключения: 'Слово о полку Игореве' я глу-
боко люблю со школьной скамьи.

135 о фольклоре

нордической 'Эддой', древом Игдразил и всей причудливой
космогонией 'в лицах' глубокого скандинавского Севера.
Еще больше увлечений отдано безымянным дикарям - клиен-
туре фрэзеровской 'Золотой ветви', и, в меньшей степени, -
им же у Веселовского, ибо у него они - эта 'меньшая бра-
тия' - представлены меньше и менее колоритно, чем у сэра
Джошуа.

И вообще, как они сами, так и их фольклор - бушменский, по-
линейзийский, австралийский, североамериканский или мекси-
канский - у нас в загоне и в полупочете, сравнительно с зали-
занными образцами более популярных фольклоров.
Между тем эти виды гораздо увлекательнее, ибо в них на жи-
вую ощупь ощущаешь становление образного мышления, ви-
дишь колыбель будущих представлений и как бы соучаствуешь
в динамике образования концептов, а самые образцы творчес-
тва ощущаются как стадия развития умственных способнос-
тей и мышления.

И это нас уже прямо подводит к той области рьяного, буйного
и безудержного азарта, с которым я предаюсь своим увлече-
ниям тогда, когда они меня подлинно, действительно и дей-
ственно увлекают.

Так же словари Аристида Брюана ('L'argo parisien').
Но до того, как для меня открывается доступ к возможности
специальных словарей и исследований, их заменяет врегяенно
один разрозненный томик Бальзака.

обратно к источникам их становления и образования.
Однако первая встреча с 'арго' происходит не на романах
Бальзака.

138

А затем она внезапно начинает 'работать смыслом' своего
содержания.

Брошенная в нужный момент (кем?) в отверстие стены, она
выручает Жана Вальжана из весьма неприятной обстановки, в
которой два злодея собираются удовлетворить свою любозна-
тельность касательно его личности посредством бруска рас-
каленного железа...

Первым словом, поразившим воображение, было 'la veuve' -
'вдова', в применении к гильотине.
Я не уверен в том, что я сразу же ухватил всю неслыханность
точности и 'обобщенности' этого словесного иносказания, так
беспощадно обрисовывающего вечную голодность покинутой
самки.

Трудно колоритнее обрисовать зияющую и вечно жадную дыру
у низа гильотины - ту, в которую осужденный просовывает
голову.

Может быть, на самых первых порах иносказание меня прель-
стило своим более поверхностным чтением - о вдовстве про-
сто.

139

чутьем еще задолго до того, как истинный смысл образа стал
мне ясен.

Много лет спустя, вероятно, эта предпосылка заставила меня
так остро реагировать и на время безоговорочно принять кон-
цепцию Задгера о подобном же происхождении всех языко-
вых образований из эротически-символических образов!
Это было в книжке Ганса Закса и Ранка 'Значение психоана-
лиза в науках о духе'.

140

чтобы систематически вглядываться в то, что он с легкостью
парадокса бросил на ходу.

Разгадать мистериальную основу 'of the mystery story' - де-
тективного романа - ему не было дано.
Сам в мистериальных шорах влечения к одному лону католи-
ческой церкви, он, конечно, не мог взглянуть на это дело ни
'сверху', ни даже 'со стороны'.

Честертон от детективного патера Брауна перешел в руки не-
детективных патеров - пастырей церкви.
И разве не пленительно по своему символизму и неожиданно-
му внутреннему смыслу описание Честертона на пороге церк-
ви, где произойдет его 'обращение', сохраненное нам в запи-
сях патера Нокса (?) или О'Коннора (?).
На вопрос, при нем ли его грошовый катехизис (самое дешевое
издание его, вероятно, как символ смирения), Честертон лихо-
радочно лезет в карман, чтобы проверить, не сыграла ли с ним
его привычная рассеянность и тут какую-либо неожиданную
злую шутку.

И первое, что он вытаскивает и поспешно запихивает обратно
в глубину кармана, оказывается тоже грошовым, но не катехи-
зисом, а... бульварной детективной новеллой.
Детективный роман весь построен на двойном чтении.
И если все многообразие перипетий всего мирового эпоса де-
тективной литературы (и чем это менее фольклор мирового
размаха, способный спорить с 'Одиссеей', 'Божественной
комедией' или Библией?!) свести к основному ядру, то ядром
этим окажется всегда и неизменно двойное чтение улики: лож-
ное и истинное.

Оно есть разные этапы, разные стадии восприятия и понятия
явлений вообще.

Оно есть именно те две стадии, через которые проходит в сво-
ем развитии человечество и в своей частной биографии каж-
дый человек, двигаясь от поэтического, эмоционального, об-

141 О фольклоре

разного освоения природы к овладению ею знанием, понятием
и наукой.

С тем чтобы на конечных вершинах своих взаимоотношений
со Вселенной владеть и общаться с ней через синтез научной и
поэтической взаимосвязи.

Родились они очень, очень, очень давно.
Но всколыхнула своей поражающей остротой, как бы отдав-
шейся не где-то в подслоях головного мозга или в струне спин-
ного, но еще глубже - в лимфатическо-сосудистой системе,
сохранившей внутри нас этапы соответствия бытию однокле-
точного и первичной протоплазмы.
Откуда иначе - черт возьми! - может в человеке родиться этот
образ оборота речи?!

Ведь это тот самый способ, которым амеба, одноклеточное,
комок живой протоплазмы, поглощает встречного противни-
ка, встречный объект питания, встречный-завтрак!
Наткнувшись на образные построения такого типа, я вздраги-
ваю как от удара тока.

143 О ФОЛЬКЛОРЕ

современницами тех этапов развития, когда я, как особь по
эволюционной лестнице или как индивид на стадиях ребенка,
плода, комка белковой протоплазмы или плодоносящей кап-
ли, весь целиком только этим и был.
Говорят же, что чувство времени заложено вне всех разветвле-
ний сознания и связано с тончайшими структурными основа-
ми ткани - одновременно субъектом и объектом феномена
времени в органическом феномене физического развития и ро-
ста, - лишь позже, позже, много позже способного регистра-
ционно отделить самый процесс в ощущение его, прежде чем,
опираясь уже не только на субъективный феномен, но и на тот
же феномен в мире кругом, оно постепенно перейдет в пред-
ставление о движении процесса, с тем чтобы еще много-много
позже абстрагироваться в отделенное от процесса движения
понятие о времени!