Сканирование: Янко Слава (библиотека Fort/Da) slavaaa@lenta.ru ||  yanko_slava@yahoo.com || http://yanko.lib.ru || зеркало: http://members.fortunecity.com/slavaaa/ya.html
|| http://yankos.chat.ru/ya.html | Icq# 75088656

update 28.04.03

Номер страницы предшествует тексту

По направлению к Рихтеру

Юрий Борисов

РУТЕНА

Москва 2003

УДК   [786.2.071.2   (47+57)(093.3)+929  Рихтер]

ББК  85.313(2)485.315.3 Б82

Ю.А.БОРИСОВ ПО НАПРАВЛЕНИЮ К РИХТЕРУ

 

Охраняется Законом РФ об авторском праве.

Воспроизведение всей книги или любой её части

запрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться

в судебном порядке.

lSBN-582610008-7

ББК 85.313(2)+85.315.3

 

ISBN   5-8261-0008-7

© Ю.А.БОРИСОВ, 2003 © ООО 'РУТЕНА'. 2003

 

Юрий Борисов: 'Знак Рихтера'. 4

По направлению к Рихтеру: 1979-1983. 7

I.'Венский карнавал'. 7

II. Дух протеста. 8

III. 'Танец Пака'. 11

IV. Человек и рояль. 13

V. Я играю на похоронах. 14

VI. Аполлон и муза Ша-Ю-Као. 17

VII. Дремлющие святыни. 19

VIII. Пейзаж с пятью домами. 20

IX. Взгляд из-под вуали. 22

X. Уничтожить свои записи! 24

XI. 'Мимолетность' ?21. 26

XII. Пустая комната. 28

XIII. Дама пик. 31

XIV. Белый или рыжий клоун?. 33

XV. 'Скиталец'. 36

XVI. Я проглотил колокол. 38

XVII. Семь обрядов. 40

XVIII. 'Хорошо темперированный клавир (Том ?2)'. 46

XIX. 'Четыре строгих напева'. 53

По направлению к Рихтеру: 1992. 55

XX. 'Вид Дельфта'. 55

Разные мысли о музыке (Последняя глава) 58

Бах. 58

О прелюдии и фуге c-moll ? 2 (1-й том 'Хорошо темперированного клавира') 58

Примечания. 68

К главе I 'Венский карнавал'. 68

К главе II 'Дух протеста'. 69

К главе III 'Танец Пака'. 69

К главе IV 'Человек и рояль'. 70

К главе V 'Я играю на похоронах'. 70

К главе VI 'Аполлон и муза Ша-Ю-Као'. 71

К главе VII 'Дремлющие святыни'. 71

К главе VIII 'Пейзаж с пятью домами'. 71

К главе IX 'Взгляд из-под вуали'. 72

К главе X 'Уничтожить свои записи!'. 73

К главе XI 'Мимолетность' ? 21. 74

К главе XII 'Пустая комната'. 75

К главе XIII 'Дама пик'. 76

К главе XIV 'Белый или рыжий клоун?'. 76

К главе XV 'Скиталец'. 77

К главе XVI проглотил колокол'. 78

К главе XVII 'Семь обрядов'. 79

К главе XVIII 81

К главе XIX 'Четыре строгих напева'. 82

К главе XX 'Вид Дельфта'. 83

К главе XXI 'Разные мысли о музыке'. 83

Репертуар С.Рихтера *. 86

Бах. 86

Гендель. 88

Гайдн. 88

Моцарт 89

Моцарт - Григ 90

Бетховен. 90

Шуберт 92

Вебер. 93

Мендельсон. 93

Шуман. 93

Вагнер. 94

Брамс. 94

Регер. 95

Штраус. 95

Хиндемит 95

Берг 95

Лист 96

Шуберт - Лист 97

Вагнер - Лист 97

Барток. 97

Дворжак. 97

Яначек. 97

Шопен. 97

Шимановский. 99

Григ 100

Франк. 101

Сен-Санc. 101

Дебюсси. 101

Равель. 102

Пуленк. 102

Бриттен. 102

Копленд. 102

Гершвин. 102

Чайковский. 103

Мусоргский. 103

Бородин. 103

Лядов. 103

Римский-Корсаков. 103

Глазунов. 103

Рахманинов. 103

Крейслер - Рахманинов. 104

Скрябин. 104

Метнер. 105

Мясковский. 106

Прокофьев. 106

Стравинский. 107

Веберн. 107

СОДЕРЖАНИЕ. 107

 

Юрий Борисов: 'Знак Рихтера'

Светлому дню 20 марта 1915 года

5

Кажется, что отрываешься от неудобного кресла, поднимаешься над застывшими головами.

Сверху бросили лестницу. Тянешься к ней, тебя кто-то пробует подсадить. Что-то защелкало в ухе - наверное, от высоты.

Как акробат, как Пак у Шекспира (или Дебюсси?..), ты пролетаешь над залом и оказываешься на сцене, прямо у ножки рояля...

Рассказывал папа, что когда первый раз слушал Рихтера, в аудитории Школы-Студии МХАТ стояли на подоконниках. Места оста вались только на сцене. Он опоздал минут на двадцать и виновато развел рука-ми: 'Что-то с часами...' Попросил помочь передви-нуть рояль и случайно наехал колесиком на папин ботинок. Бросил пиджак на пол и сразу же заиграл... В дневнике Борисова осталась такая запись: '...занял место поближе, у ножки рояля... Я оказался во вла-сти странной галлюцинации: все туловище Рихтера оставалось как прежде, а сердце и мозг были про-зрачны. Мозговые оболочки... шевелились в такт музыки. Губы нашептывали: 'Теперь я буду повеле-вать!'

Он повелевал на каждом концерте. На шубертовском вечере 78-го года было то ли окисление крови, то ли разрежение воздуха. Мой сосед схватился за голову. И у всех что-то началось с головой: у одного мерцало, у дру-

6

гого-замерзали слезы. В финале G-dur'ной сонаты Рих-тер слезы растопил, усадил всех на черное крыло и пере-нес к себе на колени. Все пришло в равновесие - 'ты был равен духу, которого созерцал'.

На бетховенском концерте 77-го повелевал другой человек. Началось с выхода: что-то сжатое в кулак. Вместо поклона - два огненных взгляда исподлобья, Когда начал играть - искрошил зал на маленькие ку-сочки. Совсем не хотелось лестницы - перелететь к ножке рояля.

После одного из таких концертов встретил пианиста N, который показал открытку, полученную от Рихтера. Мне показалось, что этой открыткой он меня даже поддраз-нивал: 'Спросил, как надо играть одно трудное место в сонате Шимановского... а он ответил! Ему понравилось, что я играю Шимановского. Даже пальцы указал... Пред-ставляешь, он всем отвечает!'

В эту секунду я и решил написать Рихтеру письмо.

Изорвал кучу бумаги в поисках необходимого тона. Отказавшись от высокопарного, выбрал деловой, непро-стительно дерзкий. Я не просил, а 'требовал': прийти в Камерный театр, где я ставил диплом, и сыграть опе-ру Бриттена. Оперу, написанную для рояля. Указал дату премьеры и опустил письмо в ящик - напротив его дома.

Через три дня меня позвали с проходной театра: 'Со-вершенно незнакомый человек... спрашивает вас и еще... какие рояли есть в театре. Не иначе, хочет наняться на-стройщиком...'

- Свободных мест нет и роялей тоже! - объяснял вахтер посетителю.

- Как же вы без рояля? Это же театр музыкальный?

7

Он стоял как снежный человек - запорошенный, с надвинутой на брови шапкой.

- Мне обещали позвать Борисова.

- Я Борисов и есть.

- Вы?.. А я думал, что все режиссеры, как бы это ска-зать... не в ваших летах. Вообще, я режиссеров не очень... Больше - актеров Да, но вы же меня обманываете, за-являя, что ставите оперу для рояля. Если у вас нет рояля...

- У нас есть пианино!

При этих словах его как обожгло. Лицо выражало та-кую муку, что у меня на нервной почве задергалось веко: все, провал, какой черт меня дернул... Улыбка прогляну-ла не сразу - крошечная, в четверть губы.

- Последний раз я играл на пианино в Одессе. Ска-жите, вам сейчас...

- Двадцать три.

- Примерно в этом возрасте я и играл... А ноты у вас есть? Когда кончится все это (он странно покрутил рукой у виска), обещаю, что оперу посмотрю.

- Что кончится?

- Моя болезнь - дыра в мозге!.. У вас тут хорошая церковь, я только что оттуда...

И почему-то запел 'Tuba mirum'. Вахтер не спускал с Рихтера глаз.

... Хорошая модуляция в фа-мажор, а у меня что зву-чит? - соль... Целый тон! Позвоните, пожалуйста, Нине Львовне через три дня.

Ушел и забрал ноты.

Я звонил и через три дня, и через две недели.

- Святослав Теофилович просил передать, что ноты стоят на пюпитре, - отвечала Нина Львовна любезней и любезней раз от раза.

8

Я боялся досаждать звонками и объявился теперь че-рез месяц. На меня буквально обрушились:

 -  Где же вы пропадали? Сегодня в одиннадцать!

В лифте встретил клоуна Никулина, он жил в этом же доме на Большой Бронной.

 -  На шестнадцатый? К Рихтеру?

 -  А как вы...

 -  Он сегодня начал играть. Вот слушатели и потяну-лись. Когда я иду спать, у него начинается музыка. Пере-дайте привет.

Я застыл у двери, которая вела в квартиру 58. Застыл, чтобы набрать воздух. А позвонить надо было в кварти-ру напротив - 59. Чтобы не перепутать номера, открыл записную книжку... но тут же дверь 58 распахнулась со свистом. Рихтер стоял с полотенцем на голове.

 -  Представляете, уже не болела. И вот опять... Дыр-ка, как у Гоголя. А почему изволите опаздывать?

 -  (Растерянно) Я ведь на пять минут раньше. Навер-ное, ваши часы...

 -  У меня вообще нет часов! И никогда не было! Но вы все равно опоздали - лет на двадцать пять, точно. Я больше не буду играть хорошо!

И сделал двусмысленный жест: то ли входить, то ли не входить - как хотите. Я робко перешагнул. А он уже ра-створился в черной дыре коридора. Где-то щелкнул двер-ной замок.

Я остался один. Первое, что начал разглядывать - зал. Рояль стоял в самом центре, разделяя зал на две поло-вины. Первая - определенно светлая. Два тяжелых тор-шера с рыжевато-золотистыми ногами освещали клави-ши На рояле аккуратно разбросаны ноты, сверху - мой Бриттен. Меня это почему-то воодушевило. Еще я запом-

9

нил подсвечник из темной бронзы, внушительный крест с цепью, четки и картинку с немецким пейзажем. Элект-ронные часики - по-видимому, японские - как будто говорили о другом летоисчислении.

В темной половине зала виднелись пятна от второго рояля, двух зеленых кресел и этажерки. Луна попадала через балконную дверь и накрывала рояль серебряной пылью. Неясно, из-за какой стены доносилась соната, поэтому я и решил, что есть еще комната, где Рихтер сейчас занимается. А он возник сзади, совершенно бес-шумно - как привидение - незаметно сунув часики в карман пиджака.

 -  Вы разве не испугались? Странно... Когда там на-чинают играть (стучит ботинком по паркету), я могу де-лать вид, что играю... манкировать... Там живет пианист, очень приличный... так пусть он и за себя, и за меня...

Внезапно рассвирепев, подбегает к роялю и изверга-ет 'кластеры', диссонирующие аккорды безумной гром-кости. По всей клавиатуре - снизу доверху. Зашатались балконные стекла. У меня - звон в ушах и мороз по по-звоночнику. Рихтер прислушался - соната на пятнадца-том этаже смолкла.

 -  Ага, наконец, и вы испугались - вижу... Когда въез-жал в эту квартиру, полы проложили смолой и яичной скорлупой. Чтобы создать звукоизоляцию. Но знаете, где будет настоящая изоляция? Знаете?.. (Неожиданно). Да-вайте знакомиться - Слава!

И резко вытянул свою железно-жилистую ручищу. Я понял, что нужно 'подыграть':

 -  Юрий Олегович!

Рихтеру ответ понравился. Он тут же сорвал с головы полотенце.

10

 -  Вот вам часы (протянул те самые - электронные]. Через полчаса начинайте звенеть, бить по рукам, гро-хотать! Два раза по полчаса, больше я не осилю.

Открыл ноты сонаты a-moll Шуберта, спросил само-го себя: 'Соната, чего ты хочешь от меня?' и... заиг-рал как Бог.

Все больше и больше я приходил в состояние сомнам-булическое, вспомнив, как гоголевский Пискарев поку-пал баночку с опиумом, как персиянин рекомендовал опиума не более, чем по семь капель на стакан. Я сидел неподвижный, уже накоротке с Шубертом, и портрет дамы в малиновой шляпке, висевший напротив, начинал исчезать. Совсем не ждал, что Рихтер вдруг обо мне вспомнит и заговорит, не прерывая игры:

 -  Ну...что видите?

Я растерялся - и от неясности вопроса и от мысли, что должен что-то сказать. Решил промолчать. Тогда вопрос был повторен в ультимативном тоне:

 -  Вы действительно ничего не видите? Видеть му-зыку совсем не сложно - надо только немного скосить глаза. У меня ведь свой кинотеатр... только кино я показываю папь-ца-ми! Никому его не навязываю, но нельзя же уставиться в ноты и... ничего не видеть? Вот Первый день - видите? Появляются глаза и возника-ет свет. Появляется рот и произносится слово. Наконец, вся голова...

Рихтер повторяет экспозицию первой части и сно-ва слышится повелевающий тон:

 -  Поднимаются плечи, рука. Одной божественной дланью творит море, другой - воздвигает горы... (Вне-запно обрывает игру). А полчаса еще не прошли? Где часы?

11

 -  Только десять минут.

 -  Не могу играть, потому что ужасно голоден. И вас голодом уморил. На кухне, кажется, есть сосиски и гор-чица. Я люблю только нашу горчицу, ядреную.

Когда уходил, совершенно забыл о своем Бриттене. Спать, конечно, не мог, думал, что нужно запомнить, как-то запечатлеть его 'сотворение мира'. Но как за-писать миражи, 'ароматы в вечернем воздухе', крас-ки, жестикуляции? Как. передать фразу, потерянную для времени и напоминающую вагнеровскую декорацию? Во всем - неуловимость, растворимость, неосязае-мость, нерасчлененность. Если у Гоголя 'толстый бас шмеля' - музыка, уже звучащая на бумаге, то фразу Рихтера, выпущенную в пространство, еще нужно пой-мать - чтобы сделать музыкой.

разговариваю, как Даргомыжский в 'Каменном госте', - признался однажды Рихтер. - Я подражаю Даргомыжскому. Это такой речитатив, который живет внутри меня...' 'Внутри меня' - это и Шопен с соро-ка 'девственными духами', и живопись всех стилей, и подзорная труба, и представление в шекспировском 'Глобусе', и пентаграмма перед горящей свечой, и тень Бергота на фоне Дельфта, и сновидения, снови-дения...

Вот еще 'речитатив', который я записал:

 -  Я бы хотел иметь свой знак. Чтобы по нему меня узнавали. Но что это за знак? Соединение всех искусств, которые придумал Бог! Я у него дух. Я это соединение распыляю по свету. Но я маленький дух, такой же, как Пак... ну, чуть попроворней. Если захочу, взлечу выше того 'небоскреба', который построил Скрябин. Вы по-мните?..

12

(Подходит к роялю и играет 'аккорд - небоскреб' из Седьмой сонаты). Хотите, и вас научу...

Теперь я могу стать Паком, Ариэлем или Мерлином - кем захочу. Могу вернуть утраченное время и дви-гаться по направлению к Рихтеру, Мравинскому, Бори-сову...

Могу взлететь до шестнадцатого этажа, пройти сквозь закрытую балконную дверь и прислониться к ножке ро-яля. Это - любимое место. Если за роялем он - утра-ченный и обретенный дух - Святослав Рихтер.

Юрий Борисов

По направлению к Рихтеру: 1979-1983

15

I.'Венский карнавал'

Машина уже въехала на Николину Гору. Это было самое красивое время - конец весны.

Что мы подъезжаем к даче, я понял по висевшим в воздухе вариациям Брамса. Игралась свирепая Восьмая вариация Первой тетради. Левая рука по немного расстроенным басам била наотмашь - эхо от этих ударов разлеталось по всей Горе. Птицы без-молвствовали.

У меня в руках - трехлитровая банка с загустевшим луковым супом. Я обещал Рихтеру, что он будет его дегустировать. Сегодня утром его сварила моя мама, снабдила гренками и тертым пар-мезаном. Со своей стороны, Рихтер обещал поставить французс-кое вино.

Я стоял со своей ношей перед Его домом и впитывал Брамса. На крыльце появилась Нина Львовна и приветливо сообщила: 'Еще четыре минуты!'

Ровно через четыре минуты появился Он. В синем кимоно.

 

Как доехали? Здрасьте! Привезли то, что обещали? Говорят, вечером будет дегустация. Это вы сами готови-ли? Я луковый суп много где пробовал, но знаете, где он самый невкусный? Как раз в Париже...

Сейчас я вам покажу комнату, где вы можете распо-лагаться. И ваши черные носки отдам. Они очень меня выручили. Я ведь все забывал; и бабочку, и ноты, и целый чемодан. Но чтобы носки... Я всегда куда-нибудь опазды-ваю, вот и в Клин тогда тоже.

16

Нина Львовна рассказывала, что, уже отчаявшись, ре-шила поискать носки на ком-нибудь из зрителей. А что оставалось - не играть же в серых? Чувствует себя не-ловко - оттого, что надо на чужие ноги смотреть. С ней все здороваются, а она почти никому не отвечает. И вдруг - вы...

Ну и сюжет! Это еще хорошо, что вы согласились от-дать и что на мои ноги налезли.

А серые мои храните? Все равно, когда будете их де-монстрировать, вам никто не поверит.

Мы вошли в дом. Возможно, он напоминал дом Дмитрия Пет-ровича Силина, героя любимого чеховского рассказа Рихтера. Воз-можно, и нет. Я знал этот рассказ, и знал, что его любит Рихтер.

Первое впечатление было, что дом несколько старомодный и... темный.

К тому времени, банка с луковым супом уже стояла в холодиль-нике. Пройдя первую комнату с большим абажуром - по-види-мому, столовую, - очутились в темном коридорчике с веселым японским фонариком. Откуда начали подъем по узкой лестнице на второй этаж.

Здесь ваша келья. Можете отдыхать. Между прочим, я ее больше люблю, чем свою. Потому что здесь нет ро-яля! (Напевает басом). в келий святой душою отдыха-ли'... Откуда это? Это же Пимен в Чудовом монастыре!

Нет, отдыхать я вам не дам. Пойдете на прогулку!

Нарисую маршрут - он рассчитан ровно на четы-ре часа. У вас шаг быстрый? Значит, часа на три с по-ловиной. И раньше не возвращайтесь! Мне надо кое-что поучить. Только Брамс мог такое написать - так неудобно.

17

А у Шумана в 'Фантазии'? Эти скачки... Как какое-то проклятье!

Я знаю, как их буду играть - надо зажмуриться! Хо-тите пари: девять раз сыграю со светом и смажу, а в тем-ноте у меня получится?

Быстро спускается вниз. Набрасывается на 'скачки' второй части - и играет безупречно чисто. Даже быстрей, чем на знаме-нитой записи. От радости громко хлопает крышкой.

Вот видите, 'вслепую' - и с первого раза! Да, но вы же не поверите, что играл 'вслепую'?

Финал 'Венского карнавала' совсем не проще - очень трудный! Там все происходит возле кабинета из-вестного венского доктора. К нему толпы жаждущих - со своими неврозами, сновидениями. Каждый рассказывает свою историю, но сам доктор не показывается. Конечно, все в масках, все на фоне карнавала!

Такая же пестрота в первой части. И мой папа, кото-рый прожил в Вене около двадцати лет. И мой венский дебют в 62-м - совершенно провальный. Знаете, с чего я начал концерт? С 'Венского карнавала' ! Но все личное спрятано, потому что и тут - маски! Похоже на второй акт 'Летучей мыши'. Маски, а значит - обман! Все не те, за кого себя выдают.

В средних частях - рисунки Эгона Шилле. У нас со-всем не знают этого художника. Это настоящая Вена на-чала века. Совсем не такая, как у Климта или Кокошки.

Романс - карнавал глазами ребенка. Это малень-кий шедевр Шилле. Сидит сгорбленный, поджав под себя ножки. Широко открытые глаза... и стариковские руки.

18

Скерцо - карнавал обнаженных! Шилле был большой мастер по этой части. Это самое дно Вены, намного ин-тересней, чем памятник Штраусу или Пратер. Я вижу их угловатый, нелепый танец.

Интермеццо - утонченный Подсолнух. Извините за нескромность, напоминает меня в молодости. Крылья еще опущены и совсем тоненькие ножки. Шилле тyт ин-тересно развивает Ван Гога.

Конечно, это моя Вена, а не Вена Шумана. Как бы все времена вместе.

Последнюю пьесу из 'Пестрых листков' тоже воспри-нимаю очень лично. Если помните, там такое цыганское приплясывание: трьям-трьям! На грани безумия... А во мне ведь есть - и цыганское тоже. Все время веду цы-ганскую жизнь - с одного места на другое. Чего только не намешано! Преобладает русское и немецкое. Но еще и польское, и шведское, и татарское. Меня это мучит.

Извините, я задержал вас с прогулкой. (Напевает тему 'Прогулки' из 'Картинок с выставки'). Ну, вот, опять Мусоргский!

Желаю вам встретить на дороге Качалова или Проко-фьева! Они тут неподалеку...

Как. только я вышел из дома, зазвучала та же дикая вариация, и левая рука также исступленно начала бить по басам. Птицы за-пели, когда я уже довольно порядочно отошел от дома.

19

II. Дух протеста

Вечером зажегся абажур. Нина Львовна и Святослав Теофило-вич ели суп молча. Вино, как и обещано, было французское.

 -  Почему все молчат? Суп вкусный, насыщенный. Надо его громко хвалить: хочу добавки! хочу добавки!

И несколько раз постучал ложкой.

 -  Супа больше нет.

 -  Уже нет? Значит, и добавки нет? Тогда будем готовить но-вую порцию. Вы знаете рецепт супа?

 -  Нужно много-много лука...

 -  Ниночка, что еще есть в холодильнике? Вот так всегда, фран-цузское вино будем заедать гречневой кашей!

Вот если б мы были в Москве, сыграли сейчас в игру. Позвали бы Таню и Тутика. После ужина - игра в самый раз. Я назвал ее 'Путь музыканта'. Надо вас к ней под-готовить.

Каждому участнику выдается по тридцать фасолин - это деньги, ими надо расплачиваться. Кидаешь кубик. Выпасть должна только 'шестерка'. Это значит, что ты родился, точнее, ты - найден. Анна Ивановна Троянов-ская сделала замечательные рисунки. Рядом с 'шестер-кой' изображен подкидыш. Он дождался своей судьбы, и она поведет его по опасному, извилистому пути.

Сразу - 'ошибки воспитания'. Тебя порют. Вас в детстве пороли? Нет? Меня тоже... Я как-то все время ускользал. А вот ребенка из 'Gradus ad Parnassum' до-

20

вели воспитанием. Я этой вещи из Дебюсси не играю, и вообще избегаю таких слезливых, сентиментальных пьес. Хотя 'Gradus ad Parnassum' очень уважаю. Помню, как Генрих Густавович проходил ее в классе с кем-то из уче-ниц. У нее Дебюсси совершенно не шел. Тогда Нейгауз заставлял ее в конце пьесы рыдать: 'Ну, громче, еще громче!.. Тогда все получится'. И, кажется, даже дергал за волосы. Конечно, не больно.

И 'Детские сцены' Шумана, и 'Детский альбом' Пет-ра Ильича - восхитительные. Но я неловко себя чувствую даже когда их слушаю. У меня сразу перед глазами лицо девочки с короткими ножками и бантиком. Глупее не придумаешь. Она сидит за роялем страшно испуганная. Ей кажется, что сейчас ее будут бить... это такая обложка к книжке Лурье 'Рояль в детской'. Ее сделал художник Митурич. Папа ее для меня купил... А я не притронулся.

Мне было лет шесть-семь, не больше. В Одессе никто моим воспитанием заниматься не думал.

Когда папа узнал, что я читаю 'Пеллеаса и Мелизанду', 'Вечера на хуторе близ Диканьки', он решил меня повоспитывать. Достал Ветхий Завет и медленно, вклады-вая в меня каждое слово, прочитал притчу об Аарааме и Исааке. Тут я почему-то не выдержал и заплакал. Все ста-ли меня утешать, особенно мама. Она даже сделала папе замечание, что мне такое читать еще рано. Папа как мог оправдывался: 'Но Светик уже читал Метерлинка!'

Когда я успокоился, то сразу спросил папу: 'Даже если тебя попросит Бог, ты сделаешь со мной это?'

Ветхий Завет очень опасный, я с тех пор... не боюсь его. Вот начал читать Расина, хочу прочитать всего - от корки до корки. Бергот у Пруста выше всего ставил 'Гофолию' и 'Федру'.

21

Помните вторую часть 'HAMMERKLAVIER', ее минор-ный эпизод? Это Авраам ведет Исаака на гору. Даже нож над головой заносит...

А фуга? Строительство ковчега, что же еще?

Мое 'строительство ковчега' Кокошка запечатлел. При этом постоянно тянулся к своей фляжке. А там - виски Сам отопьет, после вольет в меня - я только чуть голову запрокину, чтобы не останавливаться.

Раз десять фугу сыграл медленно - у него за это вре-мя вышло десять эскизов. Я бы и рад, если б больше. Бузони говорил, что жизнь человека слишком коротка, чтобы выучить эту проклятую сонату.

В том эскизе, что я отобрал, видны все мои муки... Ну, и то, что был уже под приличным градусом, тоже видно. Виски с утра, на голодный желудок...

Я слышал в Олдборо кантикл Бриттена 'Авраам и Исаак'. Изумительная вещь, очень священная. Конечно, для Пирса. Рассказал Бриттену про папу, как он меня 'образовывал' Ветхим Заветом. И тогда Бен, приложив палец к губам, шепотом, поведал свою тайну. Очень мистическую.

Он прогуливался по берегу океана. Часов пять утра. Обычно в это время уже рыбаков много, а тут - никого... Небо затянуло непонятными сине-оранжевыми кругами. Как у Ван Гога. С неба раздается 'пи-и... пи-и...'. Похо-же на крик птицы, только не один голос, а два. Потом Бриттен слышит слова, совершенно отчетливо: 'Пойди и сожги то, что написал вчера ! ' Он был в полном отчаянии, потому что сжигать ничего не хотелось. Ему повторили, уже ультимативным тоном: 'Пойди и сожги...' Бриттен решил проявить характер и ничего не сжег. Просто запи-сал этот раздвоенный голос и получился кантикл.

22

'Знаешь, Слава, почему я тогда не сжег? - спро-сил меня Бен. - Во мне же сидит дух протеста! Все вопреки! И в тебе сидит...'

Когда я приехал в Америку, Серкин решил подыс-кать для меня квартиру. Оставайтесь, оставайтесь! - упрашивали все, кому не лень. Я тогда предложил Серкину: 'Уверен, в Москве очень понравится, как вы играете. Если захотите уехать из Америки, дайте мне знать, и я вам в Москве подыщу квартиру. В самом центре'.

Наверное, это было не слишком тактично. Даже са-монадеянно. Серкин - изумительный музыкант и предлагал очень искренне.

Спрашивают до сих пор: почему вы не остаетесь, почему, почему? Вот Ростропович, Ашкенази... Мо-жет, я бы подумал, если б не две вещи. Не я первый - это главное. В любом побеге есть страшное униже-ние. Когда ты уже там останешься, они будут иначе с тобой разговаривать. Вторая причина - дух протес-та. Бриттен прав: он во мне есть. До тех пор, пока не открою ноты.

Представьте, сегодня еще учить квинтет Шуберта! (Неожиданно, подражая оперному Фаусту). Дух Шубер-та, снизойди!

Всего знаком с сорока духами. Каждый со своим ха-рактером, каждый себе на уме...

К этому времени уже выпили чай. Нина Львовна мыла посуду на кухне, Святослав Теофилович отправился заниматься. Бог огня, самая высокая Музыка в мире, находился сейчас в соседней ком-нате. .. Но ожидаемых звуков я не дождался. Щелкнула одна дверь, другая, и появился Он, несколько огорченный.

23

Не снизошел... Наверное, сегодня уже не явится.

А ведь дух Шуберта самый послушный, совершенно особенный. Он приносит другое время, мы его абсолют-но не знаем. Нет, финал D-dur'ной сонаты как раз наше время, земное! (Отстукивает ритм, напевает тему). Как игрушечный Биг-Бен... Вы носите часы на руке? Очень важно, что нет. Для меня - это знак... Раньше всего, еще студентом, сыграл 'Скитальца', а потом уже эту сонату.

Шубертовские сонаты как романы Пруста. И любовь в них - как и у Пруста - в себе, твое внутреннее со-стояние.

Бриттен интересно передавал свои ощущения от f-moll'ной четырехручной фантазии: 'Адам спит для того, чтобы могла быть сделана Ева. Христос умер, чтобы могла появиться Церковь.. ' Мы только один раз сыгра-ли эту фантазию... Но у меня нет желания ни с кем ее больше играть.

Как они с Пирсом пели 'Колыбельную ручью' - это незабываемо! А разве после их с Ростроповичем 'Arpeggione' захочется это повторить? Вот первая тема у рояля... и сразу как Пестум. Pianissimo у Бриттена выра-зительнее, чем у меня!

Формы Шуберта подобны строению тела. Одни еще стройны и подвижны (Сонаты a-moll - большая, D-dur, c-moll), другие уже оплывшие, несколько заторможенные. Из этих соображений меня и тянет к В-dur'ной, С-dur'ной.

Все просто. Надо найти вертикаль, которая делит тело на две половины: правая - это свет, левая... Ну, пример-но вот так (гасит абажур, зажигает стоявший на столе подсвечник). 'Земля была безвидна...' Значит, жизнь предшествует свету, ее символ - тьма. Это начало

24

G-dur'ной сонаты. Завеса снимется только в разработке сонаты. (И сказал Бог: да будет свет). Но свет ненадолго. Все снова накроется покрывалом.

В первой части а-moll'ной сонаты (маленькой) Бог обдумывает строение человека. Бог с резцом в руке. Создаются точки опоры: живот и ноги. Без них не будет звучать. Давид Федорович достиг желаемого звука, толь-ко когда отрастил живот, как