Сканирование и форматирование: Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru || yanko_slava@yahoo.com || http://yanko.lib.ru || Icq# 75088656 || Библиотека: http://yanko.lib.ru/gum.html ||

update 29.01.06

Якоб Буркхардт

Культура Возрождения в Италии

Опыт исследования

Юристъ

Москва

1996

 

 

 

 

 

Выражаем глубокую признательность Международному фонду 'Культурная инициатива' и лично Джорджу Соросу за финансовую поддержку серии

Лики культуры

Серия основана в 1992 г. В подготовке серии принимали участие ведущие специалисты Института научной информации по общественным наукам и Института всеобщей истории Российской академии наук

Якоб Буркхардт

Культура Возрождения в Италии

Опыт исследования

Юристъ

Москва

1996

ББК 87.3 Б 90

Редакционная коллегия серии:

Л.В. Скворцов (председатель); О.М. Андрианов, Л.М. Брагина, И.Л. Галинская, М.П. Гапочка, В.Н. Гращенков, В.Д. Губин, П.С. Гуревич, Ю.Н. Давыдов, Г.И. Зверева, Л.Г. Ионин, И.А. Исаев, Т.Ф. Кузнецова, О.Ф. Кудрявцев, О.Е. Кутафин, СВ. Лёзов, П.В. Малиновский, Л.Т. Мильская, Л.А. Мостова, О.Е. Савельева, Г.С. Померанц, A.M. Руткевич, М.М. Скибицкий, М.Н. Соколов, А.Л. Ястребицкая

Главный редактор и автор проекта С.Я. Левит

Редакционная коллегия тома:

Ответственный редактор: Л.Т. Мильская

Члены редколлегии: Л.М. Брагина, В.М. Володарский,

О.Ф. Кудрявцев

Переводчики: Н.Н. Балашов, И.И. Маханьков

Комментарии: И.И. Маханьков

Художник: П.П.Ефремов

Б 90 Якоб Буркхардт. Культура Возрождения в Италии. - М.: Юристъ, 1996. 591 с- (Лики культуры)

ISBN 5-7357-0020-0

Якоб Буркхардт (1818-1897) - швейцарский историк культуры. Его талант в полной мере раскрылся в труде 'Культура Возрождения в Италии'. Ставшее классическим сочинение Я. Буркхардта не превратилось со временем в некую академическую ценность; оно все еще оказывает живое воздействие на новые поколения читателей. Новый перевод с обширным комментарием позволяет вернуть эту книгу современному читателю и сделать ее достоянием широкой научной общественности.

ISBN 5-7357-0020-0

© Издательство 'Юристъ', 1996


Электронное оглавление

Электронное оглавление. 5

Предуведомление ко второму изданию 1869 года*. 5

Глава I. Государство как произведение искусства. 6

Глава II. Развитие индивидуальности. 39

Глава III. Возрождение античности. 48

Глава IV. Открытие мира и человека. 78

Глава V. Общественная жизнь и праздники. 99

Глава VI. Нравы и религия. 118

Примечания. 154

Примечания к главе I 154

Примечания к главе II 163

Примечания к главе III 166

Примечания к главе IV.. 174

Примечания к главе V.. 179

Примечания к главе VI 186

Комментарии. 198

Примечания к главе I 198

Примечания к главе II 212

Примечания к главе III 216

Примечания к главе IV.. 224

Примечания к главе V.. 227

Примечания к главе VI 230

В. M. Володарский. Якоб Буркхардт. Жизнь и творчество. 234

Примечания. 241

Л.М. Брагина. 'Культура Возрождения в Италии' Якоба Буркхардта. 243

Традиция восприятия. 243

Примечания. 249

Библиография. 250

Издания, часто цитируемые Я. Буркхардтом.. 251

Указатель имен. 252

Содержание. 269

 


Культура Возрождения в Италии

Опыт исследования



Луиджи Пиккьони старому учителю, коллеге и другу посвящается

Предуведомление ко второму изданию 1869 года*

Изменения, которые претерпела эта книга в новом издании, ограничиваются лишь несколькими строками в тексте и прибавлениями в примечаниях, между тем как желательна была бы полная переработка всего текста в целом. Однако для исполнения задачи такого рода у автора отсутствует как необходимый для этого досуг, так и возможность вновь на продолжительное время обосноваться в Италии, и вместо того, чтобы внести изменения в некоторые части книги и вставить в нее новые разделы, он берет на себя смелость дать возможность работе появиться вновь в том же виде, в каком она нашла некогда отклик. Возможно, однако, что многие воззрения и суждения, которые уже теперь представляются автору юношески-незрелыми, встретили бы в случае такой контрастирующей переработки куда менее одобрительный прием.

Да будет нам позволено вновь рекомендовать эту работу всем друзьям истории культуры, находящейся сейчас на этапе столь бурного развития.

* Первое издание 1860 года предуведомления не имело.


Глава I. Государство как произведение искусства

В подлинном смысле слова эта книга является всего лишь попыткой, и автор вполне отдает себе отчет в том, что он пытается решить чрезвычайно сложную задачу, используя весьма ограниченные средства. Но если бы он и мог отнестись с большей уверенностью к своему исследованию, то вряд ли мог бы ожидать одобрения сведущих людей. Духовные черты культурной эпохи, возможно, с разных точек зрения выглядят неодинаково, и если речь идет о цивилизации, которая и сейчас продолжает оставаться образцом для нашей, то субъективное восприятие и суждения автора и читателя должны каждый раз смешиваться. В безбрежном море, куда мы погружаемся, есть множество возможных путей и направлений, и те исследования, которые выполнялись для этой работы, могли бы не только быть использованы кем-либо совершенно иным образом, но и дать повод к тому, чтобы сделать совершенно другие заключения.

Предмет данного исследования сам по себе достаточно важен для того, чтобы сделать желательными многочисленные изыскания, побудить высказаться исследователей с самыми различными взглядами. Мы же в данный момент будем удовлетворены, если нас терпеливо выслушают, а эта книга будет воспринята как единое целое. Существенной трудностью в изучении истории культуры является то, что приходится разлагать духовный континуум на отдельные часто как будто произвольные категории, чтобы вообще каким-либо образом изобразить его. Наибольший пробел в данной книге мы хотели бы восполнить работой 'Искусство Возрождения', но это намерение осуществлено лишь в малой степени1.

8

 

20

жителей некоего города - имеется, очевидно, в виду Сиена - был полководец, освободивший их от вражеского угнетения; они каждый день совещались, как им вознаградить его, и решили, что никакое вознаграждение, бывшее в их силах, не будет достаточным, даже и в том случае, если они сделают его властителем города. Тогда наконец поднялся один из них и сказал: 'Давайте убьем его и будем поклоняться ему как святому города'. Так с ним и поступили, примерно как римский сенат с Ромулом40*.

В действительности кондотьерам не приходилось опасаться никого больше, чем своего господина; если они воевали успешно, то становились опасными и их физически устраняли, как Роберто Малатеста41*, сразу же после победы, которую он одержал для Сикста IV42* (1482 г.); при первой же неудаче им мстили, как венецианцы Карманьоле43* (1432 г.)46. Положение вещей в моральном отношении было таково, что кондотьеры должны были отдавать жену и детей в заложники, они не вызывали доверия и сами не ощущали его. И тем не менее им надо было становиться героями самоотверженности, обладать характером Велисария44*, чтобы не накапливать в душе глубочайшую ненависть; лишь абсолютное нравственное совершенство могло удержать их от того, чтобы не стать законченными злодеями. И именно такими, полными презрения ко всему святому, полными жестокости и предательства по отношению к людям, мы их и видим; почти все они были людьми, которых не страшило ни в жизни, ни в смерти отлучение от церкви или папский интердикт. Но вместе с тем некоторые из них становились личностями, в них развивался талант, доходящий до высочайшей виртуозности, что и встречало признание и восхищение солдат; это первые армии Нового времени, где доверие к полководцу без всяких иных соображений становится движущей силой.

Это блестяще проявляется, например, в жизни Франческо Сфорца47; нет такого сословного предрассудка, который бы мог воспрепятствовать осуществлению его намерения завоевать высочайшую популярность у каждого отдельного человека и использовать ее в трудные минуты; случалось, что противники при одном виде его слагали оружие и приветствовали его с непокрытой головой, так как все считали его 'отцом воинства'.

Род Сфорца вообще представляет особый интерес, так как в нем можно с самого начала наблюдать весь процесс подготовки к образованию княжества48. Фундаментом этого была необычайная плодовитость семейства: у уже прославленного Джакопо - отца Франческо - было около 20 братьев и сестер, получивших суровое воспитание в Котиньоле близ Фаэнцы и вы-

21

росших под впечатлением бесконечных романьольских вендетт между ними и домом Пазолини. Весь дом представлял собой поистине арсенал и караульное помещение; матери и дочери были также весьма воинственны. Уже на тринадцатом году жизни Джакопо тайно покинул дом и уехал сначала в Паникале к папскому кондотьеру Бальдрино, тому самому, кто и мертвый продолжал вести свое войско, ибо из покрытой знаменем палатки, где лежало его набальзамированное тело, передавался пароль войскам - пока не был найден достойный преемник.

Джакопо, поднимаясь все выше и выше на разной службе, собрал вокруг себя своих приближенных и получил с их помощью именно то, что иному князю переходит по наследству от длительно существовавшей династии.

Эти родственники сохраняли боеспособную армию, пока он лежал раненый в Кастель дель'Нуово в Неаполе; его сестра собственноручно взяла в плен посланцев короля и тем самым спасла ему жизнь.

На далеко идущие планы указывает то, что Джакопо был исключительно надежен в денежных делах и поэтому сохранял доверие банкиров и после поражений; он повсюду защищал крестьян от солдатских грабежей и не любил, когда разрушали завоеванные города; но особенно то, что он выдал свою очаровательную возлюбленную Лючию (мать Франческо) замуж за другого, чтобы быть свободным для брачного союза, который помог бы ему занять княжеский престол. Браки его родственников также были подчинены определенному плану. Он был далек от безбожия и беспутной жизни своих собратьев по воинскому ремеслу, а три наказа, которые он дал своему сыну, выпуская его в свет, были таковы: не соблазняй чужую жену; не бей никого из своих людей, а если это случится, отошли его очень далеко; и наконец, никогда не садись на тугоуздую или теряющую подковы лошадь.

Но прежде всего как личность он являл собой если не великого полководца, то великого воина (солдата), физически сильного и тренированного человека, с открытым, располагающим к себе лицом крестьянина; он обладал замечательной памятью, помнил всех своих солдат, их лошадей и оплату солдат в течение многих лет. Его образование было лишь итальянским; но весь свой досуг он использовал для изучения истории и приказывал переводить для себя греческих и латинских авторов.

Франческо, его еще более прославленный сын, с самого начала явно стремился к высокой власти; он завоевал могущественный Милан благодаря блистательному полководческому искусству и несомненному предательству (1447-1450 гг.).

22

 

33

довико Моро в их использовании совершенно наивен; он, вероятно, очень удивился бы, если бы кто-либо пожелал объяснить ему, что не только за цели, но и за средства несут моральную ответственность, и счел бы свое стремление по возможности избегать смертных приговоров исключительной добродетелью. Полумифическое почтительное отношение итальянцев к его политической силе он воспринимал как естественную дань70; еще в 1496 году он похвалялся, что папа Александр - его капеллан, император Макс - его кондотьер, Венеция - его казначейство, король Франции -его курьер65", которого он может посылать куда угодно71.

С достойной удивления осмотрительностью он оценивает возможные выходы из тяжелейшей ситуации 1499 года, надеясь, что делает ему честь, на благость человеческой природы; своего брата, кардинала Асканио, который просит позволения переждать опасную ситуацию в миланской крепости, он отсылает из-за того, что некогда у них был тяжкий спор: 'Монсиньор, не сочтите за оскорбление, но я не доверяю Вам, хотя Вы и мой брат', - он уже нашел коменданта крепости, этого 'гаранта своего возвращения', человека, которому он делал только добро и не причинил никакого зла72. Комендант же сдал крепость.

Внутри герцогства Моро стремился править добродетельно и с пользой для государства, поэтому в Милане и также в Комо, он рассчитывал на свою популярность; однако впоследствии (начиная с 1496 г.) повышая налоги, превысил возможности своего государства; в Кремоне он приказал тайно, только из соображений целесообразности, удушить уважаемого горожанина, возражавшего против новых налогообложений; с тех пор при аудиенциях он установил барьер, чтобы люди находились на значительном расстоянии от него73, и им приходилось при переговорах говорить очень громко. При его дворе, самом блестящем в Европе, так как бургундский двор уже не существовал, нравы упали чрезвычайно низко; отец торговал дочерью, супруг-супругой, брат-сестрой74. Однако герцог оставался деятельным и считал себя вследствие того, что создал себя своими деяниями, близким к тем, кто также был обязан своим положением собственным духовным возможностям, т. е. к ученым, поэтам, музыкантам и художникам. Академия, основанная им75, существовала в первую очередь для него самого, а не для обучаемых учеников; ему нужна была не слава знаменитостей, а общение с ними и их деяния.

Известно, что Браманте66* сначала оплачивали скудно76; но Леонардо66* до 1496 года получал справедливую плату - да и что вообще могло удерживать его при этом дворе, если он не оставался там добровольно? Мир был открыт ему как, может быть,

34

47

Венеция считала себя чудесным таинственным творением, в котором с давних пор действовало еще нечто отличное от человеческого разумения.

Существовал миф о торжественном основании города: в полдень 25 марта 413 года переселенцы из Падуи заложили первый камень у Риальто, чтобы в истерзанной варварами Италии было одно священное, неподверженное нападениям убежище.

Последующие поколения приписали этим основателям свои представления о будущем величии; М. Антонио Сабеллико88*, торжественно описавший это событие в прекрасных льющихся гекзаметрах, влагает в уста священника, который совершает обряд освящения города, обращение к небу: 'Если мы когда-либо отважимся на великое дело, то пошли нам успех! Теперь мы преклоняем колени перед бедным алтарем, но если наши обеты не напрасны, то однажды Тебе, Господи, здесь будут воздвигнуты сотни храмов из мрамора и золота!'108.

Сам островной город казался к концу XV в. тогдашнему миру как бы ларцом с драгоценностями. Тот же Сабеллико описывает Венецию109 с ее древними церквами с куполами, с косо срезанными башнями, инкрустированными мраморными фасадами с их особенным великолепием, где позолота потолков сочетается со сдачей в наем каждого угла.

Он приводит нас на заполненную народом площадь перед Сан Джакометто у Риальто, где совершение сделок обнаруживает себя не громкой речью или криком, а многоголосым гулом, где в портиках110 и прилегающих улицах сидят менялы и сотни ювелиров, а над ними расположено бесконечное множество лавок и складов; по другую сторону моста он описывает большой фондако89* немцев, в залах которого сложены их товары и живут их люди и перед которым в канале вплотную друг к другу стоят их корабли, за ними - флот, груженный вином и растительным маслом, а вдоль берега, заваленного фашинами кладовые торговцев. Затем от Риальто до площади св. Марка парфюмерные лавки и трактиры. Так он ведет читателя от дома к дому вплоть до обоих лазаретов, являвших собой пример высокой целесообразности, которую можно было обнаружить только здесь. Забота о людях вообще была отличительной чертой венецианцев и в мирное время, и на войне; их уход за ранеными, в том числе и за врагами, был предметом удивления всего мира111.

Все государственные учреждения Венеции могли вообще служить образцом; пенсионная система применялась систематически, распространяясь даже на наследников. Богатство, уверенность и жизненный опыт способствовали пониманию таких

48

82

чтобы приходы и должности избираемого были бы равномерно распределены между ними; в этом случае они избрали бы наиболее богатого кардинала (совершенно непригодного Рафаэле Риарио)241. Однако противодействие преимущественно более молодых членов св. Коллегии, желавших избрать либерального папу, помешало осуществить эту недостойную комбинацию и избран был Джованни Медичи, знаменитый Лев X.

Мы еще не раз вернемся к нему, когда речь будет идти о Высоком Возрождении: здесь следует лишь указать на то, что в его понтификат папство вновь подверглось серьезным внутренним и внешним опасностям. К ним не следует относить заговор кардиналов Петруччи, Саули, Риарио и Корнето, ибо последствием его могла быть только смена лиц, занимающих определенные должности; к тому же Лев удачно применил противодействующее этому средство, назначив неслыханное число -31150* - новых кардиналов, причем эта мера произвела хорошее впечатление, потому что в ряде случаев вознаграждала за подлинные заслуги242.

Очень опасны были, однако, те пути, на которые Лев вступил в первые два года своего понтификата. Посредством вполне серьезных переговоров он пытался предоставить своему брату Джулиано Неаполитанское королевство, а своему племяннику Лоренцо - большие владения в Северной Италии, в которые входили бы Милан, Тоскана, Урбино и Феррара243. Совершенно ясно, что Папское государство стало бы в таком обрамлении апанажем дома Медичи и его даже незачем было бы секуляризировать. Различные политические причины помешали осуществлению этого плана: Джулиано вовремя умер; чтобы предоставить что-либо Лоренцо, Лев решился на изгнание урбинского герцога Франческо Мария делла Ровере, и эта война принесла ему безграничную ненависть и бедность, а когда Лоренцо в 1519 г. умер244, все добытое с таким трудом перешло церкви. Бесславно и вынужденно он совершил таким образом то, что, будучи совершено добровольно, принесло бы ему вечную славу. Его попытки, направленные против Альфонса Феррарского, и осуществление некоторых планов, затрагивавших ряд мелких тиранов и кондотьеров, отнюдь не подняли его репутацию.

И все это в то время, когда правители Запада год за годом привыкали к колоссальной политической игре, ставкой и выигрышем в которой всегда была та или иная область Италии245. Кто мог бы поручиться, что вслед за огромным увеличением их могущества за последние десятилетия они не распространят свои вож-

83

86

 

В заключение остановимся вкратце на воздействии сложившейся политической ситуации на дух итальянской нации в целом.

Совершенно очевидно, что общая политическая неустойчивость в Италии XIV и XV вв. должна была вызвать у людей более благородных по своему складу патриотическое недовольство и противостояние. Уже Данте и Петрарка259 провозглашают идею единой Италии, на реализацию которой должны быть направлены все высокие стремления. Можно, конечно, возразить, что это лишь энтузиазм отдельных высокообразованных людей, о котором нация в своей массе ничего не ведала, но и в Германии тогда дело вряд ли обстояло иначе, несмотря на то что она, по крайней мере по своему имени, обладала единством и признанным верховным властителем, императором. Первое громкое прославление Германии в литературе (за исключением нескольких стихов миннезингеров) принадлежит гуманистам времени Максимилиана I260 и кажется иногда эхом итальянских декламаций. И все-таки Германия фактически стала единым народом раньше, причем в совершенно иной степени, чем жители Италии когда-либо со времен римлян.

Франция обязана сознанием единства своего народа борьбе с англичанами, а Испания не смогла даже присоединить родственную ей Португалию. Для Италии существование Папского государства и условия жизни в нем были препятствием для установления единства страны, на устранение которого едва ли можно было надеяться. Если кое-где в политических сношениях эмфатически и упоминается об общем отечестве, то большей частью лишь с целью задеть другое, также итальянское государство261. Действительно серьезные, глубоко горестные призывы к национальному чувству раздаются только в XVI в., когда уже было поздно, когда французы и испанцы заняли страну. О местном патриотизме можно сказать, что он выступает вместо этого чувства национального единства, но не заменяет его.


Глава II. Развитие индивидуальности

В устройстве этих государств, как республик, так и тираний, заключается если не единственная, то главная причина раннего превращения итальянцев в людей современного типа. Что итальянец стал первородным сыном в современной Европе, связано с этим.

В средние века обе стороны сознания - обращенного человеком к миру и к своей внутренней жизни - пребывали как бы под неким общим покровом, в грезе и полудремоте. Этот покров был соткан из веры, детской робости и иллюзии; сквозь него мир и история представали в странной окраске, а человек познавал себя только как часть расы, народа, партии, корпорации, семьи или какой-либо другой формы общности. В Италии этот покров впервые развеивается; пробуждается объективное видение государства и объективное к нему отношение, как и ко всему миру вообще; вместе с этим с полной силой заявляет о себе субъективное начало, человек становится духовным индивидом1 и познает себя таковым. Так некогда возвысились греки над варварами, арабы как индивиды - над другими жителями Азии как людьми расы. Нетрудно доказать, что большую роль в этом играли политические условия.

Уже значительно раньше кое-где намечалось развитие самодовлеющей личности, на севере в это время либо неизвестной либо принимающей другие формы. Группа решительно настроенных отступников X века, описанная Лиутпрандом163*, некоторые современники Григория VII164* (достаточно прочесть Бенцо из Альбы165*), ряд противников Гогенштауфенов проявляют такие свойства. С конца XIII века в Италии уже множество тех, кого можно считать личностями; оковы, в которые была заключена индивидуальность, сломлены; безграничной становится деятельность людей в различных сферах. Великое творение Данте было бы невозможно в любой другой стране; для

88

95

вынужденного удовлетворить любопытство публики. Он ждет признания славы от потомства, современникам он предпочитает его запретить31; в его 'Диалогах о счастье и несчастье'32 при обсуждении славы акцент падает на речь противника, доказывающего ее ничтожность. Но можно ли к этому относиться серьезно, если Петрарка радуется тому, что его сочинения известны византийскому самодержцу из Палеологов33 174*, а также императору Карлу IV? И в самом деле, он еще при жизни был известен далеко за пределами Италии.

И разве он не ощутил вполне оправданную растроганность, когда при посещении родного города, Ареццо, друзья повели его в дом, где он родился, и сообщили ему, что город заботится о том, чтобы в доме ничего не менялось!34 До этого почитались и сохранялись только жилища отдельных великих святых, например, келья св. Фомы Аквинского у доминиканцев в Неаполе, portiuncula (обитель) св. Франциска близ Ассизи; в лучшем случае подобным полумифическим признанием, которое вело к такой чести, пользовались отдельные крупные правоведы; так, народ еще к концу XIV в. называл старое строение в Баньоло недалеко от Флоренции 'студией' Аккурсио175* (род. около 1150 г.), позволив, впрочем его разрушить36. Высокие доходы и политические связи отдельных юристов (выступавших в качестве консультантов и составителей прошений) надолго поражали воображение людей.

К культу родного дома присоединился и культ гробниц великих людей36; для Петрарки к этому присоединяется также культ места, где он умер; в его честь Арквато стало любимым местом пребывания падуанцев, где были воздвигнуты изящные строения37, - в то время, когда на севере еще долгое время не было 'классических мест', а известны были только паломничества в места, где хранились иконы и реликвии. Для городов стало делом чести обладать останками своих или чужих знаменитостей; нельзя не удивляться тому, с какой серьезностью флорентийцы уже в XIV в. - задолго до Санта Кроче - стремились превратить свой собор в пантеон, где Аккурсио, Данте, Петрарке, Боккаччо и юристу Дзаноби делла Страда176* предполагалось воздвигнуть великолепные гробницы38. Еще в XV в. Лоренцо Великолепный лично обратился к жителям Сполето с просьбой уступить ему для собора тело художника фра Филиппо Липпи177*; в ответ было сказано, что у них вообще нет избытка достопримечательностей, а особенно знаменитых людей, и поэтому они просят не принуждать их исполнить его желание; действительно, ему пришлось ограничиться надгробным памят-

96

109

для всех новичков насильственность не делала Вас несколько грубым (aspro)'95.

Часто обращали внимание как на нечто особенное, что Аретино хулил только мир, но не Бога. То, во что он верил, не имеет никакого значения, принимая во внимание его поведение, не имеют никакого значения и его назидательные сочинения, которые он писал, руководствуясь лишь внешними обстоятельствами96. К тому же я не представляю себе, что могло его заставить богохульствовать. Он не был ни доцентом, ни теоретическим мыслителем и писателем; выжимать же из Бога угрозами и льстивыми речами деньги он не мог, вследствие чего и не ощущал раздражения от отказа. А зря такой человек усилия не тратит.

Лучшее выражение духа современной Италии - абсолютная невозможность появления там подобного характера и подобной деятельности; но с исторической точки зрения Аретино всегда будет иметь важное значение.


Глава III. Возрождение античности

И вот теперь, когда наш историко-культурный обзор достиг настоящего этапа, нам следует вспомнить и об античности, 'возрождение' которой как раз и дало всей этой эпохе ее страдающее односторонностью собирательное название. Обстоятельства, о которых шла у нас речь выше, должны были потрясти нацию и привести ее к созреванию и безо всякой античности, да и те новые духовные веяния, которые нам предстоит перечислить в дальнейшем, в большинстве своем вполне мыслимы и без нее. Однако античный мир придавал разнообразнейшие оттенки как всему тому, о чем мы уже говорили, так и тому, о чем речь еще пойдет впредь, и во всех тех случаях, когда суть вещей вполне понятна и без античности, когда она осталась бы тою же самой и без нее, на самой форме явлений все-таки стоит ее печать, и происходят они через ее посредство. 'Возрождение' не стало бы той высшей неизбежностью мировой истории, которой оно явилось, когда бы возможно было с такой легкостью отрешиться от воздействия античности. Однако нам должно настаивать на том (и это - одно из основных положений данной книги), что не одна только античность, но ее союз с существовавшим подле нее духом итальянского народа покорил весь западный мир. Свобода, которую сохранил за собой при этом народный дух, распределена весьма неравномерно. Так, если рассматривать, к примеру, исключительно новолатинскую поэзию, свобода эта зачастую весьма незначительна; а вот в области изобразительных искусств и во многих других сферах она чрезвычайно велика, и здесь союз между двумя далеко отстоящими друг от друга культурными эпохами одного народа оказывается, в силу полного сохранения за ними самостоятельности, единством, а потому он в высшей степени оправдан и плодотворен. Прочая Европа могла выбирать: то ли принять мощный шедший из Италии импульс в

111

153

Поскольку речи по большей части составлялись в кабинете, за письменным столом, их рукописи можно было непосредственно использовать для дальнейшего распространения и обнародования. Великие мастера экспромтов должны были, напротив, иметь стенографов, которые бы за ними записывали135. Далее, не все речи, которые имеются в наличии, были действительно предназначены только для того, чтобы быть произнесены; так, например, принадлежавший Бероальдо Старшему308* панегирик Лодовико Моро - это просто направленное в письменном виде сочинение136. И как принято было сочинять письма воображаемым адресатам во все концы света, то ли ради упражнения, то ли в качестве готовых образцов, но также и в качестве полемических сочинений, существовали и речи по вымышленным поводам137, как образцы готовых речей для приветствия видных должностных лиц, государей, епископов и многих других.

Также и в отношении красноречия смерть Льва X (1521 г.) и разграбление Рима (1527 г.) знаменуют собой начало упадка. Насилу ускользнув от бедствий, в которые погрузился Вечный город, Джовио138 односторонне и в то же время в основном верно описывает причины этого упадка.

'Постановки Плавта и Теренция, некогда бывшие школой упражнения в латинской речи для виднейших римлян, вытеснены итальянскими комедиями. Изящный оратор более не находит вознаграждения и признания. Поэтому адвокаты консистории, например, пишут только вступления к своим речам, а остальное преподносят беспорядочно, как мутную мешанину неизвестно чего. Речи на случай и проповеди также находятся в глубоком упадке. Будь то речь на кончину кардинала или светского вельможи, исполнители завещания не обращаются к наиболее способному в городе оратору, которого им пришлось бы вознаградить сотней золотых монет, а нанимают за ничтожную сумму первого попавшегося дерзкого начетчика, для которого главное - чтобы о нем заговорили, пусть даже то будут величайшие поношения. Покойник, полагают они, все равно не почувствует ничего, даже когда на кафедру проповедника вскарабкается обезьяна в траурном одеянии, которая начнет с хриплых хнычущих бормотаний, постепенно переходя на громкий вой. Также и праздничные проповеди в ходе папского служения больше не приносят никакой истинной награды: монахи всех орденов вновь взяли их в свои руки и читают проповеди, словно для самых необразованных слушателей. А ведь совсем немного лет прошло с того времени, когда такая проповедь в присутствии папы могла открыть дорогу к епископской должности'.

154

171

носит он в Сен-Назере при впадении Луары своему святому, в день его праздника, венки из самшитовой и дубовой листвы. Он вспоминает прошлые годы, когда молодые люди со всего Посилиппо съезжались на праздник святого на украшенных венками лодках, и молились о возвращении домой182.

 

Прежде всего обманчиво античное впечатление создается рядом стихотворений, написанных элегическим размером или просто гекзаметром, содержание которых простирается от элегии в собственном смысле до эпиграммы. И если велика была вольность, с которой гуманисты обращались с текстами римских элегиков, то они и в наибольшей степени ощущали себя приближающимися к ним в своих подражаниях им в этой области. Так, элегия Наваджеро к ночи столь же мало свободна от реминисценций, основанных на этих образцах, как и любое другое стихотворение этого жанра и этой эпохи, и тем не менее в ней слышен прекрасный отзвук античности. И вообще Наваджеро183 озабочен в первую очередь подлинно поэтическим содержанием, которое передается им затем не рабски-подражательно, но с мастерской свободой в стиле 'Антологии', Овидия, Катулла, а также Вергилиевых эклог. К мифологии он прибегает чрезвычайно умеренно, например, чтобы в связи с молитвой к Церере и другим сельским божествам нарисовать картину самого непритязательного существования. Наваджеро успел только приступить к приветствию родине по случаю возвращения из посланнической миссии в Испанию. Если бы все прочее отвечало началу, у него вполне могло получиться нечто цельное, подобное 'Bella Italia, amate sponde' Винченцо Монти342*:

Salve cura Deûm, mundi felicìor ora,

Formosae Veneris dulces salvete recessus;

Ut vos post tantos animi mentisque labores

Aspicio lustroque libens, ut munere vestro

Sollicitas toto depello e pectore curas!343*

Элегическая либо гекзаметрическая форма становится сосудом для любого возвышенного патетического содержания, и здесь находят свое выражение благороднейший патриотический подъем (с. 82, элегия к Юлию II) и исполненное напыщенности обожествление правителей184, но также и нежнейшая меланхолия Тибулла. Марио Мольса, соперничающий со Ста-

172

183

духовной жизни нации, представляется столь же затруднительной, как и в случае всякого общественного объединения такого рода. Как бы то ни было, Садолето204 причисляет ее к числу наиболее ярких воспоминаний своей молодости. Довольно в значительном числе другие академии возникали и распадались в различных городах, всякий раз как такое образование делалось возможным в зависимости от числа и значения обитавших там гуманистов или покровительства богачей и правителей. Такой была Неаполитанская академия, собравшаяся вокруг Джовиано Понтано, часть которой переселилась в Лечче205, академия Порденоне, которую составлял двор полководца Альвиано358* и пр. Об академии Лодовико Моро и ее особом значении для окружения этого государя речь уже была (с. 34).

Около середины XVI в. эти объединения претерпевают, как надо думать, почти полную трансформацию. Гуманисты, повсюду утратившие высокое положение в жизни и представлявшие собой объект подозрений для начинающейся Контрреформации, теряют руководство академиями, и итальянская поэзия занимает место латинской также и здесь. Вскоре любой сколько-нибудь значительный город имеет свою академию с возможно более вычурным названием206 и собственным, образованным взносами и отказами по завещаниям, имуществом. Помимо декламаций стихов от предыдущей, латинской эпохи был перенят устраиваемый время от времени пир и постановка драм молодыми людьми, а вскоре - и нанятыми актерами. Судьбы итальянского театра, а позднее также и оперы, долгое время оставались в руках этих объединений.


Глава IV. Открытие мира и человека

Итальянский дух, свободный от бесчисленных ограничений, препятствовавших продвижению вперед в других странах, высокоразвитый индивидуально и вышколенный наследием античности, обратился к открытию окружающего мира, отважившись на то, чтобы приступить к его изображению в слове и форме. То, каким образом разрешило эту задачу искусство, будет рассказано в другом месте359*.

В отношении поездок итальянцев в дальние края мы можем здесь себе позволить лишь замечание общего характера. Крестовые походы распахнули перед всеми европейцами дали и повсеместно пробудили авантюристический дух странствий. Очень затруднительно указать с точностью момент, начиная с которого дух этот начинает сочетаться с познавательным порывом или полностью становится ему на службу; как бы то ни было, раньше всего и в наиболее выраженной форме это произошло у итальянцев. Само их участие в крестовых походах имело иной смысл, нежели участие в них прочих наций, потому что итальянцы имели уже флот и коммерческие интересы на Востоке. С давних пор Средиземное море давало своим обитателям иное воспитание, нежели то, что получали жители удаленных от моря областей, а быть искателями приключений в том смысле, в каком ими были северяне, итальянцы вообще не способны по природе. Теперь же, когда итальянцы освоились во всех восточных средиземноморских гаванях, вполне естественно, что самые предприимчивые из них примкнули к сфере грандиозной кочевой жизни мусульман, которая также имела сюда выход: таким образом перед ними открывалась целая часть света. А не то их увлекали, за собой, как это случилось с венецианцем Поло360*, волны монгольского мира, которые уносили их еще дальше, к подножию трона Великого Хана. Уже достаточно рано нам приходится столкнуться с отдельными итальянцами, принимавшими участие в открытиях в акватории

185

Атлантического океана, как, например, генуэзцы, еще в XIII в. открывшие Канарские острова1. В том же 1291 г., когда пала Птолемаида361*, последний обломок христианского Востока, те же генуэзцы предприняли первую известную нам попытку открыть морской путь в Ост-Индию2 362*: Колумб был лишь величайшим из целой плеяды итальянцев, состоявших на службе у западных держав и предводительствовавших их вылазками в дальние моря. Однако истинным первооткрывателем является не тот, кто случайно куда-нибудь забрел, но тот, кто искал - и нашел: лишь такой человек находится в непосредственной связи с мыслями и интересами своих предшественников, и отчет, который он впоследствии дает о том, что им совершено, отвечает соответствующим требованиям. По этой причине на протяжении всего позднего средневековья итальянцы оставались в полном смысле народом-первооткрывателем, пусть даже отдельные случаи их первенства в отношении прибытия на тот или иной берег оспариваются.

Более детальное обоснование этого утверждения относится к специальной области истории географических открытий. Однако снова и снова благородный образ великого генуэзца внушает нам восхищение: он бросил вызов новому континенту по другую сторону водных просторов, стал его разыскивать и нашел, он первым осмелился сказать: il mondo è poco - Земля не столь велика, как принято считать. В то время как Испания дала итальянцам Александра VI, Италия подарила Испании Колумба: за несколько недель до смерти этого папы (7 июля 1503 г.) Колумб отправляет с Ямайки неблагодарному католическому королю363* свое замечательное письмо, которое никогда не смогут читать без величайшего волнения все последующие поколения. В кодицилле к своему завещанию, датированном 'Вальядолид, 4 мая 1506 г.', он отказывает 'своей горячо любимой родине, республике Генуя, молитвенник, подаренный ему папой Александром и служивший ему величайшим утешением в темнице, в битве и превратностях судьбы'. Тем самым, как представляется, на это внушающее ужас имя Борджа был брошен последний отблеск милосердия и благости.

Так же кратко, как истории путешествий, нам следует коснуться и развития у итальянцев географических представлений, их участия в космографии. Даже при беглом сравнении их достижений с достижениями других народов обнаруживается их явное и существовавшее с самых давних пор преимущество. Где за пределами Италии возможно встретить в середине XV в. такое со-

186

193

ся его действующие лица. Читатель этих стихов никогда бы не догадался, что эта посвятившая свои досуги поэзии знать всех европейских наций жила в тысячах расположенных на высоте замков, из которых открывался великолепный вид, или же такие замки посещала и была с ними хорошо знакома. Точно так же и тем латинским стихам путешествующих клириков (с. 113) еще не свойствен взгляд вдаль, пейзаж в собственном смысле слова, но то, что находится вблизи, отображается иной раз с такой яркостью красок, на какую не был способен, быть может, ни один из миннезингеров рыцарского сословия. Существует ли другое такое изображение Рощи любви, как у этого, как мы полагаем, итальянского поэта XII столетия?

Immortalis fieret

Ibi manens homo;

Arbor ibi quaelibet

Suo gaudet pomo;

Viae myrrha, cinnamo

Fragrant, et amomo -

Conjectari poterat

Dominus ex domo...368* 28

Как бы то ни было, для итальянцев природа уже издавна безгрешна и свободна от всяческого демонического воздействия. Св. Франциск Ассизский в своем гимне самым невинным образом превозносит Господа за сотворение небесных светил и четырех стихий.

Однако надежные свидетельства более глубокого воздействия на душу грандиозных открывающихся взору пейзажей начинаются с Данте. Он не только буквально несколькими строками дает нам убедительную картину утреннего воздуха с мерцающим вдали отблеском мягко колышущегося моря, картину бури в лесу и тому подобного, но и совершает восхождение на высокие горы с единственной целью: насладиться открывающейся далью29; возможно, что со времен античности он был одним из первых людей, это сделавших. Боккаччо заставляет нас скорее догадываться о том, насколько захватывающим образом действует на него пейзаж, чем непосредственно это отражает в своих произведениях; и все же невозможно не видеть мощное, существовавшее по крайней мере в его фантазии, пейзажное обрамление его пастушеских романов30,. Петрарка, которого можно охарактеризовать как одного из первых людей Нового времени в полном смысле этих слов, с большей полно-

194

234

Однако совершенно иного порядка мощь, с которой погружается в мир крестьянских представлений Лоренцо Великолепный. Его 'Ненча из Барберино'128 читается как квинтэссенция подлинно народных песен, собранных в окрестностях Флоренции и отлитых в величественный поток октав. Объективность поэта настолько велика, что невозможно определить, испытывает ли он в отношении говорящего (крестьянского парня Валлеры, который объясняется Ненче в любви) сочувствие или насмешливое презрение. Совершенно явно противопоставление условной буколической картине с паном и нимфами: Лоренцо сознательно отдается грубому реализму повседневной крестьянской жизни, и тем не менее все в целом оставляет по себе истинно поэтическое впечатление.

Признанной параллелью к 'Ненче' является принадлежащая Луиджи Пульчи поэма 'Бека из Дикомано'129. Однако ему не хватает глубокой объективной серьезности: 'Бека' сочинена не по внутреннему побуждению представить кусок народной жизни, но скорее из желания посредством чего-то в этом роде снискать одобрение образованной флорентийской публики. Поэтому здесь куда больше жанровой грубости, причем грубости сознательной, и изрядная примесь непристойностей. И все же круг интересов сельского ухажера определен им с чрезвычайным умением.

Третьим в этом союзе является Анджело Полициано с его написанной латинскими гекзаметрами поэмой 'Рустикус'130. Независимо от Вергилиевых 'Георгик' он изображает в пер,-вую очередь сельский год в Тоскане, начиная с поздней осени, когда земледелец вырезает себе новый плуг и засевает озимые. Очень богато и полно красот описание весенней нивы, также и лето содержит много прекрасных мест; однако шедевром всей вообще новолатинской поэзии представляется осенний праздник давильщиков винограда. Полициано кое-что сочинял и по-итальянски, из чего можно заключить, что в кругу Лоренцо уже возможно было реалистически представлять некоторые картины подверженной страданиям жизни низших сословий. Его любовная песня цыгана131 является одним из наиболее ранних результатов в полном смысле современной тенденции с поэтическим пылом помещать себя в положение какого-либо разряда людей. Разумеется, с целью создания комического эффекта такие попытки предпринимались и прежде132, а во Флоренции распевавшиеся наряженными в маски процессиями песни предоставляли для этого повторявшуюся каждый карнавал возможность. Новым здесь является проникновение

235

в мир чувств другого человека, и в данном отношении 'Ненча' и эта 'Цыганская песня' представляют собой достойную упоминания новую главу в истории поэзии.

Также и здесь, наконец, необходимо указать на то, что образованность идет впереди изобразительного искусства. Еще целых 80 лет должны будут протечь после 'Ненчи' до появления сельской жанровой живописи Джакопо Бассано421* и его школы.

В следующей главе будет показано, что в Италии в это время потеряли значение различия в происхождении между людьми разных классов. Конечно, этому много способствовало то, что здесь впервые были познаны человек и человечество в их глубинной сути. Уже один этот итог Возрождения должен наполнить нас чувством благодарности к нему. Логическое понятие человечества имелось и раньше, однако именно Возрождение изведало, что это такое, на деле.

Высочайшие чаяния выражены в этом отношении Пико делла Мирандолой в его 'Речи о достоинстве человека'133, которую смело можно оценить как один из благороднейших заветов этого культурного периода. На исходе дней творения Бог создал человека, чтобы тот познавал законы мироздания, любил его красоту и изумлялся его величию. Бог не привязал человека ни к какому определенному месту, не отдал ему никакой определенной деятельности, не подчинил никакой необходимости, но дал ему подвижность и свободу воли. поставил тебя посреди мира, - говорит Творец Адаму, - чтобы ты с тем большей легкостью мог оглядываться вокруг и видел все, что здесь есть. Я создал тебя как существо не небесное и не земное, не смертное и не бессмертное в исключительности этих качеств, чтобы ты мог свободно лепить и преодолевать сам себя: ты можешь выродиться в зверя и вновь возродиться в богоподобное существо. Звери приобретают то, чем должны быть, от тела своей матери; высшие духи с самого начала или уже вскоре после него134 являются тем, чем останутся в вечности. Лишь ты один обладаешь развитием, ростом по собственной свободной воле, ты имеешь в себе ростки всевозможной жизни'.

 


Глава V. Общественная жизнь и праздники

Всякий культурный период, представляющий собой окончательно оформившуюся целостность, выражается не только в государственном общежитии, в религии, искусстве и науке, но накладывает свой определенный отпечаток также и на общественное бытие людей. Так, средневековье имело лишь слегка изменявшиеся от страны к стране придворные и дворянские нравы и этикет, имело и свой определенный слой горожан.

В то же время нравы итальянского Возрождения представляют собой в основном полную противоположность средневековым. Уже сама их основа меняется, поскольку для принадлежности к высшему кругу общества не имели более никакого значения классовые различия, но важно было принадлежать к образованному сословию в современном смысле слова, а здесь рождение и вообще происхождение играют лишь ту роль, что могут быть связаны с доставшимся по наследству богатством и обеспеченным в связи с этим досугом. Это обстоятельство не следует абсолютизировать, поскольку средневековые сословные представления пытаются здесь оказать то большее, то меньшее воздействие, пусть хотя бы только для того, чтобы сохранить какое-то соотношение с европейской знатью; однако общезначимой чертой этого времени было все-таки слияние сословий в современном смысле слова.

Наиболее значимым был в этом отношении факт совместного проживания дворян и горожан в городах по крайней мере с XII в.1, вследствие чего судьба и развлечения становились общими, возможность же взирать на мир с расположенного на горе замка отпадала с самого начала. Также и церковь в Италии никогда не позволяла себя использовать для того, чтобы на свой счет содержать младших сыновей дворян, как это было на Севере. Места епископов, настоятелей соборов и аббатов зачастую раздавались на основании низменнейших соображений, и

237

281

цом двигалась перед дворцом. Надо сказать, однажды Сикст IV предпочел не принимать такого ночного изъявления чувств народа, желавшего явиться с факелами и оливковыми ветвями157.

Однако флорентийский карнавал превосходил карнавал римский в том, что касалось одной определенной категории процессий, оставившей по себе памятник также и в литературе158. Посреди роя масок- как пеших, так и конных, здесь появляется огромная повозка какой-либо фантастической формы, а на ней - мощный аллегорический образ в одиночку либо с группой подобающих ему попутчиков, например ревность с четырьмя очкастыми физиономиями на одной голове, четыре темперамента (с. 201) с соответствующими им планетами, три Парки, мудрость, господствующая над надеждой и страхом, лежащими перед ней в оковах, четыре стихии, возрасты человеческой жизни, ветры, времена года и т. д.; а также знаменитая колесница смерти с тут же раскрывающимися гробами. А то еще проезжала великолепная мифологическая сцена: Вакх и Ариадна, Парис и Елена и т. д. Или же, наконец, двигался хор людей, представлявших какое-либо состояние, один класс людей, например, нищих, охотников с нимфами, бедные души, бывшие при жизни жестокосердыми женщинами, отшельников, бродяг, астрологов, чертей, продавцов каких-то определенных товаров, а один раз - так даже il popolo, народ как таковой: все они должны были в своих песнях всячески поносить ту категорию человечества, к которой принадлежали. А сами песни, которые были собраны и сохранились, содержат пояснения к процессии, причем делают это то в патетической, то в остроумной, то в чрезвычайно непристойной форме. Некоторые из особо дерзких приписываются самому Лоренцо Великолепному, вероятно, потому, что истинному автору назвать себя не хватило смелости. Однако Лоренцо наверняка принадлежит чрезвычайно красивая песня к сцене с Вакхом и Ариадной, припев которой, звучащий для нас как приветствие из XV в., содержит жалобное предчувствие краткости великолепия самого Возрождения:

Quanto è bella giovinezza,

Che si fugge tuttavia!

Chi vuol esser lieto, sia:

Di doman non c'è certezza 480*.


Глава VI. Нравы и религия

Разумеется, отношение различных народов к высшим предметам - к Богу, добродетели и бессмертию - до определенной степени взору исследователя открывается, однако никогда эти отношения не могут быть выстроены в строго параллельные ряды. Чем более явными свидетельствами представляются какие-либо высказывания в этой области, тем в большей степени следует остерегаться безусловного их принятия, их обобщения.

Прежде всего это касается суждений в отношении нравственности. В этой области у различных народов возможно выявить множество частных контрастов и оттенков, однако человеческой проницательности недостанет на то, чтобы подвести под всем этим итог. Основной баланс национального характера, долг и совесть, остается скрытой от нас величиной уже хотя бы потому, что их недостаток имеет свою оборотную сторону, когда он проявляется просто как некая особенность национального характера и даже добродетель. Пусть тешат себя авторы, с охотой разражающиеся по адресу народов филиппиками обобщающего характера, да еще составленными в самых энергичных выражениях. К счастью, европейские народы могут дурно друг с другом обращаться, однако судить друг друга они не могут. Великая нация, культура, деяния и переживания которой находятся в тесном переплетении с жизнью всего современного мира, не прислушивается к высказываемым по ее адресу обвинительным или оправдательным приговорам: она продолжает жить дальше, будь то при наличии одобрительных отзывов теоретиков или без него.

Поэтому то, что последует ниже, ни в коей степени не является приговором, но некоторыми заметками на полях, накопившимися в ходе многолетнего изучения итальянского Возрождения. Значение их имеет тем более ограниченный характер, что они относятся преимущественно к жизни высших сословий, от-

283

носительно которых мы информированы несравненно лучше, чем о сословиях других европейских народов. Однако из-за того, что и слава и осуждение звучат здесь громче, чем где бы то ни было, мы ни на шаг не приближаемся к обобщенному балансу нравственности.

Чей глаз способен проникнуть в глубины, в которых оформляются характеры и судьбы народов? в которых прирожденное и пережитое выливаются в нечто третье и становятся второй, третьей природой народа? где даже те духовные дары, которые на первый взгляд представляются изначально данными, формируются на деле заново, причем сравнительно поздно? Обладал ли уже, например, итальянец XIII в. той легкой живостью и уверенностью целостного человека, той играющей всеми предметами оформляющей способностью в сфере слова и изображения, которые стали ему присущи с тех пор? А если мы не ведаем таких вещей, то как можем мы выносить суждения относительно бесконечно богатых и тонких капилляров, через которые дух и нравственность безостановочно перетекают друг в друга? Разумеется, на свете существует такая вещь, как личная ответственность, и совесть является ее голосом, однако в том, что касается общих суждений, народы следует оставить в покое. Народ, кажущийся больным, может быть близок к выздоровлению, а представляющийся здоровым - может скрывать в себе уже чрезвычайно развившийся зародыш смерти, выходящий наружу лишь с возникновением опасности.

 

К началу XVI в., когда культура Возрождения достигла своей вершины и в то же время политические бедствия нации были уже предрешены как практически неизбежные, не наблюдалось недостатка в серьезных мыслителях, связывавших эти бедствия с великой безнравственностью. Речь совсем даже не об этих проповедниках покаяния, полагающих себя обязанными вопиять о худых временах, - их хватает во всяком народе и в любое время. Нет, сам Макиавелли посреди одного из самых важных своих рассуждений1 открыто заявляет: да, мы, итальянцы, по преимуществу безрелигиозны и дурны. Кто-нибудь другой возможно бы сказал: 'Мы получили преимущественно индивидуальное развитие; раса освободила нас от узких рамок ее нравов и религии, внешние же законы мы презираем, потому что наши правители нелегитимны, а их чиновники и судьи - порочны'. Сам же Макиавелли прибавляет к

284

371

ца жизни выражался в духе догматического христианства283, а Пико даже находился под воздействием Савонаролы и придерживался монашески-аскетического образа мышления284. Однако в гимнах Лоренцо285, на которые мы пытались указать как на высочайший духовный результат деятельности этой школы, безоговорочно выражается теизм, причем исповедующий такое мировоззрение, которое старается рассматривать мир как единый великий нравственный и физический космос. В то время как люди средневековья рассматривали мир как юдоль скорби, которую императоры и папы должны охранять до явления Антихриста, в то время как в фаталистах Возрождения чередуются периоды колоссальной энергии и тупой резиньяции или суеверия, здесь, в кругу286 избранных умов, рождается идея, что видимый мир сотворен Богом из любви, что он является отображением предсуществующего в Боге прообраза, и что Бог останется навсегда его движителем, вечно продолжающим свое творение. Душа отдельного человека способна на то, чтобы вначале через познание Бога вовлечь его в свои узкие рамки, однако затем, уже через любовь к нему, расширить себя до бесконечности, и это явится блаженством на Земле.

Отзвуки средневековой мистики соприкасаются здесь с платоническими учениями и свойственным Новому времени духом. Быть может, здесь вызревал высший плод того познания мира и человека - и этого уже вполне достаточно, чтобы назвать итальянское Возрождение проводником нашей эпохи.


Примечания

Примечания к главе I

1 F. Kugler. Geschichte der Baukunst (первая половина 4-го тома, где рассматривается архитектура и декоративное искусство итальянского Возрождения).

2 Macchiavelli, Discorsi L. I, с. 12.

3 Правители и их сторонники называются вместе lo stato ('государство'), и за этим наименованием, должно быть, впоследствии закрепилось значение совместного обитания на данной территории.

4 Höfler: Kaiser Friedrich II., S. 39 ff.

5 Cento novelle antiche, nov. 1, 6, 20, 21, 22, 23, 29, 30,45, 56, 83, 88, 98.

6 Scardeonius, de urbis Patav. antiqu., в Thesaurus Grävius VI, III, p. 259.

7 Sismondi, Hist. des. rép. italiennes, IV, p. 420; VIII, p. I. s.

8 Franco Sacchetti, Novelle (61, 62).

9 Petrarca, de rep. optime administranda, ad. Franc. Carraram. (Opera, p. 372, s.)

10 Только сто лет спустя также и жена правителя становится матерью страны. Ср. речь Hieron. Crivelli у гроба Бьянки Марии Висконти, у Muratori XXV, col. 429. Насмешливое перенесение этого именования у Джак. Вольтерра (Murat. XXIII, col. 109) на сестру папы Сикста IV, которую он называет mater ecclesiae (матерью церкви. - лат.).

11 Попутно высказывается пожелание запретить появление свилей на улицах Падуи, ибо вид их неприятен уже сам по себе, а помимо того пугает лошадей.

12 Petrarca, Rerum memorandar. liber III, p. 460. - Имеются в виду Маттео I Висконти и правивший тогда в Милане Гвидо делла Toppe.

13 Matteo Villani, V, 81: Тайное убийство Маттео II Висконти его братьями.

14 Filippo Villani, Istorie XI, 101. - Также и Петрарка находит, что тираны разряжены, 'как алтари в праздничные дни'. -Античная триумфальная процессия Кастракане в Лукке подробно описана в принадлежащей Тегримо истории его жизни, у Murat. XI, col. 1340.

15 De vulgari eloquio, I, с. 12: ... qui non heroico more, sed plebeo sequuntur superbiam etc. (которые удовлетворяют свою гордыню не как герои, но как плебеи и пр. (лат.). - И. М.).

16 Проявляется это, правда, лишь в сочинениях XV в., но в основе лежат, несомненно, прежние фантазии: L. В. Alberti, de re aedif. V, 3. -Franc. di Giorgio, Trattato, y Delia Valle, Lettere Sanesi, III, 121.

17 Franco Sacchetti, nov. 61.

18 Matteo Villani, VI, 1.

19 Паспортное бюро в Падуе около середины XIV в., определяемое Franco Sacchetti, nov. 117, как quelli délia bullette (те, что с квитанциями - (ит.). В последнее десятилетие правления Фридриха II, когда господствовал контроль над личностью, паспортная система была, вероятно, уже очень развита.

20 Corio, Storia di Milano, fol. 247, s.

373

21 Как, например, у Паоло Джовио: Viri illustres, Jo. Galeatius.

22 Corio, fol. 272, 285.

23 Cagnola, в Arch. stor. II [III], p. 23.

24 Так Corio, fol. 286, и Poggio, Hist. Florent. IV, y Murat. ХХ, col. 290. - О планах добиться императорской власти говорится у Каньолы, ук. соч., и в сонете Trucchi, Poesie ital. inedite, II, p. 118:

Stan le città lombarde con le chiave

In man per darle a voi... etc.

Roma vi chiama: Cesar mio novello

lo son ignuda, et l'anima pur vive:

Or mi coprite col vostro mantello etc.

 

(Стоят ломбардские города с ключами в руках,

чтобы отдать их вам... и т. д.

Рим к вам взывает: мой юный Цезарь,

я нага, но дух все еще жив:

так покройте меня своей мантией и т. д. (ит.);

Рим по-итальянски, как и по-латински, женского рода. - И. М.).

25 Corio, fol. 301 и слл. Ср. Ammian. Marcellin. XXIX, 3.

26 Так пишет Paul. Jovius: Viri illustres, Jo. Galeatius, Philippus.

27 De Gingins: Dépêches des ambassadeurs milanais, II, p. 200 (N. 213). Ср. Il, 3 (N. 144) и II, 212 (N. 218).

28 Paul. Jovius, Elogia.

29 Именно это и является тем соединением силы и таланта, что носит у Макиавелли название virtù (доблести. - ит.) и мыслится совместимым со scelleratezza (злодейством. - ит.).

30 Об этом см. Franc. Vettori, Arch. stor. VI, p. 293, s. 'Пожалование леном со стороны человека, который живет в Германии и является римским императором только по имени, не способно превратить злодея в истинного властителя города'.

31 Matteo Villani, IV, 38, 39, 56, 77, 78, 92; V, 1, 2, 21, 36, 54.

32 То был итальянец, Фацио дельи Уберти (Dittamondo, L VI, с. 5, около 1360 г.), еще веривший в то, что Карл IV способен на крестовый поход в Святую землю. Это место одно из лучших во всей поэме и вообще характерно. Упрямый турок отгоняет поэта от Гроба Господня:

Coi passi lunghi е con la testa bassa

Oltre passai e dissi: ecco vergogna

Del Christian che'l saracin qui lassa!

Poscia al pastor (папу) mi volsi per rampogna:

E tu ti stai, che sei vicar di Christo

Co' frati tuoi a ingrassar la carogna?

Similmente dissi a quel sofista (Карлу IV)

 

Che sta in Buemme (Богемии) a piantar vigne e fichi,

E che non cura di si caro acquisto:

Che fai? perché non segui i primi antichi

Cesari de' Romani, e che non siegui,

Dico, gli Otti, i Corradi, i Federichi?

374

E che pur tieni questo imperio in tregui?

E se non hai lo cuor d'esser Augusto.

Che noi rifiuti? О che non ti dilegui? etc.

 

(Замедлив шаг, направив е землю взор,

Я отошел, сказав: 'Позор несмытый,

Что сарацин здесь правит до сих пор!'

И пастырю понес свои обиды:

'Слуга Христов, чего так медлишь ты?

Святые ль братья мертвечиной сыты?'

А королю: 'Бежав от суеты,

В Богемии ты садом поглощен,

И нет в тебе возвышенной мечты!

Что медлишь ты? След Цезарей - вот он,

Здесь римлян славных прошагали ноги,

Оттоны, Конрады и Фридрихи затем.

Покой державы все хранишь убогий?

Но коли дремлет августейший дух,

Сложи корону и уйди с дороги!' и пр.) (ит.) - И. М.).

33 Подробнее см. у Vespasiano Fiorent., p. 54. Ср. 150.

34 Diario Ferrarese, y Murat. XXIV, col. 215, s.

35 Haveria voluto scortigare la brigata (желал обчистить все общество (ит.)-И. М.).

36 Annales Estenses, y Murat. ХХ, col. 41.

37 Poggii Hist. Florent. pop. L. VII, y Murat. ХХ, col. 381.

38 Senarega, de reb. Genuens., y Murat. XXIV, col. 575.

39 Перечислены в Diario Ferrarese, y Murat. XXVI [XXIV], col. 203. Ср. Pii II Comment. Il, p. 102.

40 Marin Sanudo, Vita de' duchi di Venezia, y Murat. XXII, col. 1113.

41 Varchi Stor. Fiorent. I, p. 8.

42 Soriano, Relaz. di Roma 1533, y Tommaso Gar, Relazioni, p. 281.

43 Относительно последующего ср. Canestrini, во введении к t. XV Arch. stor.

44 Cagnola, Arch. stor. Ill, p. 28: et (Filippo Maria) da lei (Beatr.) ebbe molto texoro e dinari, e tutte le giente d' arme del dicto Facino, che obedivano a lei (и он (Филиппо Мария) получил от нее (Беатриче) много богатств и денег, а также всех солдат вышеупомянутого Фачино, которые ей повиновались (ит.) - И. М.).

45 Infessura, y Eccard, scriptores II, col. 1911. Эту альтернативу предлагает Макиавелли победоносному кондотьеру, см. Discorsi, I, 30.

46 Отравили ли они также и Альвиано в 1516 г. и верны ли приводимые для этого основания? Ср. Prato в Arch. stor. Ill, p. 348. - Республика заставила Коллеони объявить ее своей наследницей, а после его смерти в 1475 г. произвела еще и настоящую конфискацию его имущества. Ср. Malipiero, Annali Veneti, в Arch. stor. VII, l,p. 244. Ей нравилось, когда кондотьеры оставляли свои деньги в Венеции. Ibid., р. 351.

47 Cagnola, в Arch. stor. Ill, p. 121, s.

48 По крайней мере у Паоло Джовио в его Vita magni Sfortiae (Viri illustres) это одна из самых привлекательных биографий.

49 Aen. Sylvius: De dictis et factis Alphonsi, Opera, fol. 475.

375

50 Pii II Comment. I, p. 46, ср. 69.

51 Sismondi X, p. 258. - Corio, fol. 412, где вина возлагается также и на Сфорца, усматривавшего в растущей популярности Пиччинино в военной сфере опасность для его собственных сыновей. - Storia Bresciana, у Murat. XXI, col. 902. - О том, как венецианский верховный кондотьер Коллеони был в 1466 г. введен в искушение, рассказывает Malipiero, Annali Veneti, Arch. stor. VII, I, p. 210.

52 Allegretto, Diarii Sanesi, y Murat. XXIII, col. 811.

53 Orationes Philelphi, fol. 9, в надгробной речи на кончину Франческо.

54 Marin Sanudo, Vita de' duchi di Venezia, y Murat. XXII, col. 1241.

55 Malipiero, Annali Veneti, Arch. stor. VII, I, p. 407.

56 Chron. Eugubinum, y Murai XXI, col. 972.

57 Vespas. Fior., p. 148.

58 Arch. stor. XXI [XVI], parte I и II.

59 Varchi, Stor. fiorent. I, p. 242, s.

60 Malipiero, Annali Veneti, Arch. stor. VII, I, p. 498.

61 Lil. Greg. Giraldus, de vario sepeliendi ritu. - Уже в 1470 г. в этом доме разразилось бедствие в миниатюре. Ср. Diario Ferrarese, у Murat. XXIV, col. 225.

62 Jovian. Pontan.: de liberalitate. и de obedientia, I, 4. Ср. Sismondi X, p. 78, s.

63 Tristano Caracciolo: de varietate fortunae, y Murat. XXII. Jovian. Pontan.: de prudentia, 1. IV; de magnanimitate, 1. I; de liberalitate, de immanitate. Cam. Porzio, Congiura de' Baroni, passim. - Comines, Charles VIII, chap. 17 с общей характеристикой арагонской династии.

64 Paul. Jovius, Histor. I, p. 14, в речи одного миланского посланника; Diario Ferrarese, у Murat. XXIV, col. 294.

65 Petri Candidi Decembrii Vita Phil. Mariae Vicecomitis, y Murat. ХХ.

66 Его страшило, quod aliquando 'non esse' necesse esset (что когда-нибудь придется не быть (лат.) - И. М.).

67 Corio, fol. 400; - Cagnola, в Arch. stor. Ill, p. 125.

68 Pii II Comment. Ill, p. 130. Ср. II, 87. 106. Другую, более мрачную оценку счастья Сфорца дает Караччоло, de varietate fortunae, y Murat. XXII, col. 74.

69 Malipiero, Ann. Veneti, Arch. stor. VII, I, p. 216, 221.

70 Chron. Venetum, y Murat. XXIV, col. 65.

71 Malipiero, Ann. Veneti, Arch. stor. VII, I, p. 492. Ср. 481, 561.

72 Его последний с ним разговор, примечательный по содержанию и несущий на себе печать подлинности, у Senarega, Murat. XXIV, col. 575..

73 Diario Ferrarese, y Murat. XXIV, col. 336, 367, 369. Народ же думал, что он охраняет свои сокровища.

74 Corio, fol. 448. Последствия этого положения особенно ясно видны на относящихся к Милану новеллах и введениях Банделло.

75 Amoretti, Memorie storiche sulla vita ecc. di Lionardo da Vinci, p. 35, s. 83, s.

76 См. его сонеты у Trucchi, Poesie inedite.

77 Prato в Arch. stor. Ill, p. 298, ср. 302.

78 Родился в 1466 г., помолвлен с шестилетней Изабеллой в 1480 г., наследовал престол в 1484 г., женился в 1490 г., умер в 1519 г. Изабелла умерла в 1539 г. Ее сыновья - Федериго (1519 - 1540, стал герцогом в

376

1530 г.) и знаменитый Ферранте Гонзага. Нижеследующее сообщается d'Arco, Arch. stor. Append. t. II, на основании переписки Изабеллы, с приложениями.

79 Franc. Vettori, в Arch. stor. Append. t. VI, p. 321. - Специально о Федериго см. Vespas. Fior., p. 132, s.

80 Castiglione, Cortigiano, L. I.

81 Нижеследующее - прежде всего на основании Annales Estenses, у Murat. ХХ и Diario Ferrarese, у Murat. XXIV.

82 Diario Ferr., I. с. col. 347.

83 Paul. Jovius, Vita Alfonsi ducis, в viri illustres.

84 Paul. Jovius, I. c.

85 В этой связи можно упомянуть также и о путешествии Льва X в бытность его кардиналом. Ср. Paul. Jovii vita Leonis X, Lib. I. Ero намерения были менее серьезны, направлены больше на развлечения и познание мира в целом, а впрочем, вполне современны по духу. Ни один северянин, в сущности, не путешествовал тогда с такой целью.

86 Jovian. Pontan.: de liberalitate.

87 Giraldi, Hecatommithi, VI, nov. 1.

88 Vasari XII, 166, V. di Michelangelo.

89 Ранний пример, Бернабо Висконти, с. 15.

90 Как Capitolo 19, а также в opere minori, ed. Lemonnier, vol. I, p. 425, озаглавленное Elegia 19. Девятнадцатилетнему поэту причина этой смерти (с. 31) была, разумеется, неизвестна.

91 В Hecatommithi Джиральди речь в I, nov. 8 и VI, nov. 1, 2, 3, 4, 10 идет о Эрколе I, Альфонсе I и Эрколе II, все написаны еще при жизни двоих последних. - Многое о других государях - их современниках также у Банделло.

92 Наряду с прочими изданиями - в Deliciae poetar. italor.

93 Упоминается уже в 1367 г. при Николо Старшем, в Polistore, y Murat. XXIV, col. 848.

94 Burigozzo, в Arch. stor. Ill, p. 432.

95 Discorsi I, 17.

96 De incert. et vanitate scientiar. cap. 55.

97 Prato, в Arch. stor. Ill, p. 241.

98 De casibus virorum illustrium, L. H, cap. 15.

99 Corio, fol. 333. Нижеследующее - ibid. fol. 305, 422, s. 440.

100 Такова цитата из Gallus, y Sismondi XI, 93.

101 Corio, fol. 422. - Allegretto, Diarii Sanesi, y Murat. XXIII, col. 777. -См. выше с. 376, прим 69.

102 Ср. с собственных слов Ольджати у Корио такое место: Quisque nostrum magis socios potissime et infinites alios sollicitare, infestare, alter alteri benevolos se facere coepit. Aliquid aliquibus parum donare; simul magis noctu edere, bibere, vigilare, nostra omnia bona polliceri, etc. (Каждый из нас принялся возможно энергичнее воздействовать на союзников и бесчисленное множество других людей - возбуждать их и тревожить, вызывать благожелательность друг к другу. Мы стали с легкостью прощать всем то, что были нам должны; по большей части по ночам вместе есть, пить и бодрствовать, делать распоряжения относительно всего нашего имущества и т. д. (лат.). Наш перевод по возможности не удаляется от оригинала, а потому лишь в малой степени пе-

377

редает напористый и динамичный (главным образом за счет выстраивания плотных глагольных рядов) стиль, несомненно находящийся под влиянием Саллюстия - И. М.).

103 Vasari III, 251, примечание к V. di Donatello.

104 'Ад' XXXIV 64.

105 Записано слышавшим это самолично Лукой делла Роббиа, Arch. stor. I, p. 273. Ср. Paul. Jovii vita Leonis X, Lib. Ill, в Viri illustres.

106 У Roscoe, Vita di Lorenzo de' Medici, vol. IV, приложение 12.

107 В отношении последнего момента см. Jac. Nardi, Vita di Ant. Giacomini, p. 18.

106 Genethliacon, в его Carmina. - Ср. Sansovino, Venezia, fol. 203. -Наиболее старая венецианская хроника, у Pertz. Monum. IX, p. 5, 6, относит основание островных поселений к лангобардскому времени, а поселений у Риальто - к еще более позднему.

109 De situ venetae urbis.

110 Облик всей этой местности был впоследствии изменен новыми постройками начала XVI в.

111 Benedictus, Carol. VIII, у Eccard, scriptores II, col. 1597,1601,1621. - В Chron. Venetum, y Murat. XXIV, col. 26 перечисляются политические добродетели венецианцев: bontà, innocenza, zelo di carità, pietà, misericordia (доброта, простодушие, человеколюбивое рвение, набожность, милосердие (ит.).

112 Epistolae, lib. V, fol. 28.

113 Malipiero, Ann. Veneti, Arch. stor. VII, I, p. 377, 431, 481, 493, 530. Il, 661, 668, 679. Chron. Venetum, y Murat. XXIV, col. 57. - Diario Ferrarese, ib., col. 240.

114 Malipiero, Arch. stor. VII, II, p. 691. Ср. 694, 713 и I, 535.

115 Marin Sanudo, Vite de' Duchi, y Murat. XXII, col. 1194.

116 Chron. Venetum, y Murat. XXIV, col. 105.

117 Chron. Venetum, y Murat. XXIV, col. 123, s. и Malipiero, ук. соч. VII, I, p. 175, s. повествуют об аналогичном случае с адмиралом Антонио Гримани.

118 Chron. Ven. ук. соч. col. 166.

119 Malipiero, ук. соч. VII, I, p. 349. Другие списки в таком роде у Marin Sanudo, Vite de' Duchi, y Murat. XXII, col. 990 (под 1426 г.), col. 1088 (под 1440 г.), у Corio, fol. 435-438 (под 1483 г.), у Guazzo, Historie, fol. 151, s.

120 Гвиччардини заметил (Ricordi, ? 150), быть может, впервые, что в политике потребность в мести может взять верх даже над явными соображениями собственной выгоды.

121 Malipiero, ук. соч. VII, I, p. 328.

122 Еще достаточно ограничен по охвату и все-таки уже очень важен относящийся к Милану статистический обзор на 1288 г., приводимый в Manipulus Florum (Murat. XI, 711, s.). В нем перечисляются: количество дверей в домах, общая численность населения и число способных носить