Сканирование: Янко Слава (библиотека Fort/Da) yanko_slava@yahoo.com | | http://yanko.lib.ru || зеркало: http://members.fortunecity.com/slavaaa/ya.html
|| http://yankos.chat.ru/ya.html | Icq# 75088656 Другие книги В.Руднева  http://yanko.lib.ru/fort-library/culture-fort.html

update 14.07.02

выпуск 102

библиотека психологии и психотерапии

КЛАСС независимая фирма

 

В.П. Руднев

Характеры и расстройства личности

 

Патография и метапсихология

Москва

Независимая фирма 'Класс'

2002

УДК 615.851 ББК 53.57 P 83

Руднев В.П. P 83 Характеры и расстройства личности. Патография и метапсихология.

М.: Независимая фирма "Класс", 2002. - 272 с. - (Библиотека психологии и психотерапии, вып. 102).

ISBN 5-86375-045-6

В. П. Руднев - автор книг "Морфология реальности: Исследование по философии текста" (1996), "Энциклопедический сло-варь культуры XX века: Ключевые понятия и тексты" (1997, 1999, 2001), "Прочь от реальности: Исследования по философии текста. И" (2000); "Метафизика футбола: Исследования по философии текста и патографии" (2001). Книга посвящена осмыслению системы человеческих характеров, механизмов защиты и личностных расстройств, рассмат-риваемых, в частности, через призму художественного дискурса.

Одна из основных мыслей книги заключается в том, что между конкретным Я (с присущим ему характером) и реальностью встает основной свойственный этому характеру механизм защиты, который, искажая реальность, тем самым приспосаблива-ет ее к воспринимающей ее личности. Следы этих искажений и приспособлений обнаруживаются как в бытовом поведении, так и в художественных текстах, в стилистической ткани которых можно найти соответствующие характерологические сиг-налы.

В книге исследуются такие личностные расстройства и психопатологические феномены, как депрессия, паранойя, галлюци-нации, персекуторный бред и бред величия.

Новизна авторской позиции заключается, в частности, в том, что он выделяет и анализирует сугубо психотические механиз-мы защиты - экстраекцию и экстраективную идентификацию, - проявляющиеся соответственно на параноидной (бредово-галлюцинаторный комплекс) и парафренной (бред величия) стадиях шизофренического процесса.

Книга В. П. Руднева сочетает в себе психологический и философский анализ с увлекательностью изложения, прозрачностью стиля и живым литературным языком.

Книга будет интересна психологам и психотерапевтам, философам, филологам, культурологам, самому широкому кругу ин-теллектуальных читателей.

Главный редактор и издатель серии Л.М. Кроль Научный консультант серии Е.Л. Михайлова

ISBN 5-86375-045-6 (РФ)

Ó 2002 В.П. Руднев

R 2002 Независимая фирма "Класс", издание, оформление 2002 Е.А. Кошмина, дизайн обложки

Исключительное право публикации на русском языке принадлежит издательству "Независимая фирма "Класс". Выпуск про-изведения или его фрагментов без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону.

Отдельные экземпляры книг серии можно приобрести в магазинах: Москва: Дом книги "Арбат", Торговые дома "Библио-Глобус" и "Молодая гвардия", магазин "Медицинская книга". Санкт-Петербург: Дом книги.

 

ОТ АВТОРА.. 2

Часть I. ПАТОГРАФИЯ ХАРАКТЕРА.. 3

Глава 1. МОДАЛЬНОСТИ, ХАРАКТЕРЫ И МЕХАНИЗМЫ ЖИЗНИ. 3

МОДАЛЬНОСТИ.. 3

Матрица 1. Модальности. 3

ХАРАКТЕРЫ... 4

Матрица 2. Характеры.. 5

МОДАЛЬНОСТИ И ХАРАКТЕРЫ... 5

Матрица 3. Модальности и характеры.. 7

ХАРАКТЕРЫ И МЕХАНИЗМЫ ЗАЩИТЫ... 7

Матрица 4. Характеры и механизмы защиты.. 9

ХАРАКТЕРЫ, МОДАЛЬНОСТИ И МЕХАНИЗМЫ ЖИЗНИ.. 9

Глава 2. ПОЭТИКА НАВЯЗЧИВОСТИ.. 12

ОБСЕССИЯ И ЧИСЛО.. 13

Обсессивный дискурс I Юрий Олеша. 15

Обсессивный дискурс II Владимир Маяковский. 15

Обсессивный дискурс III Даниил Хармс. 18

Обсессивный дискурс IV Владимр Сорокин. 19

ИСТОКИ ОБСЕССИВНОГО ДИСКУРСА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. 19

ИСТОРИЧЕСКИЕ КОРНИ ОБСЕССИВНОГО ДИСКУРСА.. 22

ОБСЕССИЯ И КУЛЬТУРА.. 23

Глава 3. АПОЛОГИЯ ИСТЕРИИ. 24

АПОЛОГИЯ ИСТЕРИИ.. 26

ЦВЕТНОЙ МИР ИСТЕРИЧЕСКОГО ДИСКУРСА.. 28

ИСТЕРИЧЕСКИЙ ДИСКУРС ИГОРЯ СЕВЕРЯНИНА.. 29

МИРРА ЛОХВИЦКАЯ.. 31

СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК РУССКОЙ ПОЭЗИИ КАК ПАРАДИГМА ИСТЕРИЧЕСКОГО ДИСКУРСА.. 32

ИСТЕРИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПРОЗЕ: ИВАН БУНИН.. 33

ИСТЕРИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XIX ВЕКА.. 35

ИСТЕРИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ФОЛЬКЛОРЕ. 38

ИСТЕРИЧЕСКИЙ ДИСКУРС СЕГОДНЯ.. 40

Глава 4. ЭПИЛЕПТОИДНЫЙ ДИСКУРС. 40

ПОЭТИКА НАСИЛИЯ: КОНДРАТИЙ РЫЛЕЕВ. "ДУМЫ". 41

ЭПИЛЕПТОИДНОЕ ТЕЛО БЕЗ ОРГАНОВ: САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН. "ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА". 43

В ЗАЩИТУ ИУДУШКИ.. 45

ГРУБАЯ ЭРОТИКА И НЕПРИСТОЙНОСТЬ: ГАЙ ВАЛЕРИЙ КАТУЛЛ.. 46

УТОНЧЕННЫЙ ЭПИЛЕПТОИДНЫЙ ДИСКУРС: "МАДАМ БОВАРИ" ФЛОБЕРА.. 46

ИСТОРИЧЕСКИЕ КОРНИ ЭПИЛЕПТОИДНОГО ДИСКУРСА.. 47

Часть вторая. МЕТАПСИХОЛОГИЯ ЛИЧНОСТНЫХ РАССТРОЙСТВ.. 48

Глава 5. АНАЛИЗ ДЕПРЕССИИ. 48

ДЕПРЕССИЯ И ПСИХОАНАЛИЗ. 48

ДЕПРЕССИЯ И ДЕСЕМИОТИЗАЦИЯ.. 50

ДЕПРЕССИВНОЕ ВРЕМЯ.. 54

Приложение. 55

ДЕПРЕССИВНЫЙ ДИСКУРС В РОМАНЕ ГОНЧАРОВА "ОБЛОМОВ" 55

Глава 6. ЯЗЫК ПАРАНОЙИ. 56

треугольник Фреге: 57

Глава 7. ФЕНОМЕНОЛОГИЯ ГАЛЛЮЦИНАЦИЙ. 62

ЭКСТРАЕКЦИЯ И ПРОЕКЦИЯ.. 62

ЭКСТРАЕКЦИЯ И ШИЗОФРЕНИЯ.. 63

ЭКСТРАЕКЦИЯ И МОДАЛЬНОСТЬ. 65

Глава 8. БРЕД ВЕЛИЧИЯ: ОБ ЭКСТРАЕКТИВНОЙ ИДЕНТИФИКАЦИИ. 68

I 68

II 69

III 70

IV.. 70

Приложение. МЕТАФИЗИКА РЕКЛАМЫ... 74

I 74

II. ПО-НАШЕМУ ЭТО ШОК! 77

ЛИТЕРАТУРА.. 79

СОДЕРЖАНИЕ.. 84

 

Посвящается Александру Сосланду

ОТ АВТОРА

Каждый человек воспринимает реальность по-своему. Прежде всего, это зависит от того, какой психической конституцией (характером) он обладает. Наиболее про-стой пример того, что мы имеем в виду: человеку с депрессивным характером мир будет видеться как непоправимо плохой, он будет смотреть на него через "серые очки". И наоборот, человеку с приподнятым, гипоманикальным характером мир бу-дет казаться очень хорошим, праздничным, он будет смотреть на него через "розо-вые очки".

Однако характеров много, и каждый из них строит свою модель взаимоотношений с реальностью. Но у каждой такой характерологической модели всегда есть два па-раметра: модальность и механизм защиты.

Модальность - это тип отношения высказывания к реальности. Например, в выс-казывании "Курить запрещено!" выражается модальность нормы, а в высказывании "Жизнь прекрасна" - модальность ценности. Есть характеры, которые предпочита-ют нормы, а есть те, для которых доминанту составляют ценности.

Механизм защиты - это тип реагирования личности (наделенной определенным характером) на проблемную или травмирующую ситуацию с тем, чтобы избежать тревоги, сохранить собственное "я". Например, депрессивный человек будет все время считать себя во всем виноватым - это и будет его защитный механизм. Он называется "интроекция" - рассмотрение чего-то внешнего как чего-то внутрен-него. Напротив, человек с подозрительным, агрессивным характером (эпилептоид или параноик) будет склонен в собственных грехах винить других, и, соответ-ственно, здесь будет действовать противоположный механизм защиты - проекция (восприятие внутреннего так, как будто это внешнее).

Сочетание определенных модальностей с определенными механизмами защиты в характере человека мы называем механизмами жизни. Подробно система челове-ческих характеров в сочетании с модальностями и механизмами защиты анализи-руется в главе "Модальности, характеры и механизмы жизни".

При остром душевном расстройстве (психозе) сознание человека теряет характер как дифференцированный тип восприятия реальности, оно вообще покидает почву реальности и переходит в область бредово-галлюцинаторных фантазий. Галлюци-нации и бред - тоже механизмы жизни, поскольку, не будь их, душевнобольной человек мог бы совершенно разрушиться психически. Об этом последние главы книги - "Феноменология галлюцинаций" и "Бред величия".

Однако многие талантливые и гениальные люди, страдающие скрытыми или явны-ми душевными расстройствами, сублимировали (сублимация - тоже механизм за-Щиты) свои невротические фантазии в произведениях искусства и даже науки и философии.

6

Вообще художественный дискурс обладает такой особенностью, что черты психи-ческой конституции его автора запечатлеваются в нем особым образом, и это по-зволяет лучше изучить особенности механизмов жизни, связанных определенными конституциями. Это тема центральных глав первой части книги - "Поэтика навяз-чивости", "Апология истерии" и "Эпилептоидный дискурс".

Каждый тип душевного расстройства при этом выстраивает свою модель мира, ко-торая естественно реализуется через знаки и знаковые системы. С этой точки зре-ния в книге противопоставляются два типа психических расстройств, в первом из которых - паранойе - мир предстает как повышенно знаковый, полный тайных смыслов, во втором - депрессии - мир, напротив, утраичавает знаковость и теря-ет какой бы то ни было смысл. Проблеме знаковости при расстройствах психики посвящены главы "Анализ депрессии" и "Язык паранойи".

Таким образом, предметом этого исследования является человеческое сознание, че-ловеческая психика, но не в клиническом аспекте, а в теоретическом метапсхологическом, если использовать термин Фрейда. Метапсихология - теоретическое рассмотрение психологических проблем - является основным методологическим принципом этого исследования. Основным его инструментом является патография, то есть изучение того, как особенности психопатологии отражены в тексте - в данном случае в художественном тексте, или дискурсе.

Автор книги чрезвычайно многим обязан Марку Евгеньевичу Бурно, в семинаре ко-торого он получил первоначальные представления о характерологии и психопато-логии.

Почти все главы этой книги подробно обсуждались с Александром Сосладном, при-нимавшим заинтересованное участие в этом проекте.

Последние главы книги подробно обсуждались с Вячеславом Цапкиным (они стали после этого, безусловно, лучше).

Глубоко и сердечно благодарю своих наставников и коллег в психологии, хотя, ко-нечно, они не несут ответственности за те возможные просчеты или противоречия, которые, может статься, кто-то другой найдет в этой книге.

Я глубоко признателен главному редактору журнала "Логос" Валерию Анашвили за публикацию ряда материалов, ныне в переработанном виде вошедших в эту книгу. Публикации в "Логосе" очень дороги для меня, они стимулировали к дальнейшим исследованиям.

Я также чрезвычайно признателен издателю этой книги Леониду Кролю за внима-тельное и взыскательное отношение к моему труду.

Я благодарен свой жене, Татьяне Михайловой, за ту атмосферу интеллектуального творчества, которая во многом благодаря ей поддерживается в нашем доме.

Я желаю всем счастья.

В. Руднев

Часть I. ПАТОГРАФИЯ ХАРАКТЕРА

Глава 1. МОДАЛЬНОСТИ, ХАРАКТЕРЫ И МЕХАНИЗМЫ ЖИЗНИ

МОДАЛЬНОСТИ

Модальность есть тип высказывания с точки зрения его отношения к ре-альности. Элементарными модальностями в языке являются наклонения: изъявительное (индикатив) - описание реальности - "Я ем"; повелитель-ное (императив) - волеизъявление по отношению к реальности - "Ешь"; сослагательное (конъюнктив) - мысль о реальности - "Хорошо бы по-есть". В логической традиции наиболее хорошо изученными модально-стями являются алетические - необходимо, возможно, невозможно (их изучал еще Аристотель). В XX веке был построен ряд систем модальной ло-гики, то есть такой, которая приписывает высказыванию модальный зачин (оператор), например, "возможно, что" и/или "разрешено, что". Логика высказываний с модальными операторами отличается от обычной про-позициональной логики. Так, например, в этой логике фундаментальный закон пропозициональной логики, закон тождества "Если А, то А", если высказыванию приписать оператор возможности, перестает действовать и начинает действовать противоположный: "Если возможно, что А, то воз-можно, что не А".

Модальная нарратология представляет собой применение идей модальной логики к теории повествования (наррации). Она опирается на различные модальные построения, прежде всего деонтическую логику Г. фон Вригта, аксиологическую логику А. А. Ивина, эпистемическую логику Я. Хинтикки и С. Крипке и темпоральную логику А. Прайора [Вригт 1986, Ивин 1971, Крипке 1986, Хинтикка 1979, Hintikka 1966, Prior 1966]. Непосред-ственным предшественником модальной нарратологии в нашем смысле яв-ляется чешский филолог Любомир Долежел, чья работа [Dolezel 1979] в свое время послужила отправной точкой для наших исследований.

10

Наша стандартная теория нарративных модальностей состоит из шести членов: алетические модальности (необходимо, возможно, невозможно) (в XX веке различные типы алетических модальных исчислений построены К. Льюисом и его последователями - см. [Фейс 1971]); деонтические (долж-но, разрешено, запрещено); аксиологические (хорошо, безразлично, пло-хо); эпистемические (знание, мнение, неведение), темпоральные (прошлое, настоящее будущее - вариант: тогда, сейчас, потом) и пространственные (спациальные - здесь, там, нигде) - пространственная логика построена нами, см. [Руднев 1996, 2000]1.

Типология модальностей может быть представлена для удобства в виде матрицы

Матрица 1. Модальности

модальность

 

+

 

-

 

0

 

алетическая Al

 

необходимо

 

невозможно

 

возможно

 

деонтическая D

 

должно

 

запрещено

 

разрешено

 

аксиологич. Ах

 

хорошо

 

плохо

 

безразлично

 

темпоральн. Т

 

настоящее

 

будущее

 

прошлое

 

пространств. S

 

здесь

 

нигде

 

там

 

эпистемическ. Ер

 

знание

 

полагание

 

неведение

 

Все модальности простроены изоморфно. Во всех шести случаях имеются крайние полюса и срединный медиативный член.

Каждое высказывание может быть охарактеризовано той или иной модаль-ностью (тем или иным отношением к реальности) или несколькими мо-дальностями, в предельном случае всеми шестью.

Так, например, все указанные модальные операторы могут быть приписаны простейшему высказыванию "Идет дождь".

Алетическое высказывание: Необходимо, что идет дождь. Деонтическое высказывание: Нужно (должно), чтобы шел дождь. Аксиологическое высказывание: Хорошо, что идет дождь.

1 Число "шесть", которое фигурирует на протяжении всей этой работы, носит произвольный характер, во всяком случае на уровне исследовательского сознания. Возможно, страсть к шестерке определяется бессознательными гексаграмматическими предпочтениями автора (например, в духе известного предисловия Юнга к "Книге перемен" [Юнг 1994]). Во всяком случае, идея о том, что шесть выделенных модальностей аксиоматически исчерпывают мо-дальную картину мира (идея, которой мы в принципе придерживаемся, но которую не бе-ремся здесь подробно обосновывать): нормы и ценности, знание и необходимость, про-странство и время, - может быть (например, поклонниками числа "семь") опровергнута представлением о том, что в модальную парадигму должно быть включено понятие суще-ствования в виде обыкновенных кванторов, которые вполне можно рассматривать как раз-новидность модальных операторов. Однако в силу того, что понятие существования в логи-ко-философском смысле является бесконечно парадоксальным (чтобы квантифицировать предложение "Ручных тигров не существует", нужно написать "Существуют такие ручные тигры, которых не существует" [Moore 1959] и т. д.), мы предпочитаем - во всяком случае, в рамках этого исследования - с ним не связываться.

11

Эпистемическое высказывание: Известно, что идет дождь. Темпоральное высказывание: Сегодня идет дождь. Спациальное высказывание: Здесь идет дождь.

Понятно, что не всем высказываниям в равной мере может быть приписан тот или иной модальный оператор. Так, например, высказывание "Пятью пять - двадцать пять" есть в принципе алетически окрашенное высказы-вание "Необходимо, что 5x5 = 25". К этому высказыванию может быть также применен эпистемический оператор.

Известно, что 5x5 = 25.

Но применять к этому высказыванию все другие модальности более или менее бессмысленно:

*Должно (запрещено), что 5 х 5 = 25.

*Хорошо, что 5x5 = 25.

*Сегодня 5 х 5 = 25.

*3десь 5 х 5 = 25.

Однако существуют высказывания, к которым можно применить все шесть модальностей. Такие высказывания мы называем сильными модальными высказываниями. Пример такого высказывания:

Иисус Христос воскрес из мертвых, смертию смерть поправ.

Это высказывание нагружено позитивно-алетически (чудо: невозможное стало возможным - Аl+), деонтически (произошло то, что должно было произойти по замыслу Бога Отца - D+), аксиологически (воскресение Иисуса, безусловно, аксиологически оценивается как в высшей степени по-зитивное событие - Ах +), эпистемически (произошло то, о чем Иисус знал и предупреждал своих учеников - Ер+), темпорально (время в опре-деленном смысле пошло вспять - после воскресения Иисуса - кульмина-ции исторической драмы, по Августину, - то есть стала исчерпываться временная энтропия (подробнее см. [Руднев 1996]) - Т+), спациально (Иисус после воскресения вознесся на небо (S+).

Таким образом, общая формула сильной позитивной модальной ситуа-ции - это конъюнкция:

Аl+ @ D+@ Ах+ @ Ер+ @ Т+@ S+

Соответственно, возможны абсолютно негативные в модальном плане со-бытия, например такие, как предательство Иуды, или нейтральные. Могут быть высказывания, которые по всем модальностям оцениваются как нуле-вые. Например:

Ничего не происходит:

Аl0 @ D0 @ Ах0 @ Ер0 @ Т0 @ S0

12

ХАРАКТЕРЫ

Переходя к характерологии, можно сказать, что если модальность это тип отношения высказывания к реальности, то характер это совокупность пси-хологических реакций сознания на реальность, и при этом в одном опреде-ленном характере преобладает ядерная, доминантная реакция на реаль-ность.

В сангвиническом (циклоидном) характере такой доминантной реакцией является синтонность - жизнерадостно-светлое принятие реальности во всех ее проявлениях. (В психоаналитической характерологии кречмеровс-кому циклоиду примерно соответствует депрессивно-маниакальный харак-тер [Риман 1998, Мак-Вильяме 1998].)

В эпилептоидном характере доминантой является вязкая дисфорическая эксплозивность. (В психоаналитической характерологии эпилептоиду, по крайней мере отчасти, соответствует параноидный характер.)1

В психастеническом характере это тревожно-рефлексивная доминанта. (В психоаналитической характерологии ганнушкинскому психастенику отча-сти соответствует райховский мазохистический характер [Райх 1999] и определенными чертами, с одной стороны, обсессивно-компульсивный, а с другой - депрессивный характеры [Мак-Вильямcc 1998].)

В истерическом характере - это вытеснительно-демонстративный комп-лекс. (В психоаналитической характерологии выделяется нарциссический (у Райха - "фаллическо-нарциссический") характер, черты которого по-крываются традиционно понимаемым истерическим [Мак-Вильямc 1998].)

В обсессивно-компульсивном (ананкастическом) характере это педанти-ческий комплекс (один из немногих характеров, который понимается обеи-ми традициями примерно одинаково).

В шизоидном характере это аутистический комплекс (в понимании данно-го характера кречмеровская и райховская традиции также во многом со-впадают2.

1 Из клинических характерологов П. Б. Ганнушкин и К. Леонгард разграничивают эпилептои-да и параноика (в терминологии Леонгарда соответственно "возбудимый" и "застреваю-щий" характеры) [Ганнушкин 1998, Леонгард 1998]. Н. Петрилович выделяет только па-раноика [Petritowisch 1966]; M. E. Бурно и П. В. Волков выделяют только эпилептоида, причем M. Е. Бурно считает параноиков подгруппой эпилептоидного характера [Бурно 1990,1996, Волков 2000].

2 В дальнейшем мы будем рассматривать только эти шесть выделенных нами характеров. Вы-деляемый в клинической традиции ювенильный характер мы рассматриваем как вариант ис-терического. Вне нашего рассмотрения остаются также смешанные ("мозаические") консти-туции - органическая, эпилептическая, шизофреническая ("полифоническая") и эндокрин-ная (гомосексуальная) (подробно о них см. в книгах [Бурно 1996, Волков 2000])

13

Сказанное о характерах можно обобщить в виде матрицы:

Матрица 2. Характеры

Качества характеры

 

синтоннность

 

аутистич-ность

 

рефлексив-ность

 

авторитар-ность

 

демонстра-тивность

 

педантич-ность

 

циклоиды

 

+

 

-

 

-

 

0

 

0

 

-

 

эпилептоиды

 

-

 

-

 

-

 

+

 

-

 

0

 

истерики

 

0

 

-

 

-

 

0

 

+

 

-

 

психастеники

 

-

 

-

 

+

 

-

 

-

 

0

 

ананкасты

 

-

 

-

 

0

 

-

 

-

 

+

 

шизоиды

 

-

 

+

 

+

 

0

 

0

 

0

 

Подобно модальностям, характеры проявляют себя в двух противополож-ностях, которые Кречмер в "Строении тела и характере" определил как пропорции [Кречмер 2000].

В циклоидном характере это диатетическая пропорция - между хорошим и дурным настроением.

В шизоидном характере это психестетическая пропорция - между гиперэ-стетичностью (сверхчувствительностью) и анэстетичностью (бесчувствен-ностью).

Эпилептоидная аффективно-аккуммулятивная пропорция (выделена Ф. Минковской) - это пропорция между инертностью и дисфорической эксп-лозивностью. М. 0. Гуревич выделил также в эпилептоидном характере пропорцию между прямолинейной жестокостью и ханжеской угодливостью ("комплекс Иудушки") [Бурно 1990: 82]. Однако, как отмечает M. E. Бур-но, вторая из этих двух пропорций менее универсальна, так как возможны "нравственные эпилептоиды" - не угодливые и не жестокие.

Истерическая пропорция - это пропорция между неподвижностью и ак-центуированным стремительным движением ("двигательной бурей") [Кречмер 1994] и, как вариант, между вычурной демонстративной статич-ностью и ювенильной сиюминутностью, подвижностью аффекта (см. также главу "Апология истерии").

Обсессивная пропорция - это пропорция между стремлением к гиперупо-рядоченности, педантичностью и невозможностью брать на себя ответ-ственность, нерешительностью, а также между рациональностью и мисти-цизмом, "всемогуществом мыслей" [Фрейд 1998] (см. также главу "Поэти-ка навязчивости").

Психастетическая пропорция - это пропорция между сверхсовестливо-стью и занудной сомневающейся дотошностью (комплекс Червякова).

14

МОДАЛЬНОСТИ И ХАРАКТЕРЫ

Естественно предположить, что каждый характер как тип психологической реакции на реальность должен определенным образом соотноситься с определенной модальностями как речевыми реакциями на реальность. По-видимому, каждый характер по-разному работает с разными типами реаль-ности.

Проще всего показать, как противоположные характеры работают с проти-воположными модальностями на примере таких характеров, как истерик и ананкаст. Истерик - в принципе аксиологический характер. Это означает, что для него прежде всего важно его желание и оценка им действительно-сти с точки зрения его желания как "хорошей", "плохой" или "безразлич-ной". Напротив, деонтическая модальность в принципе не характерна для истерика, который практически не знает, что означает должно, запрещено или разрешено. Конечно, это не значит, что истерики сплошь и рядом на-рушают запреты и никогда не делают того, что должно. Но если предста-вить себе ситуацию, что два человека - истерик и ананкаст - куда-то спешат и останавливаются на перекрестке, а светофор показывает красный свет (предположим, машин при этом нет), то ясно, что скорее именно исте-рик рискнет перебежать улицу на красный свет, а ананкаст этого не сдела-ет, ибо доминантная модальность ананкаста - это деонтическая модаль-ность.

Ср. следующий фрагмент из книги Д. Шапиро "Невротические стили":

Обсессивно-компульсивный человек является своим собственным надзирателем. Он приказывает, напоминает и предупреждает; он говорит не только, что делать или не делать, но и чего желать, что чувствовать или даже что думать. Наиболее характерная мысль обсессивно-компульсивного человека: "Я должен" (курсив мой. - В. Р.)" [Шапиро 2000].

Ананкаст всегда делает то, что должно, и практически никогда не делает того, что запрещено. И напротив, аксиологическое измерение практически незначимо для ананкаста, вернее аксилогическое для него включено в де-онтическое ("сейчас я должен расслабиться", "я должен немного развлечь-ся"), так как вся его деятельность направлена на снижение тревоги путем совершения навязчивых действий, произнесения навязчивых высказыва-ний и отправления навязчивых ритуалов - тут не до удовольствия. Итак, истерик - это аксиологический характер, а обсессивно-компульсивная личность - это деонтический характер. Что это означает для теории мо-дальности и каким образом обогащает характерологию?

Сравним несколько высказываний в свете вышеприведенных рассуждений.

15

(1) Я всегда делаю то, что хочу.

(2) Садитесь, пожалуйста.

(3) Точность - вежливость королей.

(4) Но я другому отдана и буду век ему верна.

(5) Можно изменять жене сколько угодно, главное, чтобы она не догадалась.

(6) Я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я.

(7) Но я не создан для блаженства, ему чужда душа моя.

Фразы (1) и (5) можно охарактеризовать как сугубо истерические высказы-вания. Ананкаст вряд ли станет произносить такие фразы. Фразы (2) и (3), напротив, сугубо этикетно-ананкастические - истерик вряд ли их произ-несет. С фразами (4), (6) и (7), цитатами из "Евгения Онегина", дело обсто-ит сложнее (достаточно подробно конфликт между Онегиным и Татьяной как конфликт между ананкастом и истеричкой разобран ниже в главах "Поэтика навязчивости" и "Апология истерии"). Наиболее простой в этом смысле является фраза (7), ее произносит Онегин, вразумляя Татьяну в IV главе романа. Здесь имеет место отказ от аксиологии, бегство от губитель-ного для ананкаста и его конституции желания (об обсессивном бегстве от желания в духе идей Лакана см. также [Салецл 1999]). В дальнейшем раз-витии своего вразумляющего дискурса Онегин произносит знаменитое "Учитесь властвовать собою" - деонтическое наставление, следовать кото-рому истеричка опять же в силу своей конституции не может. Но, как изве-стно, в финале пушкинского романа позиции героев противоположным об-разом меняются. Онегин влюбляется в Татьяну, и аксиологическая фраза "Я утром должен быть уверен..." принадлежит ему. Однако она является акси-ологической лишь на поверхности. На глубине за ней кроется обсессивно-компульсивная тяга к навязчивому повторению - он каждое утро должен быть уверен, что увидится с Татьяной. К тому ж Онегин дает волга своим чувства лишь в тот момент, когда Татьяна уже "другому отдана" и поэтому вполне безопасна. Видеть каждый день, вздыхать - в сущности, ничего ис-терического здесь нет. Интересно также утверждение Татьяны "Но я друго-му отдана / И буду век ему верна". Это, безусловно, деонтическое высказы-вание: нельзя нарушать запрет. Но в этой псевдообсессивной максиме сквозит чисто истерическое желание отомстить - "вот когда я была моло-же и лучше, чего же вы тогда смотрели". Роман не закончен, и мы не зна-ем, останется ли верна Татьяна своему генералу или ее изречение - лишь пустая истерическая фраза "на публику".

Я полагаю, что мы отчасти ответили на вопрос, что дает скрещивание тео-рии модальностей с характерологией: оно облегчает анализ речи, принад-лежащей людям с различной психической конституцией. Быть может, кому-то наши замечания понадобятся в чисто практических целях - для

16

лучшего понимания душевных особенностей пациента в психотерапевти-ческом процессе, диагностики в широком смысле; наши же цели, разумеет-ся, сугубо теоретические.

Как же соотносятся истерик и ананкаст с другими модальностями? Напри-мер, с эпистемической? Они соотносятся чрезвычайно интересным обра-зом. Как известно, истерик любит врать, то есть, говоря в эпистемических терминах, выдавать известное за неизвестное и vice versa. Здесь напомним, что фундаментальной с точки зрения философии текста особенностью сю-жетного построения является так называемое эпистемическое qui pro quo [Руднев 1996, 2000]. Сюжет в сильном смысле, то есть сюжет "с интри-гой" (сюжет авантюрного романа, комедии, детектива, триллера), замешан на обмане, вранье или эпистемической ошибке, на некоем ложном знании (об этом см. также чрезвычайно глубокую статью [Фрейденберг 1973]), когда на место одного эпистемического оператора ставится противополож-ный. Например, в знаменитой сцене на балконе в пьесе Ростана Сирано де Бержерак читает стихи Роксане вместо Кристиана (на вопрос, почему он так поступает, ответила Анна Фрейд в книге "Эго и механизмы защиты" [Анна Фрейд 1999: 209-210] (мы разберем этот вопрос подробно ниже).

Однако вернемся к характерам. Ананкаст относится к знанию чрезвычайно добросовестно и осторожно. Знание для него - это прежде всего точное позитивное знание. Лучше всего, если оно будет подкреплено цифрами (об исключительной значимости числа у обсессивной личности см. в главе "Поэтика навязчивости"). Поэтому ананкаст - прекрасный бухгалтер или председатель счетной комиссии, но он не может быть президентом, у него почти полностью отсутствует воля к власти без подчинения кому-либо (ср. анализ характера Гиммлера в книге Фромма "Анатомия человеческой деструктивности" [Фромм 1998]).

Ананкаст, как правило, честен и предсказуем. Поэтому для классического сюжета ошибки он как будто бесполезен, но он бесполезен только в каче-стве главного героя, в качестве того, кто обманывает, но в качестве того, кого обманывают, он идеальный персонаж, поскольку он не в состоянии переносить хоть какую-то степень эпистемической неопределенности.

Подражая С. Жижеку [Жижек 1999], приведем в качестве иллюстрации старый анекдот, героем которого, несомненно, является ананкаст. Муж сле-дит за женой, чтобы застать ее с любовником. После серии неудач он заби-рается на дерево перед окном в комнату, где находятся жена с любовни-ком. Он все уже почти увидел, но в этот момент они гасят свет. "Опять проклятая неизвестность!" - восклицает ананкаст.

В том, что касается алетических модальностей, истерики и обсессивно-компульсивные также составляют полярную противоположность. Для истери-

17

ка в принципе все возможно, поскольку большая часть из того, что он гово-рит, совершается в его фантазиях, в сфере воображаемого (комплекс баро-на Мюнхаузена или Хлестакова). Для ананкаста сфера невозможного, мис-тического, чудесного является интимно-важнейшей, составляя один из противоположных членов обсессивной пропорции. С одной стороны, анан-каст разделяет, что все рационально, но тем не менее неотъемлемой чер-той его конституции является вера во всевозможные приметы, суеверия, могущество ритуальных действий, одним словом в то, что Фрейд в книге "Тотем и табу" назвал "всевластием мыслей": обсессивные полагают, что между ними и реальностью существует мистическая связь. Например, сто-ит обсессивному человеку подумать о смерти своего знакомого, как тот на следующий же день умирает [Фрейд 1998]. В этом нет ничего от истери-ческой фантазии, поскольку ритуализованное суеверие, экстатическая ре-лигиозность обсессивной личности не имеет ничего общего с враньем, ско-рее это ближе к паранояльным проявлениям, но все же отличается от них, как отличается навязчивая идея от сверхценной (в первом случае действу-ет механизм изоляции, а во второй - проекции; подробно см. ниже).

В плане представлений о пространстве и времени истерик и ананкаст так-же противоположны. Педантизм ананкаста (например, появление в поло-женное время в положенном месте) противостоит капризной изменчивос-ти истерика. Сфера ананкаста - точность; сфера истерика - свобода.

Ананкаст, как правило, помнит прошлое до мелочей и так же, до мелочей, планирует будущее, истерик, как известно со времен Брейера и Фрейда, вытесняет прошлое, перекраивает его по своему усмотрению и может су-ществовать адекватно своей конституции только здесь и сейчас.

Посмотрим теперь, как работает с модальностями циклоид. В плане алетического, чудесного циклоид может быть как равнодушным к нему, так и "по-народному" верующим (ср. рассказ о сангвинике Лютере, запустившем чернильницей в черта), то есть эта модальность не является доминантной для циклоида, она выражена знаком "ноль". В плане деонтики циклоиды также могут проявлять себя по-разному, можно представить себе законо-послушного ("ананкастоподобного") циклоида с достаточно сильным суперЭго, а можно представить вполне и свободолюбивого ("истероподобного"), особенно среди гипертимных (гипоманиакальных) циклоидов, напри-мер Фальстаф в интерпретации К. Леонгарда или тот же Сирано де Берже-рак, с сильными влечениями, с развитой сферой Id. Таким образом, деонтика также не является доминантным признаком циклоида. Что же касается аксиологии, то здесь можно сказать, что для циклоида безусловно важны ценности, оценки, хорошее и плохое. Здесь он похож на истерика, хотя от-ношение к ценностям выражается у него, конечно, по-другому, по-цикло-идному полнокровно. Циклоид просто склонен наслаждаться жизнью, и

18

этим все сказано, в то время как истерик делает из своего наслаждения му-чение и себе и другому (подробно см. [Салецл 1999]). В русской культуре наиболее полную картину истерического отношения к наслаждению дают классические новеллы Бунина (подробно см. главу "Апология истерии"). Так или иначе, аксиология безусловно является для циклоида доминантной позитивной модальностью (Ах+).

К эпистемической проблематике, как кажется, циклоид равнодушен. Мы редко встретим среди циклоидов знаменитых ученых и практически не встретим философов (об этом писал уже и сам Кречмер) . Таким образом, эпистемика является для циклоидной личности доминантной модальностью скорее со знаком минус.

В пространстве и времени циклоид чувствует себя как дома. Ни прошлое, ни будущее не являются для него психологической проблемой, никакой темпорально-спациальной акцентуации мы у циклоидов не наблюдаем. Это - недоминантные модальности.

Рассмотрим теперь психастенический характер, как он описан П. Б. Ган-нушкиным и M. E. Бурно. Алетическое психастенику чуждо в силу его пусть интровертной, но безусловной реалистичности. В этом его характер-нейшее отличие от мистически настроенного ананкаста. Можно с опреде-ленной допей уверенности утверждать, что психастеники равнодушны к религии. Таким образом, алетика для психастенической конституции - не доминантная модальность ("О"). Напротив, деонтика является для психас-теника чрезвычайно мучительной проблемой: "Правильно ли я поступил?" "Должен ли я это сделать?" "Имею ли я право так сказать?" (говоря обоб-щенно, "Кто виноват?" и "Что делать?" как два парадигмальных психасте-нических вопроса классической русской культуры) - суть характерней-шие высказывания русского интеллигента-психастеника. То есть в отличие от ананкаста и эпилептоида (см. ниже), для которых закон есть нечто не-зыблемое, психастеник подвергает его, как и все остальное, разъедающей рефлексии. Поэтому не будет преувеличением сказать, что деонтика явля-ется для психастеника доминантной модальностью со знаком минус. То же самое можно отнести к сфере аксиологии. Психастеник не то чтобы равно-душен к наслаждению, но для него это также является предметом постоян-ной рефлексии. "Вот я сейчас сижу в теплой комнате, а голодные дети..." "Вот у нас все хорошо, а в Чечне убивают людей". И так далее. Аксиоло-гия - модальная доминанта психастеника со знаком минус. То же самое эпистемика. Сомнение - в принципе эпистемическая категория. Психасте-ник, как правило, ни в чем не уверен, всегда во всем сомневается - имен-но поэтому он хороший ученый, особенно в области естественных наук (Дарвин), экспериментатор.

19

Время и пространство для психастеника - также мучительная психологи-ческая проблема. Он всегда находится не там и не тогда, где и когда нахо-дится его тело. В противоположность истерику и циклоиду психастеник никогда не существует здесь и теперь. И в этом плане он ближе обсессив-но-компульсивному. Во время разговора он думает о прошлом или буду-щем, находясь в одном месте, думает о другом. Пространство и время доми-нантны для психастеника со знаком минус.

Эпилептоид. К сверхъественному, как правило, равнодушен, реалист (Al-). Деонтика для эпилептоида самое важное, его напряженная автори-тарность покоится на соблюдении нормы для себя и, прежде всего, для других (комплекс Кабанихи). В этом принципиальное отличие эпилептои-да от ананкаста, который не авторитарен и вменяет норму только себе. Так или иначе, деонтика для эпилептоида - безусловно доминантная мо-дальность со знаком плюс. В плане аксиологии, по-видимому, наиболее правильным было бы сказать, что существуют эпилептоиды с сильными страстями и эпилептоиды-фанатики и аскеты. Таким образом, аксиология не может быть рассмотрена как доминантная модальность эпилептоида ("О"). Эпистемическая сфера исчерпывается для эпилептоида тем, что он всегда "знает, как надо", и никогда ни в чем не сомневается. Сочетание экстраверсии и реалистичности (не-аутистичности - ср. ниже о шизои-де), прямота и отсутствие интеллектуальной глубины и тонкости не по-зволяют эпилептоиду делать открытия и строить новые теории. Эпистеми-ка, таким образом, безусловно слабая сторона этой конституции (Ер-). Пространство и время, как кажется, для эпилептоида не представляют чего-либо характерного ("О").

И, наконец, шизоид. Алетическая сфера позитивна. Среди шизоидов - ве-ликие церковные и религиозные деятели, такие, например, как Кальвин, церковные философы (Августин, Фома). Деонтика колеблется в зависимос-ти от того, в какую сторону поворачивается шизотимный характер - психастено- или ананкастоподобную - в сторону минуса или плюса, что в итоге дает ноль. По отношению к ценностям шизоиды могут вести себя по-разному - от сильного "аутистического" сладострастия или эстетства до полной аксезы и равнодушия к прекрасному (в итоге - "О"). Эпистеми-ка - самая сильная позитивно окрашенная модальность шизоида - как правило, творческого человека, интеллектуала - писателя, ученого, фило-софа. Время и пространство - достаточно позитивные и точные категории для шизоида, но в отличие от ананкаста они приобретают для него аутистический характер: Кант - априорные категории чувственности. Все фи-лософы времени и истории от Августина и Вико до Бергсона, Бердяева, Рейхенбаха и Тойнби - шизоиды. В обыденной жизни шизоид хорошо ориентируется в пространстве и времени (хотя понимает их на аутисти-

20

ческий манер) - в этом его близость к ананкасту, с которым у него вооб-ще много пересечений.

Сказанное можно обобщить в виде матрицы соотношения модальностей и характеров.

Матрица 3. Модальности и характеры

Модальности характеры

 

алетика

 

деонтика

 

аксиология

 

эпистемика

 

время

 

пространство

 

циклоид

 

0

 

0

 

+

 

0

 

0

 

0

 

эпилептоид

 

-

 

+

 

0

 

+

 

0

 

0

 

психастеник

 

-

 

+

 

0

 

-

 

-

 

-

 

истерик

 

-

 

-

 

+

 

-

 

-

 

-

 

ананкаст

 

+

 

+

 

-

 

+

 

+

 

+

 

шизоид

 

+

 

0

 

0

 

+

 

+

 

+

 

ХАРАКТЕРЫ И МЕХАНИЗМЫ ЗАЩИТЫ

Под механизмами защиты в психоанализе понимаются определенные мен-тальные акты, направленные на то, чтобы путем транспортировки в бес-сознательное определенных психических содержаний сознание (Эго) справлялось с травматической ситуацией, связанной с угрозой, идущей от реальности (первичные зашиты) или от СуперЭго (вторичные защиты).

Со времен знаменитой книги Анны Фрейд, выделившей десять механизмов защиты, и исследований Мелани Кляйн, добавившей к этому списку проек-тивную идентификацию (механизм защиты, которому суждено играть ог-ромную роль в современных психоаналитических исследованиях (см., на-пример, [Кернберг 1998]), их количество неудержимо росло и к настояще-му времени исчисляется несколькими десятками (см., например, [Мак-Ви-льямс 1998, Никольская-Грановская 2000]).

Мы выберем из них те шесть, которые в наибольшей степени, с нашей точ-ки зрения, подходят к нашим шести конституциям, а именно: вытеснение, изоляцию, отрицание, интроекцию, проекцию и идентификацию.

Уже исходя из работ Фрейда и Брейера об истерии, можно с уверенностью говорить, что основным (доминантным) видом защиты Эго для истерика яв-ляется вытеснение. Истерик вытесняет травму в бессознательное и заме-щает ее конверсионным псевдосоматическим симптомом (замещение, по-видимому, выступает неким универсальным conditio sine qua non в любом механизме защиты).

Ананкаст замещает травму навязчивым действием, которое повторяется бесконечное число раз, осуществляя защитный механизм изоляции от ос-

21

тальных мыслей и поступков в некой герметической магической среде, пригодной для отправления ритуалов и других оккультных действий [Freud 1981b], например в ситуации заговора или заклинания, когда субъект выходит на некое отграниченное открытое пространство ("чистое поле") и, изолируясь от повседневной жизни и используя технику навязчи-вого повторения, произносит определенное число раз предусмотренные ритуальные формулы (подробно об обсессивном механизме заговоров и заклинаний см. в главе "Поэтика навязчивости"). Эта характерная для не-вроза навязчивых состояний и обсессивно-компульсивной конституции в целом эксклгазия, выключенность из процесса обыденной жизни, обеспечи-вает обсессивному Эго защиту от страхов внешнего мира. Эго как будто очерчивает вокруг себя магический круг, изолирующий его от внешнего мира.

Все остальные корреляции механизмов защиты с определенными психи-ческими конституциями менее очевидны и требуют обоснования. Как нам кажется, для шизоида основным механизмом защиты является отрицание, подобно тому как отрицание реальности (фрейдовское Verlust des Realität [Freud 1981a]) - основа любого, аутистического по самой своей сути, психоза, прежде всего, конечно, шизофренического. У шизотимной личнос-ти отрицание выступает как защита Эго против угрожающей реальности, что проявляется в эпистемическом отрицании, но, если так можно выра-зиться, не самой реальности, как это происходит при психотической реак-ции, а онтологическо-эпистемических квинтэссенций реальности, ее мате-риальности и независимости от сознания. Поэтому идеализм является ес-тественным философским проявлением неклинического шизотимного или шизотипического мышления (философским проявлением клинического аутистического психотического мышления с отрицанием реальности в пользу бредовых представлений является, например, психотическая кон-цепция метаистории Даниила Андреева, изложенная в "Розе мира", или па-раноидные "Мемуары" Даниэля Шребера). Разве не отрицанием реальнос-ти в широком смысле является знаменитый ответ Гегеля на претензии к его системе, что она не во всем соответствует действительности: "Тем хуже для действительности"?

В неклинических непсихотических аспектах отрицание у шизоида прояв-ляется также в идее предпочтения некоему объективному факту, оценке и или построению своих интровертированных аутистических ценностей.

Каковым является доминантный механизм защиты психастеника (соотно-симого с психоаналитическими мазохистской и меланхолической консти-туциями в психоаналитической характерологии)? Очевидно, что это интро-екция, то есть принятие чего-то внешнего за что-то внутреннее, "прома-тывание" неприятного и обидного (ср. выражение "проглотить обиду", ко-

22

торое идеоматически выражает суть интроективной защиты). Порождая постоянное чувство вины и акцентуированную совестливость, психастеник защищает свое Эго от тревоги.

Напротив, для эпилептоида (мы в определенном смысле включаем сюда и неклинического параноика1) характерен противоположный механизм за-щиты - проекция, принятие чего-то внутреннего за что-то внешнее ("вы-мещение на другом", "перекладывание с больной головы на здоровую"), экстериоризация своих аффективно-эмоциональных блоков. В этом смысле хорошо видно, как экстравертный и интровертный эпилептоид и психасте-ник отличаются друг о друга.

Для циклоида мы считаем доминантным механизмом защиты идентифика-цию. Циклоид - наиболее общительный тип личности, наиболее альтруис-тичный, он с легкостью идентифицируется с другим, принимая на себя за-боту другого (об этом писал Кречмер в "Строении тела и характере" [Кречмер 2000: 105-109]). Ср. описание защитной идентификации цик-лоида в книге П. В. Волкова:

В рассказе А. П. Чехова "Душечка" изображена духовно неслож-ная синтонная женщина. На том основании, что она бывает раз-ной с разными людьми, как бы теряя себя, ее нельзя отнести к истерическим натурам. Душечка противоположна истеричке. Последняя хочет быть в центре внимания и чтобы события вра-щались вокруг нее. Душечка в центр внимания ставит другого человека и растворяется в заботах о нем, не ожидая наград и по-хвалы. Она беспомощна перед своей глубинно-эмоциональной потребностью всем телом и душой служить близкому человеку. При этом она теряет себя как независимая личность. Но не жале-ет об этом нисколько - ведь как своей независимостью помо-жешь мужу? Ее любовь по-матерински хлопотливая, абсолютно здешняя и находит свое высшее развитие в маленьком мальчике. Жить для себя она не умеет [Волков 2000: 225].

Отличие синтонной идентификации от психастенической (депрессивной) интроекции в том, что первая нерефлексивна и нетревожна, в то время как вторая сопровождается постоянной работой сознания по самообвинению. Психастеник все время стремится брать на себя вину другого, поскольку сам чувствует себя перед всеми виновным. Наиболее яркий пример - ди-намика отношений между князем Нехлюдовым и Катюшей Масловой в ро-мане Толстого "Воскресение". Формально Нехлюдов не виноват в том, что

1 Ср. у M. E. Бурно частичное отождествление эпилептоидного и паранояльного характеров (для последних проекция не подлежит сомнению): "Думается, именно эпилептоиды с высо-кой склонностью к напряженной подозрительности, сверхценным идеям вообще (в том чис-ле изобретательству) составляют известную группу паранояльных психопатов (паранои-ков)" [Бурно 1996: 26].

23

Катюша стала проституткой, но душевно он чувствует себя безусловно ви-новным, и, чтобы избыть тревогу за чувство вины, он интроецирует ситуа-цию, в которой оказывается Катюша, и готов разделить с ней несправедли-во понесенное ею наказание. Психастеническая (депрессивная) интроек-ция всегда драматична и часто трагична, синтонная идентификация безмя-тежна и носит жизнестойкий и светлый характер независимо от того, на-сколько адекватной она является. Так, синтонный мистер Пиквик иденти-фицируется с интересами негодяя Джингля, а синтонный д'Артаньян про-возглашает принцип идентификации мушкетеров друг с другом главным принципом жизни: "Один за всех, все за одного". При этом мушкетеры дей-ствуют как единый симбиотический организм, главным скрепляющим стер-жнем которого является д'Артаньян.

(Если воспользоваться историко-культурной аналогией, идея общества син-тонных людей, как кажется, легла в основу коммунистической утопии. Коммунистическое общество это такое, в котором каждый в силу внутрен-ней потребности во главу угла ставит интересы другого. Но поскольку люди, по большей части, не синтонны, то в реальности эта модель из чис-той, светлой идентификации превратилась в трагическую интроективно-проективную динамику агрессий и жертв, как это было при сталинизме.)

Подобно модальностям и характерам, механизмы защиты во многом пост-роены изоморфно. В каждом случае нечто (аффект) как бы "берется" из какого-то "места" в сознании (genus proximum), и далее с ним производит-ся некое действие (differentia specifica) (ниже следуют определения в духе семантических примитивов и lingua mentalis Вежбицкой):

При истерическом вытеснении нечто "берется" и убирается из памяти со-знания, а на его место ставится истерический симптом.

При обсессивной изоляции нечто в сознании "берется" и изолируется от других элементов сознания, и с этим изолированным элементом произво-дится некая интеллектуальная или поведенческая работа.

При шизоидном отрицании нечто в сознании "берется" и наличие его от-рицается, а на его "место" ставится нечто противоположное.

При психастенической интроекции нечто "берется" из места, находящего-ся вне сознания, и переносится в некое место, находящееся внутри созна-ния.

При эпилептоидной проекции нечто "берется" из некоего места внутри сознания и переносится в некое место вне сознания.

При циклоидной идентификации нечто находящееся за пределами созна-ния "берется" и рассматривается как одновременно принадлежащее про-странству внутри и вне сознания.

24

Разумеется, механизмы защиты не прикреплены намертво к определенной конституции хотя бы потому, что в реальной жизни чистых характеров практически не существует - у шизоида почти всегда есть нечто обсес-сивно-компульсивное; циклоида, в особенности гипертимического, легко спутать с истериком; ананкаст во многом пересекается с психастеником и так далее.

Можно повторить процедуру, которую мы проделывали применительно к модальностям и характерам.

Вытеснение для шизоидов и обсессивных не характерно - эти все держат в голове. Ставим минус. Для циклоидов оно вполне характерно - особен-но, как уже говорилось, гипертимичных, истероподобных. Но не для всех. Ставим "ноль". Для эпилептоидов - нет, им не нужно вытеснять в бессоз-нательное то, что они с успехом проецируют вовне. Для психастеников тоже нет - им мешает вытеснять интроекция: если доминанта характера чувство вины, то какое уж тут вытеснение!

Изоляция. Для обсессивноподобных шизоидов, безусловно, характерна. Изолировав, легче отрицать - за ненадобностью. Для истериков тоже мо-жет быть характерна в виде "зацикленности" на определенном психичес-ком содержании, при том что аранжировка этой изоляции, конечно, будет не обсессивная. Для циклоидов, безусловно, нет - они слишком вовлече-ны в реальность. Впрочем, при депрессиях определенные содержания мо-гут изолироваться, но это уже будут, по нашей номенклатуре, психастено-подобные, тревожно-рефлексивные люди, которые, конечно, изолируют вовсю, поскольку вообще похожи на обсессивно-компульсивных. Эпилеп-тоидам особенно изолировать нечего, для этого как минимум нужна интро-версия. Здесь же аффект сначала просто подавляется, а потом выплескива-ется на окружающих.

Отрицание. Истерики по-своему отрицают - самим фактом вытеснения отрицают то, что вытеснено ("Я этого не делал", "Я так бы никогда не ска-зал"). Но это отрицание не реальности в целом, а более камерное, и окра-шено оно не эпистемически, а эмоционально-аксиологически. Циклоиды отрицают в меру своей истероподобности. Психастеники не отрицают - болезненно совестливые и честные. То же самое, как ни странно, эпилепто-иды - практически не лгут. Для подлинных ананкастов отрицание не ха-рактерно - иначе они слились бы с шизоидами. Реальность для ананкаста имеет большую ценность - как предмет для ритуальных манипуляций, но не отрицания. Пожалуй, самая большая трагедия этих людей в том и состо-ит, что они не могут забыть (вытеснить) или отвергнуть.

Проекция. Шизоиды могут, особенно авторитарные. Истерики могут во всех своих бедах винить других. Психастеники, понятно, никогда. Циклои-

25

ды, так же как истерики, могут проецировать, а могут и не проецировать. (Вероятно, скорее гипоманиакальные в силу своей истероподобности, а не депрессивные в силу их психастеноподобности.) Насколько мы понимаем ананкастов, они не склонны к проекции, так как их стремление к упорядо-ченности, педантизм, не распространяется на другого.

Интроекция. Шизоиды могут - психастеноподобные. Циклоиды тоже - депрессивные. Эпилептоиды, естественно, никогда. Истерики - нет, зачем "брать в голову", когда можно с легкостью вытеснить и забыть. Ананкасты могут, те, которые похожи на психастеников, тревожные, дефензивные.

Идентификация. Шизоид, в сущности, может, но не с человеком, а скорее с абстракцией, со своей философской системой например, и это, конечно, не та идентификация. Психастеник может, если ему надо на кого-то опереть-ся, то есть если он больше похож на циклоида, а не на ананкаста.

Истерик не может, в этом главная трагедия этого характера - выразитель-ный поиск объекта желания и невозможность его принять, разве что в ро-мантической фантазии, там идентификация возможна, но эфемерна в силу своей литературности ("Воображаясь героиней / Своих возлюбленных творцов, / Клариссой, Юлией, Дельфиной, / Татьяна в глубине лесов / Одна с опасной книгой бродит"). Ананкаст тоже не может, он трагически разоб-щен даже с собственной навязчивостью, понимая ее чуждость. У эпилепто-ида если и возможна идентификация, то проективная, то есть отождествле-ние своих спроецированных неприятных черт с какой-то личностью. В "Мастере и Маргарите" изображено, как поэт Рюхин проективно идентифи-цируется с памятником Пушкину на Тверском бульваре. Впрочем, проек-тивная идентификация особого характерологического значения не имеет, так как является чрезвычайно примитивной психотической защитой, име-ющей место прежде всего при тяжелых пограничных и психотических рас-стройствах (подробно см. [Кернберг 1998, 2000]).

Теперь обобщим, как это у нас заведено, сказанное в виде матрицы и дви-немся дальше.

Матрица 4. Характеры и механизмы защиты

Характеры

 

циклоид

 

истерик

 

ананкаст

 

эпилептоид

 

психастеник

 

шизоид

 

Механизмы

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

защиты

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

вытеснение

0

+

-

-

-

-

изоляция

-

0

+

-

0

0

отрицание

0

0

-

-

-

+

проекция

0

0

-

+

-

0

интроекция

0

-

0

-

+

0

идентификация

+

-

-

0

0

0

26

ХАРАКТЕРЫ, МОДАЛЬНОСТИ И МЕХАНИЗМЫ ЖИЗНИ

Исходя из сказанного, можно выдвинуть тезис, в соответствии с которым характеры в сочетании с механизмами защиты - почти то же самое, что нарративные модальности (см. начало этой статьи). Напомним, что модаль-ностями мы называем определенные типы отношений высказывания к ре-альности. Характеры же плюс механизмы защиты плюс модальности суть определенные типы отношения сознания к реальности.

Мы можем говорить о шести типах таких отношений.

1. Аксиологическое истерическое вытеснение.

2. Деонтическая обсессивная изоляция.

3. Эпистемическое шизоидное отрицание.

4. Деонтическая эпилептоидная проекция.

5. Деонтическая психастеническая интроекция.

6. Аксилогическая циклоидная идентификация.

Выделенные шесть типов мы и будем называть механизмами жизни.

Механизмы жизни функционируют в жизни так же, как нарративные мо-дальности функционируют в сюжете художественного произведения.

Основным правилом такого функционирования является смена одного чле-на модального трехчлена на противоположный или соседний.

Так, деонтический сюжет может строиться, например, как нарушение зап-рета, то есть в деонтическом модальном трехчлене "должное - разрешен-ное - запрещенное" запрещенное становится, по воле героя, разрешен-ным. Например, в волшебной сказке завязка строится на том, что дети на-рушают запрет родителей ни в коем случае не выходить из дома (см. [Пропп 1969]).

Аксиологический сюжет может строиться на том, что ранее представляю-щееся плохим или безразличным становится хорошим и ценным. Так выг-лядит сюжет, посвященный влюбленности, например "Ромео и Джульетта".

Эпистемический, наиболее фундаментальный в нарративном искусстве сю-жет qui pro quo строится на ложном знании или полагании, на эпистеми-ческой ошибке. Например, в комедии Гоголя чиновники ошибочно полага-ют, что Хлестаков является "Ревизором". (Подробно о модальностях в сю-жете см. [Руднев 1996, 2000].)

При функционировании механизмов защиты также происходит то, что мы называем моделью qui pro quo, одно вместо другого. При вытеснении на место одного (травмы) встает другое (истерический симптом), при изоля-

27

ции на место одного (травмы) встает другое (навязчивая мысль или дей-ствие), при отрицании на место одного (травмы) встает противоположное (ее отрицание), при интроекции на место одного (скажем, тревоги) встает другое (скажем, вина), при проекции на место одного (скажем, страха субъекта) встает другое (скажем, вина объекта), при идентификации на ме-сто одного (собственного "я") встает другое (то сознание, с которым иден-тифицирует себя использующая этот тип защиты личность).

Для того чтобы проиллюстрировать сказанное, приведем цитату из книги Анны Фрейд, посвященную альтруистическому идентифицирующему пове-дению Сирано де Бержерака из одноименной пьесы Ростана:

Вместо того чтобы, используя свое замечательное искусство фех-товальщика, держать на расстоянии соперников, он отказывается от своих надежд на ее любовь в пользу человека более красиво-го, чем он сам.

Принеся эту жертву, он обращает свою силу, храбрость и ум на службу этому более удачливому любовнику и делает все, что в его силах, чтобы помочь ему добиться цели. Кульминацией пьесы является ночная сцена под балконом женщины, которую любят оба мужчины. Сирано подсказывает своему сопернику слова, ко-торыми тот должен завоевать ее. Затем он в темноте занимает его место и говорит вместо него, забывая в пылу своего ухажива-ния о том, что ухаживает-то не он. Обратно к своей позиции ус-тупившего он возвращается лишь в последний момент, когда просьба Кристиана, красавца любовника, удовлетворена и он за-бирается на балкон, чтобы поцеловать свою любимую. Сирано становится все более и более преданным своему сопернику и в бою больше старается спасти его жизнь, чем свою. <...>

В пьесе, на которую я ссылаюсь, Сирано ставит в бою безопас-ность Кристиана выше своей собственной. Было бы ошибкой по-лагать, что речь здесь идет о вытесненном соперничестве, про-рвавшемся в желании смерти, которое затем вытесняется. Анализ показывает, что как тревога, так и ее отсутствие исходят из того, что человек считает свою собственную жизнь достойной сохра-нения при наличии возможности удовлетворения собственных инстинктов. Когда он отрекается от своих импульсов в пользу других людей, их жизни становятся для него дороже, чем своя собственная. Смерть замещающей фигуры означает - как смерть Кристиана означает для Сирано - утрату всякой надежды на удовлетворение [Анна Фрейд 1999: 209-211].

Кажется, мы пришли к тому, что Сирано де Бержерак - нечто вроде Ду-шечки Чехова. Но мы привели этот пример из хрестоматийной книги не

28

для того, чтобы еще раз продемонстрировать, что идентификация является доминантным защитным механизмом у гипертимического (гипоманиакаль-ного) циклоида Сирано де Бержерака, про которого в пьесе говорится:

Как фейерверк блестящ и остроумен,

Забавен, эксцентричен, шумен [Ростан 1958: 212],

а также и не для того, чтобы убедиться, что знаменитый нос Сирано, безус-ловно, является компенсационным симптомом его, увы, невостребованной гиперфалличности. Мы привели этот пример, чтобы показать, что уже со-здатель теории защитных механизмов, пусть даже не вполне осознавая, что она делает, указала на то, что динамика механизмов жизни - это динами-ка заблуждения или сознательного введения в заблуждение, как в данном случае (ведь Сирано вводит в заблуждение Роксану, произнося слова люб-ви от имени Кристиана и сочиняя вдохновенные любовные письма за его подписью). В чем смысл "альтруистического отречения" (термин Анны Фрейд) Сирано де Бержерака? По-видимому, в том, что он, идентифициро-вав себя с желанием Роксаны (желанием, направленным на Кристиана), за-щитил свое Эго от всяких психических неприятностей - от депрессии, на-пример, от тревоги, любовного бреда, ревности, маниакально-депрессинов-ного психоза, наконец (ведь как-никак, он все-таки циклоид). Идентифици-ровавшись с желанием другого, Сирано парадоксальным образом сохранил свою собственную идентичность.

Будь у него другой характер, он действовал бы по-другому. Если бы Сира-но был шизоидом, он отрицал бы травму - например, убедил бы себя, что на самом деле он не любит Роксану, будь он эпилептоидом - он проециро-вал бы свою неудачу на другого - на Роксану или на Кристиана - и вы-разил бы это, например, при помощи сверхценных идей ревности, а если бы он был истериком, он вытеснил бы свою неудачную любовь в истери-ческий симптом, например у него на носу бы вырос огромный прыщ, а будь он ананкаст, тогда он изолировал бы переживание и повторял бы, как Германн из "Пиковой дамы": "Кристиан, Роксана, нос", а случилось бы ему быть психастеником, он интроецировал бы травму в чувство вины и своей непоправимой неполноценности - уродливого носа.

Так или иначе, механизмы жизни всегда связаны со следующей риторичес-кой фигурой: человек думает, что он делает одно и с такой-то целью, а на самом деле он делает (или за него делает его конституция) совсем другое и с другой целью. Мы считаем эту особенность фундаментальной для фе-номена человеческой жизни. Жизнь это цепь ошибочных действий, обус-ловленных конституционально.

Сочетания модальности, характера и механизма защиты мы называем меха-низмами жизни.

29

Это истерическое аксиологическое вытеснение.

Например, Хлестаков, чтобы добиться расположения чиновников, вытесня-ет тот факт, что он жалкий коллежский регистратор, и постепенно в своих глазах и в глазах чиновников становится на некоторое время могуще-ственным ревизором, реализуя истерический механизм жизни. (Ю. М. Лот-ман в статье "О Хлестакове" показал на конкретных примерах жизненность этого персонажа [Лотман 1977].)

Это обсессивная деонтическая изоляция.

Например, Акакий Акакиевич изолирует себя от экзистенциальных конф-ликтов навязчивыми каллиграфическими упражнениями и замещает свою базальную экзистенциальную тревогу покупкой шинели, реализуя обсес-сивный механизм жизни.

Это эпистемическое шизоидное отрицание.

Базаров в "Отцах и детях", чтобы эпистемически оправдать свою экзистен-циально-аутистическую ущербность в контактах с людьми, отрицает под-ряд все аксиологические, деонтические и коммуникативные ценности: дружбу, любовь, порядочность, искусство и саму жизнь. Витгенштейн для того, чтобы обосновать свой тотальный личностный шизоидный нега-тивизм, в частности, ориентированный на разрыв связей с близкими людь-ми (подробно об этом см. наиболее известную биографию Витгенштейна [Monk 1990], а также главу "Случай Витгенштейна" в книге [Руднев 2001]), обосновывает в "Логико-философском трактате" взгляд, в соот-ветствии с которым наиболее общей формой логической операции, вы-являющей наиболее общую форму пропозиции (нечто вроде "Дело обстоит так-то и так-то") является отрицание: "5.5 Каждая истинностная Функ-ция является результатом последовательного применения Операции (- - - - - - И) (ξ,....) к Элементарным Пропозициям. Эта Операция отри-цает все Пропозиции в правых скобках, и я называю ее Отрицанием этих Пропозиций" [Витгенштейн 1999а].

Это деонтическая психастеническая интроекция.

Нехлюдов интроецирует в себя судьбу Катюши Масловой вследствие ги-пертрофированного чувства вины.

Это деонтическая эпилептоидная проекция.

Отец и сын Карамазовы ревнуют друг друга к Грушеньке, проецируя друг на друга собственные страстные желания к ней, что и приводит в резуль-тате к трагедии (понятой, кстати, ошибочно как убийство Дмитрием отца в соответствии с фундаментальным принципом построения сюжета). Иуда Искариот предает Христа, проецируя на него свои сверхценные авторитар-

30

ные идеи (во всяком случае, так в версии Леонида Андреева). (Примерно тот же проективный конфликт в трагедии Пушкина "Моцарт и Сальери".)

Это аксиологическая циклоидная идентификация.

Рассмотрим, например, сюжет "Душечки". Сначала она идентифицирует себя с первым мужем (аксиологический мотив со знаком плюс; Ах+), но тот умирает (Ах -). Она вторично выходит замуж и идентифицирует себя с другим мужем (Ах +), но тот тоже умирает (Ах -). Тогда она идентифици-рует себя с мальчиком (Ах +) и боится только, как бы его у нее не отняли (Ах -).

В сущности, получается, что для того, чтобы реализовался "сюжет жизни", необходимо, чтобы человек все время использовал жизненные механизмы, ведущие от одной ошибки к другой, и что вся жизнь представляет собой цепь ошибок и заблуждений. Что означает такой взгляд и что он нам дает для понимания жизни?

Фрейд считал, что в основе жизни лежат два противоположных влече-ния - сексуальное влечение, соответствующее идее сохранения рода, тор-жества жизни, закону сохранения энергии и накопления информации (первому началу термодинамики), и влечение к смерти, соответствующее идее сохранения вида при помощи навязчивого повторения, подтверждаю-щего его тождественность, закон накопления энтропии (второе начало термодинамики).

Говоря обобщенно, в основе всех жизненных поведенческих стратегий ле-жат два противоположных механизма - тенденция, направленная к изме-нению начального состояния, и тенденция, направленная к сохранению (повторению) начального состояния. В целом эти две диалектически про-тивоположные тенденции проявляются в идее фундаментального чередо-вания, ритма.

Почему недостаточно только одного инстинкта жизни? Этот вопрос равно-значен вопросу: почему мы живем не в раю? В раю невозможно развитие, невозможна эволюция. Грехопадение, начало эволюции одновременно было и утверждением, и отрицанием жизни. Чтобы родить новое, надо, чтобы умерло старое. Все это хорошо известно еще задолго до "По ту сто-рону принципа удовольствия" - от притчи о зерне в Евангелии от Иоанна до статьи Сабины Шпильрейн "Деструкция как причина становления" 1912 года. Эта фундаментальная противоположность влечений в человеческой жизни и обусловливает фундаментальность принципа qui pro quo в жиз-ненном сюжете, а литература лишь креолизует и делает более наглядным этот принцип.

Динамика qui pro quo формируется на начальных стадиях развития ребен-ка. Сепарация человеческого сознания, отделение ребенка от тела матери,

31

отлучение от ее груди (торжество изменения и жизни) постепенно приво-дят к агрессии второго орального периода (торжество повторения и смер-ти), за которым следует еще более амбивалентная динамика анально-сади-стической стадии, и, наконец, любовь сопровождается ненавистью на эди-пальной стадии. Вся же дальнейшая жизнь человека - это серия различ-ных трансферентных заблуждений (психоаналитический перенос лишь суммирует, результирует их множественную разрозненность: человек ду-мает, что он делает одно и по такой-то причине, а на самом деле он невро-тически отыгрывает свои ранние фиксации и травмы). Вся идеология пси-хоанализа построена на том, что сознательно делается, говорится, видится, ощущается одно, а на самом деле, на уровне бессознательного, все это дру-гое. "Он хотел сказать прости, но сказал пропусти ("Смерть Ивана Ильи-ча") . Величие идей Фрейда, в этом качестве еще не осмысленное, состоит, в частности, именно в том, что он показал господство принципа qui pro qui в психической жизни человека - начиная с соотношения манифестного и латентного сновидений (человек видит во сне одно, но на самом деле име-ется в виду другое, часто противоположное - это едва ли не основная идея "Толкования сновидений") и кончая ошибочными действиями в быту (председатель хочет сказать: "Объявляю заседание открытым", а говорит: "Объявляю заседание закрытым", поскольку бессознательно хочет именно второго ("Психопатология обыденной жизни"). Человек произносит лю-безную остроту, за которой скрывается грубость и агрессия ("Остроумие и его отношение к бессознательному"), он говорит: "Это точно была не моя мать", но это означает, что это точно была именно его мать ("Verneinung"). Человеку кажется, что те слова, которые он говорит, говорит его Эго, на са-мом же деле это говорит СуперЭго, "имя отца" ("Я и оно").

В зависимости от того, как, в какой момент своего развития, при каких об-стоятельствах и в обществе каких "первичных объектов" принципы изме-нения и сохранения схлестнулись наиболее решительным образом, и фор-мируется психическая конституция человека, обусловливающая его работу с определенными модальностями и определенными защитами, в зависимос-ти от этого формируется то, что мы назвали механизмами жизни, которые, с одной стороны, сформированы изначальной фундаментальной противо-положностью жизненных векторов, а с другой - обеспечивают то специ-фическое прохождение через актуальные и конкретные жизненные векто-ры, которое мы видим во взрослой жизни человека.

Механизмов жизни много. Жизнь не могла бы существовать, если бы на свете были в несмешанном виде одни только аксиологически идентифици-рующие циклоиды, эпистемически отрицающие шизоиды или деонтически интроецирущие психастеники. Динамика механизмов жизни, в частности, обусловлена и тем, что характер есть не только "у меня", но и у другого, а

32

это означает, что, если мы предположим, что люди наиболее тесным обра-зом общаются по двое (что очевидным образом является упрощением - на самом деле и по трое, и по четверо), то механизмов жизни становится уже не шесть, а два в шестой степени, то есть шестьдесят четыре (все эти под-счеты и цифры, разумеется, в высшей степени условны).

При этом конструктивный, созидательный в целом эффект продолжения жизни, состоящей из ошибок и заблуждений, создается за счет интегратив-ной суммарноеT характерологических векторов. Суть этого явления, об-разно говоря, заключается в том, что на всякого Хлестакова всегда найдет-ся свой Городничий, на всякого Червякова - свой генерал Брьтзжалов, на всякую Кабаниху - Катерина, на всякого Робеспьера - Дантон и на вся-кого Наполеона - Кутузов.

Конструктивность ошибки состоит в возможности ее преодоления при по-мощи новой ошибки. После того как шизотипический Витгенштейн напи-сал "Логико-философский трактат", который был "тем хуже для действи-тельности", чем только возможно, тем не менее "энергия заблуждения" его автора (излюбленное выражение Виктора Шкловского, взятое им у Толсто-го) была настолько велика, что усилия, направленные на то, чтобы хоть как-то попытаться понять этот маловразумительный опус, переросли в це-лое философское направление - "венский логический позитивизм". В свою очередь, заблуждения деятелей последнего - Карнапа, Шлика, Ней-рата, Рейхенбаха и прочих - повлекли за собой интеллектуальное усилие отколовшегося от них Карла Поппера, который путем шизотимного отри-цания основного философского принципа венцев - принципа верифика-ционизма - выдвинул противоположную концепцию фальсификациониз-ма, которая, в свою очередь, подверглась отрицанию со стороны "анархи-ческой модели" Пола Фейерабенда. Здесь мы вспомним исчерпывающий труд Куна "Структура научных революций", а также историко-литератур-ную концепцию Шкловского-Тынянова.

На пессимизм же шизоида Лермонтова

Богаты мы едва из колыбели Ошибками отцов и поздним их умом

ответим, что характерологическая ошибка, "энергия заблуждения" являет-ся главным конструктивным принципом в культуре, как высокой, так и по-вседневной. На одном полюсе здесь десяток шизоидов, которые, отрицая взгляды Ньютона на природу, создают квантовую физику (которую через какое-то время будет отрицать новое поколение супершизоидов), а на дру-гом эпилептоид-милиционер, "унтер Пришибеев", который во всем видит крамолу - что не соответствует или не всегда соответствует реальности, тем не менее его проекции в большей степени гарантируют общественный порядок, нежели интроективное нытье психастеника, который на этом мес-

33

те был бы бесполезен. Ананкаст-бухгалтер десять раз пересчитывает день-ги, его действия невротически бессмысленны, поскольку изолированы от реальности (в частности, разумной потребности пересчитать их один-два раза), но, если поставить на его место прекраснодушного и доверчивого к людям циклоида-сангвиника, растрата будет неминуема. Разумеется, мож-но привести и противоположные примеры, когда невротические интроективные заблуждения психастеников и заводящие в заблуждение альтруис-тические идентификации циклоидов будут важны и полезны, а невроти-ческие действия шизотимов и ананкастов будут только мешать.

В книге "Морфология реальности" [Руднев 1996] мы построили теорию, в соответствии с которой фундаментальная сюжетная ошибка qui pro quo обусловлена референтной непрозрачностью пропозициональных устано-вок. Другими словами, сюжет трагедии Эдипа обусловлен, по нашему мне-нию, тем, что в языке предложения "Эдип женился на Иокасте" и "Эдип же-нился на своей матери" для Эдипа (до развязки) обладают разным истин-ностным значением (первое рассматривается как истинное, второе - как ложное). Вряд ли мы подозревали тогда, что этот пример не случаен и что трагедия самого шизоида Эдипа состоит в неадекватной трансферентной отработке отношения с плохими и хорошими первичными объектами, вы-ражаясь языком Мелани Кляйн. Другими словами, трагедия Эдипа не в том, что он не знал, а в том, что его жизненный механизм сыграл с ним злую шутку.

Если бы Эдип был психастеником - и засомневался бы в истинности про-рочества, или эпилептоидом - и спроецировал бы свои комплексы на при-емных родителей, или циклоидом - и симбиотически идентифицировался бы с ними, или истериком - и вытеснил бы всю эту историю в бессозна-тельное и жил бы себе спокойно, или, наконец, обсессивно-компульсивным субъектом - и превратил бы свое роковое знание в навязчивое действие (которое, как известно, практически никогда не осуществляется) - во всех этих случаях трагедия не состоялась бы, вернее состоялась бы какая-нибудь другая трагедия, имевшая другое название.

Мы давно уже запутались в вопросе о том, сознание ли подстраивается под язык, как думали Уильям Джеймс, Бенджамен Ли Уорф и логические пози-тивисты и аналитики, или, наоборот, язык подстраивается под ментальные структуры, как думали в XIX веке и на новом витке начинают снова думать философы-постаналитики (или что язык это и есть сознание - вывод, ко-торый можно сделать в результате чтения классической книги Гилберта Райла).

Так или иначе, можно сказать, что язык и сознание работают в одном и том же режиме, в режиме энергии заблуждения.

Глава 2. ПОЭТИКА НАВЯЗЧИВОСТИ

Понятие обсессии в психоанализе объединяет собой, по крайней мере, три идеи:

1. Невроз навязчивых состояний (Zwangsneurose), при котором человек по-вторяет некоторые самому ему непонятные фрагменты речи или соверша-ет как будто навязанные ему извне действия для того, чтобы понизить тре-вогу (Angst), причиной которой является вытесненное благодаря своей не-возможности с точки зрения принципа реальности, а затем замещенное, чаще всего запретное сексуальное желание. Наряду с истерией удачное лечение обсессивного невроза уже в начале XX века принесло психоанали-зу огромную популярность. Причина такого успеха заключалась в том, что обсессивный невроз был ярким случаем невроза отношений (ведь сама психоаналитическая практика подразумевает диалог между пациентом и аналитиком, то есть некое отношение): обсессивный невротик, отметая же-лание, ставит себя тем самым на место желаемого объекта, другого.

Пользуясь терминологией Лакана, можно сказать, что

невротик навязчивых состояний - это человек, который ставит себя на место другого, на то место, откуда можно действовать, не рискуя встретиться со своим собственным желанием. Именно по этой причине невротик изобретает ряд ритуалов, навязываемых самому себе правил. Именно по этой причине принудительным образом упорядочивает он свою жизнь. Такой человек постоянно откладывает принятие решений, дабы избежать возможного рис-ка и неопределенности, связанной с желанием другого, с желани-ем символического порядка, а также с желанием конкретного другого, субъекта противоположного пола [Салецл 1999: 24].

Классические примеры обсессивных неврозов Фрейд приводит в своих "Лекциях по введению в психоанализ". Это, например, история о том, как

35

19-летняя девушка перед укладыванием спать каждую ночь совершала му-чительный для нее и родителей ритуал, смысл которого - в интерпрета-ции Фрейда - заключался в том, чтобы, во-первых, препятствовать поло-вому контакту родителей, во-вторых, скрыть, замаскировать свое запретное влечение к отцу [Фрейд 1990: 168-171].

2. Обсессивно-компульсивный, или анальный, характер (или педантичес-кий, ананкастический характер). Фрейд связал этот тип характера с анальной фиксацией, то есть с вытесненным и замещенным после инфан-тильного периода детским стремлением к задерживанию испражнений на анально-садистической стадии развития. Вот что пишет Фрейд об этом ха-рактере:

Люди, которых я хотел бы описать, выделяются тем, что в их ха-рактере обнаруживается, как правило, присутствие следующих трех черт: они очень аккуратны, бережливы и упрямы [Фрейд 1998а: 184].

При этом, согласно Фрейду, аккуратность, боязнь загрязнения, педантич-ность и добросовестность связаны с анальной сферой по контрасту, упрям-ство связано с инфантильным упрямством ребенка, не желающего рас-статься с фекалиями, которые он рассматривает как нечто ценное, а страсть к деньгам, опять-таки, связана с анальной сферой через идею отож-дествления кала с сокровищем - отсюда связь анального характера с деньгами и - шире - с приобретательством и коллекционированием.

Обсессии преследуют человека, обладающего таким характером, на протя-жении всей жизни и проявляются в различных сферах и различных масш-табах, от педантического повторения бытовых ритуалов до навязчивого повторения целых жизненных комбинаций.

Для обсессии важны следующие две черты, выделенные Фрейдом и соотне-сенные им (что также принципиально важно для настоящего исследова-ния) с принципами архаического мышления. Речь, конечно, идет о книге "Тотем и табу".

Первая черта обсессивных заключается в том, что, в сущности, вся их жизнь строится на системе запретов или, выражаясь точнее, на системе по преимуществу запретительных норм: не касаться того или иного пред-мета, не выполнив предварительно некоего абсурдного ритуала, не идти по улице, пока не сложишь цифры на номере проезжающего автомобиля, возвращаться назад, если навстречу идут с пустым ведром, и так далее. С этим же связаны такие бытовые ("в здоровой внимательно-тревожной жиз-ни" [Бурно 1999: 68]) проявления обсессии, как плевки через левое пле-чо, постукивание по дереву и даже "ритуал помахать в окно рукой близко-

36

му человеку на прощание" [Там же]. Эту черту Фрейд закономерно связы-вал с системой табу традициональных народностей.

Вторая обсессивная черта была названа Фрейдом "всемогуществом мыс-лей". Фрейд описывал ее следующим образом:

Название "всемогущество мыслей" я позаимствовал у высокоин-теллигентного, страдающего навязчивыми представлениями больного, который, выздоровев благодаря психоаналитическому лечению, получил возможность доказать свои способности и свой ум. Он избрал это слово для обозначения всех тех странных и жутких процессов, которые мучили его, как и всех страдающих такой же болезнью. Стоило ему подумать о ком-нибудь, как он встречал уже это лицо, как будто вызвал его заклинанием; сто-ило ему внезапно справиться о том, как поживает какой-нибудь знакомый, которого он давно не видел, как ему приходилось ус-лышать, что тот умер... [Фрейд 1998: 107].

Фрейд связывает явление "всемогущества мыслей" при обсессии с архаи-ческой магией, при которой сама мысль или соприкосновение с каким-либо предметом вызывает, например, смерть человека, на которого направлено магическое действие.

Отметим также в качестве важнейших особенностей феномена всемогуще-ства мыслей идею управления реальностью, характерную для всех обсес-сивно-компульсивных психопатов [Бурно 1996], а также связь со злом (идущим от анально-садистического комплекса) и смертью (идея навязчи-вого повторения, о которой см. ниже).

3. Навязчивое повторение, феномен, выделенный Фрейдом на третьем эта-пе формирования психоаналитической теории в работе "По ту сторону принципа удовольствия", заключается в том, что субъект в процессе психо-аналитической акции вместо того, чтобы вспомнить реальную травму, по-вторяет ее, разыгрывая это повторение перед аналитиком (то есть идея на-вязчивого повторения тесно связана с идеей трансфера, что, опять-таки, понятно, поскольку сама идея навязчивости реализуется только в виде от-ношения к другому, см. выше). Для навязчивого повторения, по Фрейду, характерно также то, что повторяются отнюдь не самые приятные события жизни субъекта, то есть навязчивое повторение не следует принципу удо-вольствия и поэтому тесно связано с идеей "возвращения к прежнему со-стоянию", то есть оно является одной из манифестаций влечения к смерти [Фрейд 1990b].

Понимаемый более широко, принцип навязчивого повторения реализуется в повторяющихся жизненных сценариях, что роднит навязчивое повторе-

37

ние с обсессивным неврозом и обсессивно-компульсивным характером и из чего следует, что все три аспекта являются манифестацией одного фун-даментального принципа обсессивности.

В заключение характеристики обсессии напомним, что обсессии проявля-ются, конечно, не только в невротическом, но и в психотическом регист-ре - при паранойе и шизофрении.

ОБСЕССИЯ И ЧИСЛО

Исходя из фундаментального принципа структурного психоанализа Лака-на, в соответствии с которым любое патопсихологическое содержание про-является прежде всего в речи пациента [Лакан 1994], можно предполо-жить, что обсессивность, понимаемая по преимуществу как обсессивная речь (или - более широко - как обсессивное речевое действие), имеет определенные устойчивые особенности. Так, по мнению Лакана, обсессив-ная речь всегда подразумевает значение, которое отчаянно стремится при-крыть желание; иначе говоря, невротик с навязчивыми состояниями гово-рит и думает на принудительный манер ради того, чтобы избежать встречи с собственным желанием [Салецл 1999: 26].

Учитывая сказанное, можно выдвинуть предположение, в соответствии с которым обсессивность порождает некое общетекстовое единство, что су-ществует нечто, что может быть охарактеризовано как обсессивный дис-курс наряду с невротическим и психотическим типами дискурса, выделен-ными нами ранее в главе 2.

Чтобы в первом приближении оценить, что представляет собой обсессив-ный дискурс и каковы его характерные особенности, сравним три фраг-мента:

(1)

Расходы после смерти на похороны

Катерины.................................................---..27 флор.

2 фунта воска ......................................................18 "

катафалк .............................................................12 "

за вынос тела и постановку креста ......................... 4 "

4 священникам и 4 клеркам...................................20 "

колокольный звон ................................................. 2 "

могильщикам ....................................................... 16 "

за разрешение, властям ......................................... 1 "

Сумма ............................ 100 флор.

38

Прежние расходы:

Доктору......................................................... 4 флор.

сахар и 12 свечей .......................................... 12 " 16 "

Итого ......................................................... 116 флор.

(2)

"1.VIII. 15 Воскресенье... купался 3-й раз. Папа, Эрнст и я купа-лись после катания на лодке 4-й раз. Гебхард слишком разогрел-ся..

2.VIII. 15 Понедельник... вечером купался 5-й раз...

3.VIII. Вторник... купался б-й раз...

6.VIII. Пятница... купался 7-й раз... купался 8-й раз...

7.VIII. Суббота... до обеда купался 9-й раз...

8.VIII. ...купался 10-й раз...

9.VIII. До обеда купался 11-й раз, после этого купался 12-й раз... 12.VIII. Играл, потом купался 13-й раз... VIII. Играл, потом купался 14-й раз... 16.VIII. Затем купался 15-й и последний раз".

(3)

В день двенадцатилетия революции я задаю себе вопрос о себе самом. <... >

Мне тридцать лет. Когда произошла революция, мне было восем-надцать. <...>

Сорок лет чужой судьбы - как это много!

Сколько лет Достоевскому? Вот он сидит на портрете, покручивая хвостик бороды, плешивый, с морщинами, похожими на спицы, - сидит во мраке минувшей судьбы как в нише. Сколько лет этому старику?

Под портретом написано, в каком году запечатлен. Высчиты-ваю - выходит, старику сорок лет.

Какой емкий срок, какая глубокая старость - сорок лет Достоев-ского!

Между тем мне только девять осталось до сорока. Тридцать один собственный год - как это мало.

Все три фрагмента взяты из дневниковых записей, то есть того типа дис-курса, который наиболее непосредственно отражает душевную жизнь ав-тора этих записей. Первый фрагмент взят из книги Фрейда "Леонардо да Винчи. Воспоминания детства" [Фрейд 1998b: 252]. Запись представляет собой финансовый отчет Леонардо о похоронах матери. Обсессивный пе-дантизм и скупость, как полагает Фрейд, скрывают в данном случае вытес-ненное инцестуальное желание Леонардо по отношению к матери. В той

39

же книге Фрейд приводит финансовые выкладки, которые Леонардо делает применительно к расходам на любимых учеников, что, по мнению Фрейда, явилось замещением вытесненных гомосексуальных наклонностей велико-го художника.

Второй фрагмент представляет собой отрывок из подросткового дневника будущего рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Гиммлер, согласно Эриху Фромму, из книги которого взят этот фрагмент [Фромм 1998: 399], пред-ставляет собой злокачественный анально-садистический характер, своими рекордами как в купании, так и в массовых убийствах прикрывавший свой комплекс неполноценности. "Он вел свой дневник, - пишет Фромм, - так, как однажды велел делать отец, и чувствовал угрызения совести, если хоть день пропускал" [Там же: 400].

Этот принцип "ни дня без строчки" был, как известно, характерен и для ав-тора третьего фрагмента, русского писателя Юрия Карловича Олеши. Во всяком случае, именно так проницательный В. Б. Шкловский назвал книгу дневников Олеши, которая публиковалась под этим названием через не-сколько лет после смерти автора, действительно любившего это латинское изречение.

В приведенном выше фрагменте страх перед старостью, характерный для обсессивно-компульсивных, который можно представить как вытеснение желания быть молодым, противоречащего принципу реальности, обсессив-но аранжируется в виде сопоставлений возрастов различных людей и со-бытий. Эти особенности характерны для дневников Олеши в целом: он либо постоянно сравнивает свой возраст с возрастами других людей или событий по принципу "Когда такому-то было столько-то (или когда в та-ком-то году произошло то-то), мне было столько-то", либо просто навязчи-во повторяет фразу "Я родился в 1899 году" (текст дневников Олеши ис-следовался по наиболее полному изданию [Олеша 1998]).

Итак, один из величайших гениев Европы, отвратительный злодей и тон-чайший прозаик, творец удивительных метафор. Что общего мы находим во всех трех фрагментах? Беглого взгляда достаточно, чтобы видеть: судя по приведенным фрагментам, обсессивный дискурс организуется в первую очередь числом и перечислением. Можно ли сказать, что в этом есть нечто неожиданное? И да, и нет. С одной стороны, идея многократного повторе-ния, организующая любую обсессию, связь с магией, о которой писал Фрейд и к которой мы еще вернемся, идея денег и накопительства, ведущая к анальной фиксации, и, наконец, тот факт, что многие навязчивости связа-ны с числом напрямую, то есть либо строятся на повторении определенно-го числа, либо на счете. Так, например, в работе П. В. Волкова описывается обсессия, строящаяся на числе "3" и представлении, что Бог - нечто вроде

40

педантичного бухгалтера, подсчитывающего хорошие и дурные поступки человека [Волков 1992]. Часто приводятся примеры обсессий, при кото-рых человек складывает автомобильные номера. Часто обсессивный не-вротик просто считает вслух. Чрезвычайно важной обсессивной особенно-стью является коллекционирование, что тоже достаточно ясно связано с идеей числа.

Вообще обсессивное сознание все время что-то считает, собственно все подряд: количество прочитанных страниц в книге, количество птиц на про-водах, пассажиров в полупустом вагоне метро, автомобилей по мере про-движения по улице, сколько человек пришли на доклад и сколько статей опубликовано, сколько дней осталось до весны и сколько лет до пенсии.

С другой стороны, как будто существуют обсессий, которые на первый взгляд никак не связаны с идеей числа, например так называемые обсессий "злодейского содержания", когда человек чувствует непреодолимое жела-ние кого-то ударить или даже убить. Но и здесь налицо действие, которое обязательно должно повторяться большое количество раз. Обсессия не про-исходит однажды или эпизодически, она должна повторяться регулярно. Недаром аккуратность, добросовестность, пунктуальность, педантизм - наиболее характерные черты обсессивно-компульсивного характера.

M. E. Бурно в одной из своих ранних работ, посвященной клиническому описанию больного с огромным количеством симптомов и в том числе об-сессией "зловещего содержания", приводит характерный эпизод. Когда од-нажды к этому больному в палату пришел врач, больной почувствовал не-преодолимое желание ударить врача. Тогда он выбежал из палаты в кори-дор, подбежал к телефону и начал судорожно набирать первый попавший-ся номер и только после этого успокоился.

Если выделить одну наиболее фундаментальную черту обсессивного стиля, то таковой чертой оказывается характерное амбивалентное сочетание ги-перрационализма и мистицизма, то есть, с одной стороны, аккуратность и педантичность, а с другой - магия, ритуалы, всемогущество мысли. Но именно эти черты синтезируются в идее всемогущего числа, которое уп-равляет миром, - в пифагорейских системах, в средневековой каббале, да и просто в мире математики и математической логики (не случайно соче-тание логики и мистицизма в таком культовом тексте философии XX века, как "Логико-философский трактат" Витгенштейна, каждый параграф кото-рого тщательно заиндексирован, причем последовательности цифр в одном индексе доходят до шести (то есть существует, скажем, раздел б. 36311).

Число дает иллюзию управления страхом, возникающим вследствие невро-тического подавления желания. Обсессивное повторение вытесняет, "заго-варивает" страх (последний глагол не случаен, как будет видно в дальней-

41

шем). Страх, тревога представляют собой нечто аморфно-континуальное, можно даже сказать - энтропийное. Многократное повторение, наиболее фундаментальной экспликацией которого является число, накладывает на эту континуальную аморфность некую дискретную определенность, исчер-пывает болезненную энтропию некой, пусть невротически организован-ной, информацией, причем информацией в точном, формально-математи-ческом, бессодержательном значении этого слова, той безликой цифровой компьютерной информацией, которая измеряется количеством битов.

Прежде чем попытаться дать некоторую дополнительную интерпретацию идее числа, перечисления и повторения при обсессий, представляется все же необходимым убедиться, действительно ли обсессивный дискурс в та-кой мере построен именно таким образом. Чтобы подвергнуть проверке валидность нашего утверждения, мы рассмотрим некоторые художествен-ные тексты (или их совокупность), об авторах которых известно, что они страдали обсессивным неврозом или обладали обсессивно-компульсивным характером.

Обсессивный дискурс I Юрий Олеша

Рассмотрим особенности обсессивного дискурса на материале романа Юрия Олеши "Зависть". В двух эпизодах этого текста, первый из которых (начало романа) вводит главного героя Андрея Бабичева глазами его при-живала Кавалерова, имеет место то, что можно назвать обсессивной проек-цией. Бабичев глазами Кавалерова дается как гений числа, "управитель" нового мира, его "главный бухгалтер". Соответственно первые 15 страниц романа, с самого начала и до изобретения Бабичевым новой колбасы, пере-полнены числами:

В нем весу шесть пудов; Он спустился вниз (на углу магазин) и притащил целую кучу: двести пятьдесят граммов ветчины ... четыре яблока, десяток яиц и мармелад "Персидский горошек"; Растет его детище "Четвертак" - будет дом-гигант, величай-шая столовая, величайшая кухня. Обед из двух блюд будет стоить четвертак. ... Тысячу кухонь можно считать покоренными. Кус-тарничанью, восьмушкам, бутылочкам он положит конец; Он, как факир, пребывает в десяти местах одновременно; Товарищу Про-скудину! Обертки конфет (12 образцов) сделайте соответственно покупателю; Товарищу Фоминскому! Прикажите, чтоб в каждую тарелку первого (и 50 - и 70-копеечного обеда) клали кусок мяса; В девять часов утра он приехал с картонажной фабрики. Приема ждало восемь человек; В четыре двадцать он уехал на

42

заседание в Высший Совет Народного Хозяйства; Слушайте, Кава-леров! Мне будут звонить из Хлебопродукта. Пусть позвонят два-семъдесят три-нолъ пять, добавочный шестьдесят два; две не-дели тому назад он подобрал меня, пьяного, у порога пивной; Де-сять лет он живет со мной; Ему восемнадцать лет, он известный футболист; Он спас меня десять лет тому назад от расправы; Мне двадцать семь лет; 0, не беспокойся, всего четвертак (сло-ва проститутки, обращенные к Кавалерову в его сне. - В. Р.); раз десять в вечер его вызывают; Семьдесят процентов теляти-ны! Большая победа... Нет, не полтинник, чудак вы... Полтин-ник!. Хо-хо! По тридцать пять (это о дешевизне новой колба-сы. - В. Р.); Шапиро, меланхолический старый еврей, с носом, похожим в профиль на цифру шесть; Тридцать пять копеек та-кая колбаса - вы знаете, это даже невероятно.

Смысл нагромождения чисел двоякий. С одной стороны, он знаменует ме-галоманические проекты хозяина мира Андрея Бабичева, понятые через обсессивную завесу сознания автора, который занимает амбивалентную позицию. С другой стороны, число оборачивается своей негативной сторо-ной, показывая несостоятельность (в том числе и сексуальную) Кавалеро-ва. Так, огромная столовая будущего ("Четвертак"), где любой обед стоит четвертак, во сне Кавалерова оборачивается мизерной суммой, которую ему предлагает проститутка. Сексуальный подтекст здесь не случаен, по-скольку колбаса помимо всего прочего символизирует, конечно, и сексу-альную мощь Андрея Бабичева. Ср.:

Бабичев, получив в руки отрезок этой кишки, побагровел, даже застыдился сперва, подобно жениху, увидевшему, как прекрасна его молодая невеста и какое чарующее впечатление производит она на гостей.

Однако Андрей Бабичев это всего лишь Бог Отец, креатор и стабилизатор нового мира. Истинный сексуальный герой и антагонист Кавалерова по борьбе за девушку Валю - Володя Макаров, вратарь футбольной сборной. В футбольном эпизоде, где окончательно развенчивается Кавалеров (см. также психоаналитическую интерпретацию футбола в статье [Руднев 2001]), вновь нагнетание чисел:

Двадцать тысяч зрителей переполнили стадион. Огромное ко-личество народа распирало стадион. Валя помещалась над ним, наискосок, метрах в двадцати. Группа немцев - одиннадцать человек - сияла в зелени. Игра продолжается девяносто минут с коротким перерывом на сорок пятой минуте. Володя схватывал мяч в таком полете, когда это казалось математически невоз-можным; За десять минут до перерыва он вырвался к правому

43

краю; Все тысячи в эту минуту, насколько могли, одарили Кава-лерова непрошеным вниманием; Две белые большие ладони про-тянулись за мячом... Бабичев, сильно качнувшись вперед, швыр-нул мяч, магически расковав поле; первая половина игры закон-чилась счетом "один на ноль" в пользу германской команды; все троим рукоплещут зеваки; пряча колени, складываясь в три по-гибели, как купальщица, застигнутая врасплох; - Немцам два гола минимум! - провизжал мальчишка, несясь мимо Кавалеро-ва; В погоне за подолом десять раз она переменяла позицию: Де-сятую долю минуты длилось разглядывание.

Заметим, что само увлечение игрой в футбол человеком обсессивно-ком-пульсивного склада можно объяснить тем, что эта игра в очень большой степени организуется идеей числа - количество игроков, два тайма по 45 минут и, главное, конечно, счет забитых голов (страстное увлечение футболом прослеживается по дневникам Олеши на протяжении всей его жизни).

В рассматриваемом эпизоде нашу гипотезу подтверждает также и то, что футбол аранжируется словами, связанными с магией и математикой. Вновь имеет место обсессивная проекция автора на действия Володи и Бабичева. Володя, сексуальный фаворит, ловит мяч, когда это "математически не-возможно", Андрей Бабичев, хозяин мира и повелитель чисел, бросает мяч с трибуны и этим действием "магически расковывает поле".

Обсессивный дискурс II Владимир Маяковский

Нагромождение чисел характерно также для поэзии Владимира Маяковско-го. Причем это, как правило, мегаломанически огромные числа, достаточно вспомнить название одной из его поэм - "150 000 000". Ср. также следую-щие контексты:

Он раз к чуме приблизился троном, / смелостью смерть по-прав, - / я каждый день иду к зачумленным / по тысячам рус-ских Яфф! / Мой крик в граните времен выбит, / и будет греметь и гремит, / оттого, что в сердце выжженном, / как Египет, / есть тысяча тысяч пирамид! ("Я и Наполеон") Там / за горами / горя / солнечный край непочатый. / За голод, / за мора море / шаг миллионный / печатай! ("Левый марш") берет, как гремучую в 20 жал / змею двухметроворостую. ("Стихи о советском паспор-те") Стотридцатимиллионною мощью / желанье лететь напои! ("Летающий пролетарий") это сквозь жизнь я тащу / миллионы огромных чистых любовей / и миллион миллионов маленьких

44

грязных любишек ("Облако в штанах") 0, если 6 нищ был! / Как миллиардер! / Что деньги душе? / Ненасытный вор в ней. / Моих желаний разнузданной орде / не хватит золота всех Кали-форний. ("Себе, любимому...") Любовь мою, / как апостол во вре-мя оно, / по тысячи тысяч / разнесу дорог. ("Флейта-позвоноч-ник") Что же, мы не виноваты - / ста милъонам было плохо. ("Письмо Татьяне Яковлевой") К празднику прибавка - / 24 тыщи. Тариф. ("О дряни") Околесишь сто лестниц. / Свет не мил. ("Прозаседавшиеся") Я солдат в шеренге миллиардной. / ("Ужасающая фамильярность") В сто сорок солнц закат пылал ("Необычайное приключение...") Я никогда не знал, что столько тысяч тонн / в моей легкомысленной головенке. ("Юбилейное") наворачивается миллионный тираж. / Лицо тысячеглазого трес-та блестит. ("Четырехэтажная халтура") Лет сорок вы тянете свой абсент / из тысячи репродукций. ("Верлен и Сезан") Вы требуете с меня пятьсот в полугодие / и двадцать пять за не-подачу деклараций; Изводишь единого слова ради / тысячи тонн словесной руды; Эти слова приводят в движение / тысячи лет миллионов сердца. ("Разговор с фининспектором о поэзии") я подыму, как большевистский партбилет, / все сто томов моих партийных книжек. ("Во весь голос")

С одной стороны, можно сказать, что большое число - это обсессивная ко-личественная замена понятия "очень большой, огромный" . В поэтике та-кая фигура называется синекдохой, то есть таким положением вещей, ког-да качественное содержание представляется количественным выражени-ем. В обыденной речи этому соответствует ситуация, когда говорят: "Я сто раз тебе говорил", "Ему можно тысячу раз повторять, а он все равно делает по-своему", "Да это было уже сто лет назад", "Мы с ним тысячу лет не ви-делись". Почему сказать так считается более выразительным, чем просто "Мы с ним очень долго не виделись"? Выразительность числа - в сочета-нии гиперрациональности и оккультности. "Тысячу лет не виделись" выра-жает не просто "очень долго", а "неправдоподобно долго", "чудесно долго", но при этом оставляет иллюзию точности и "крутлости", некоей обсессив-ной завершенности и достоверности произносимого. В случае Маяковского можно сказать, что все эти тысячи и миллионы, выражая, с одной стороны, мощь габаритов и мощь влечений поэта, обсессивно эту мощь регулируют. С другой стороны, обыгрывание огромного числа в поэтическом сознании Маяковского, безусловно, представляет собой обсессивно-компульсивный способ гиперсоциальной конформности. Маяковского можно назвать не только "ассенизатором и водовозом, революцией организованным и при-званным", как он сам себя назвал, точно акцентуировав анально-обсессив-ный аспект своего характера, его можно назвать также главным бухгалте-ром пролетарской революции, ведь все эти огромные числа, как правило,

45

обозначают, если воспользоваться советским штампом, многомиллионную массу советских людей. "150 000 000" - это тогдашнее население России, равное, по Маяковскому, числу его читателей и соавторов. То есть числовая обсессия Маяковского представляется неким ритуально-мифологическим отождествлением его большого тела с коллективным телом народа, то есть, говоря на мифопоэтическом метаязыке, слиянием микрокосма и макрокос-ма. О том, что такая интерпретация закономерна в свети поэтики и генеа-логии обсессивного дискурса, см. ниже в разделе "Исторические корни об-сессивного дискурса".

Образ собственного тела чрезвычайно важен для Маяковского, и его поэти-ка тела также вписывается в поэтику обсессивного дискурса. Рассмотрим в этом плане поэму "Облако в штанах". Помимо обилия чисел это прекрас-ное стихотворение о любви наполнено странными мотивами, один из кото-рых, навязчиво повторяющийся, хотя и варьирующий, можно инвариантно обозначить как мотив "выворачивания наизнанку". Приведем наиболее яр-кие фрагменты, связанные с манифестацией этого мотива:

А себя, как я, вывернуть не можете, чтобы были одни сплошные губы!

Каждое слово,

даже шутка,

которые изрыгает обгорающим ртом он,

выбрасывается, как голая проститутка

из горящего публичного дома.

Я сам

Глаза наслезенные бочками выкачу.

Дайте о ребра опереться.

Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!

Рухнули.

Не выскочишь из сердца!

вам я

душу вытащу, растопчу, чтоб большая!

сквозь свой

до крика разодранный глаз

лез, обезумев Бурлюк.

а я человек, Мария,

простой,

выхарканный чахоточной ночью в грязную руку Пресни.

46

В этих примерах нечто либо выплевывается, выхаркивается, выблевывает-ся изо рта или глаза, либо - более сложно - внутреннее выходит из внешнего, и они меняются местами. Наша гипотеза состоит в том, что здесь анальный комплекс вытеснен и замещен орально-визуально-аудиаль-ными (в конце поэмы появляется еще и ухо) символами. Как нам кажется, здесь произошло обратное тому, что имеет место в бахтинско-раблезианс-ком карнавальном мироощущении, когда при инверсии бинарных противо-поставлений голову заменяет зад. В стихотворении Маяковского все про-исходит наоборот: зад, анальная сфера, заменяется головой и отверстиями в голове - ртом, глазами (которые интерпретируются именно как отвер-стия), ноздрями и ушами. Происходит это в точном соответствии с учени-ем Фрейда об анальном характере, когда инфантильная анальная эротика вытесняется, табуируется и замещается прямо противоположными содер-жаниями. То есть анальный характер - это болезненно чистоплотный, бо-ящийся загрязнения [Фрейд 1998], а именно таким и был Маяковский - "Певец кипяченой и ярый враг воды сырой". Анальная эротика замещается образами и мотивами, связанными по контрасту с головой, но тем не менее в мотиве "выворачивания наизнанку" анальность проглядывает чрезвы-чайно явственно. Обычно человек говорит, что его вывернуло наизнанку, либо когда его сильно вырвало, либо когда у него был сильный понос. В любом случае речь идет о чем-то непристойном и при этом как будто не имеющем к эротической сфере никакого отношения. Заметим, что Маяков-ский со свойственной ему смелостью великого экспериментатора широко применяет здесь характерные для семантики выворачивания ходовые, не-ходовые и придуманные им "вы-глаголы" (термин М. А. Кронгауза [Крон-гауз 1998]), актуализирующие действие выворачивания. Глаголы эти встречались уже и в приведенных выше примерах:

а себя, как я, вывернуть не можете; выбрасывается, как голая проститутка; Выскочу! (четырехкратно повторенное); душу вытащу; выхарканный чахоточной ночью...

Но таких примеров в "Облаке в штанах" (как и вообще в стихах Маяковско-го) гораздо больше:

Кто-то из меня вырывается упрямо; о том, что горю, в столетии выстони; выхаркнула давку на площадь; как двумя такими вы-петь; Я выжег души, где нежность растили; Почти окровавив ис-слезенные веки, / вылез, / встал, / пошел; я ни на что б не выме-нял; гром из-за тучи, зверея, вылез, громадные ноздри задорно высморкал; Земле, / обжиревшей, как любовница, / которую вылюбил Ротшильд!; В улицах / люди жир продырявят в четырехэ-тажных зобах, / высунут глазки; вылезу грязный (от ночевок в канавах); сахарным барашком выглядывал в глаз; Всемогущий,

47

ты выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть голова, - отче-го ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, целовать, це-ловать?

Кажется, нет сомнения, что приведенные фрагменты представляют любов-ный дискурс в анальной аранжировке. Это становится тем более очевидно, что в "Облаке в штанах" присутствует и идея запора:

Улица муку молча перла. Крик торчком стоял из глотки. Топорщились застрявшие поперек горла пухлые taxi и костлявые пролетки. Грудь запешеходили. Чахотки площе

Город дорогу мраком запер.

Пришла.

Пирует Мамаем,

задом на город насев.

Эту ночь глазами не проломаем,

черную, как Азеф!

Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка!

Как уже говорилось применительно к первым примерам, и здесь верх и низ меняются: зад становится головой, анус - горлом.

Наконец, в стихотворении присутствуют также образы, которые вполне однозначно опознаются как образы гниения еды в переполненном ки-шечнике:

лопались люди,

проевшись насквозь,

и сочилось сквозь трещины сало,

мутной рекой с экипажей стекала

вместе с иссосанной булкой

животина страх котлет

а во рту

умерших слов разлагаются трупики,

только два живут, жирея -

"сволочь"

и еще какое-то,

кажется - "борщ".

"Прямая кишка, - пишет Геральд Блюм, - является экскреторным полым органом. Как экскреторный орган она способна нечто изгонять; как полый

48

орган она может подвергаться стимуляции инородным телом. Мужская тенденция представлена первой функцией, женская - второй" [Блюм 1996: 108].

Мы приводили примеры на первую функцию, но есть в поэме примеры и на вторую, когда нечто инкорпорируется во что-то:

солнце моноклем

вставлю в широко растопыренный глаз

глазами в сердце въелась богоматерь

Видишь - натыканы

в глаза из дамских шляп булавки!

Кажется, цитированные строки

Всемогущий, ты выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть го-лова, - отчего ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, це-ловать, целовать? -

содержат ключ к приведенным мотивам и отчасти разгадку самой поэмы. В сущности, получается, что поэт спрашивает Бога, зачем он придумал то, что потом Лакан назовет символической кастрацией, в соответствии с ко-торой человек тем отличается от животного, что не может без разбору за-ниматься "любовью с любыми" (хотя исторически это и однокоренные сло-ва). То, что произошло с героем поэмы "Облако в штанах", можно назвать "комплексом Дон Жуана", который, также будучи обсессивно-компульсив-ным, коллекционировал любовные победы, как и герой "Облака в штанах", говорящий о себе, что он "сквозь жизнь тащит миллионы огромных чистых любовей и миллион миллионов маленьких грязных любят" (характерно и само наличие и масштаб чисел!), но подлинная любовь к донне Анне так поразила его своей единственностью, что он не смог ее пережить. Агрес-сивный герой Маяковского предпочитает не умирать сам, а по примеру ге-роев последней поэмы Блока "Двенадцать" (сопоставление, конечно, не случайно, поскольку первоначально название поэмы "Облако в штанах" было "Тринадцатый апостол"; к тому же и в блоковской поэме навязчиво повторяемое число "12" апостолов-красногвардейцев служит обсессивным заклятием страха поэта перед революционным террором) пуститься в бо-гоборческий разбой, который носит, впрочем, точно такой же симулятив-но-сексуальный характер:

Видишь, я нагибаюсь, из-за голенища достаю сапожный ножик. Крыластые прохвосты!

49

Жмитесь в раю!

Ерошьте перышки в испуганной тряске! Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою отсюда до Аляски!

В довершение картины представим себе на мгновение чисто визуально об-раз, который лежит в названии поэмы. Что такое в свете всего сказанного "облако в штанах"? Кажется, не может быть никаких сомнений - это зад.

Чтобы окончательно убедиться, что число связано с обсессивностью и с об-сессивным дискурсом, мы решили провести "контрольный эксперимент" прочитав под углом зрения наличия больших скоплений чисел первый том собрания сочинений Мандельштама. Чисел там оказалось действительно мало, и они были весьма скромных порядков, особенно если сравнивать с "мегалообсессией" Маяковского. Но одно стихотворение все же обнаружи-ло довольно большое сходство. Это одно из самых выдающихся и в то же время уникальных стихотворений Мандельштама - "Стихи о неизвестном солдате", где встречаются следующие контексты:

Средь эфир десятичноозначенный

Свет размолотых в луч скоростей

Начинает число, опрозраченный

Светлой болью и молью нулей.

<...>

Миллионы убитых задешево

Протоптали тропу в пустоте

<...>

Наливаются кровью аорты

И звучит по рядам шепотком:

- Я рожден в девяносто четвертом, Я рожден в девяносто втором... И кулак зажимая истертый Год рожденья с гурьбой и гуртом, Я шепчу обескровленным ртом:

- Я рожден в ночь с второго на третье Января в девяносто одном Ненадежном году, и столетья Окружают меня огнем.

Здесь огромное, "десятичноозначенное", число, знаменующее идею "круп-ных оптовых смертей" на войне будущего, противопоставляется повторяю-щемуся в качестве обсессивного заклятия (о заговорах и заклятиях см. ниже) интимному, родному и маленькому числу, означающему дату и год рождения (ср. выше о навязчиво повторяющемся в дневниках Юрия Олеши "Я родился в 1899 году").

50

Обсессивный дискурс III Даниил Хармс

Творчество Даниила Ивановича Хармса внесло значительный вклад в фор-мирование поэтики психотического обсессивного дискурса русской лите-ратуры. Как и другие обэриуты и чинари, а также их предшественник Ве-лимир Хлебников, Хармс чрезвычайно серьезно относился к понятию чис-ла. Он писал: "Числа - такая важная часть природы! И рост и действие - все число. <...> Число и слово - наша мать" [Хармс 1999: 31]. Хармс на-писал несколько философских трактатов о числах: "Измерение вещей", "Нуль и ноль", "Понятие числа", "Одиннадцать утверждений Даниила Ива-новича Хармса" и другие. В прозе и поэзии Хармса обсессивный дискурс строится либо при помощи нагромождения чисел, либо при помощи навяз-чивого повторения одной и той же фразы, либо на том и другом вместе. Все эти тексты Хармса хорошо известны, поэтому мы приведем лишь наи-более яркие фрагменты.

Например, "Математик и Андрей Семенович":

Математик (вынимая шар из головы)

Я вынул шар из головы. Я вынул шар из головы. Я вынул шар из головы. Я вынул шар из головы.

Андрей Семенович

Положь его обратно. Положь его обратно. Положь его обратно. Положь его обратно.

Интересно, что Хармс с успехом применял психотический обсессивный дискурс в своих детских стихах, печатавшихся в журнале "Чиж". Это зна-менитые тексты: "Иван Топорыжкин пошел на охоту", "Сорок четыре весе-лых дрозда" и, конечно, стихотворение "Миллион":

Шел по улице отряд - / сорок мальчиков подряд: / раз, / два, / три, / четыре, / и четырежды четыре, / и четыре на четыре, / и еще потом четыре -

и так далее. К этому тексту комментатор стихов Хармса делает следующее примечание:

51

На рукописи Хармс сделал арифметические расчеты. Против пер-вой строфы: 4+16+16+4=40; против третьей: 4+16+56+4=80; про-тив пятой: 4+16+416+600+800 000=801 040 [Хармс 1988: 524].

В чем смысл "прививания" ребенку психотической реальности? Примерно в это же время или чуть раньше Анна Фрейд писала, что внушение малень-ким детям отрицания реальности (составляющего, согласно Фрейду, суще-ство психоза) чрезвычайно часто встречается в родительской практике, когда, например, маленькому ребенку говорят: " Ну, ты стал совсем взрос-лый, такой же большой и умный, как папа" [Анна Фрейд 1998]). Вообще навязчивое повторение одной и той же фразы, что так любят дети, по-ви-димому, играет в их жизни позитивную роль. Это связано, в частности, с феноменом "отсроченного управления":

Тревога, возникшая в результате травмирующего события, в последующем регулируется настойчивым повторением изначальной ситуации. Цель со-стоит во взятии эмоционального состояния под контроль. Ребенок, засвиде-тельствующий напугавшее его событие, в последующем неистово настаива-ет, чтобы отец описывал детали сцены вновь и вновь. Таким образом, как представляется, он вовлекает отца в процесс разрыва беспокоящей услов-ной связи. Повторение рассказа дает возможность ребенку пережить трево-гу в присутствии вселяющего уверенность взрослого. Каждое повторение служит уменьшению степени тревоги, связанной с ситуацией, пока необхо-димость в подобном управлении наконец не отпадает [Блюм 1996:117].

Любопытно в этом плане, что о причастности детей к магии чис-ла в духе фрейдовской идеи "всевластия мыслей" писал Корней Чуковский в книге "От двух до пяти":

Пятилетний Алик только что научился считать до десятка. Под-нимаясь по лестнице на седьмой этаж, он с уверенностью считает ступени, и ему чудится, что в произносимых им цифрах есть не-кая магия, так как, по его мнению, количество ступеней зависит от цифры, которую он назовет.

- Вот, - говорит он, - если бы считали не 1, 2, 3, 4, 5, а 1, 3, 5, 10, было бы легче дойти. Было бы меньше ступенек.

Число кажется ему такой же реальностью, как и вещь, отмечае-мая данным числом. Этот фетишизм цифр сродни фетишизму рисунков и слов, который так присущ ребенку [Чуковский 1956:43].

Некоторые тексты Хармса, построенные на навязчивом повторении, ретар-дирующем становление сюжета, что напоминает развертывание темы в му-

52

зыкальном произведении, представляют собой несомненные художествен-ные шедевры обсессивного дискурса. Напомним такой текст:

Дорогой Никандр Андреевич,

получил твое письмо и сразу понял, что оно от тебя. Сначала по-думал, что оно вдруг не от тебя, но как только распечатал, сразу понял, что от тебя, а то, было, подумал, что оно не от тебя. Я рад, что ты уже давно женился, потому что когда человек женится на том, на ком он хотел жениться, то значит, он добился того, чего хотел. И вот я очень рад, что ты женился, потому что когда чело-век женится на том, на ком он хотел, то значит он добился того, чего хотел. Вчера я получил твое письмо и сразу подумал, что это письмо от тебя, но потом подумал, что кажется, что не от тебя, но распечатал и вижу - точно от тебя.

И так далее в том же духе .

В чем смысл этого "задержанного становления"? Чтобы попытаться отве-тить на этот вопрос, вспомним еще один текст Хармса с навязчиво повто-ряемыми фразами. Это очень известный текст - "Пушкин и Гоголь", сцен-ка, где Пушкин все время спотыкается об Гоголя, а Гоголь об Пушкина. В этом тексте вообще никакого становления нет. Время останавливается. Смысл этой временной остановки проясняется, если вспомнить концепцию обсессий, принадлежащую В. фон Гебзаттелю, который пишет, в частности, "о мизафобических расстройствах как о результате "остановки течения внутреннего становления", когда "загрязнение" понимается через метафо-ру "заболачивания" ("как в пруду, лишенном проточной воды") (цит. по [Сосланд 1999: 180]). То есть защитная функция обсессий состоит в том, что она останавливает (или замедляет) время, то страшное для невротика и психотика энтропийное время реальности, в котором все пожирается, го-воря словами Державина, "жерлом вечности", время распада и хаоса. В обычном, непатологическом сознании энтропийное время, переживание которого в той или иной степени все равно мучительно - ведь любая жизнь заканчивается смертью, - ретардируется некими приметами вечно-сти, то есть человек либо своими трудами, смысл которых в увековечении его личности, старается повернуть время вспять, в сторону исчерпания эн-тропии, либо эсхатологизирует время, то есть, опять-таки, придает ему не-кую осмысленность (так поступает религиозное сознание). Обсессивное сознание этого не может, оно просто останавливает время, зацикливает его в прямом смысле этого слова, то есть сгибает "стрелу времени" в круг, повторяющийся цикл. (Забегая вперед: именно так поступает ритуально-мифологическое сознание, культивирующее идею вечного возвращения.) Ср. в мистерии другого обэриута, Александра Введенского, "Кругом воз-

53

можно Бог" ключевую и также несколько раз повторяющуюся фразу, кото-рой заканчивается стихотворение: "Вбегает мертвый господин и останав-ливает время".

Смысл сценки "Пушкин и Гоголь", по нашему мнению, состоит в обсессивно аранжированном протесте Хармса против фальшиво-прямолинейного по-нимания советским официозным литературоведением линейности литера-турного процесса: Пушкин влияет на Гоголя, Гоголь влияет на Достоевско-го, Достоевский - на Андрея Белого и т.д. (В этом же антиофициозном и антиюбилейном русле находятся и знаменитые хармсовские "Анекдоты о Пушкине".) Возможно, на Хармса повлияли труды советских ученых фор-мальной школы, в частности статьи Ю. Н. Тынянова "Литературный факт" и "О литературной эволюции", представлявшие идею эволюции гораздо ме-нее тривиально-линейно. Еще более возможно влияние на Хармса, люби-мым писателем которого был Густав Майринк, общей неомифологической предпостмодернистской художественной парадигмы европейской культу-ры 1920-х годов, парадигмы, в принципе отметающей идею истории как становления и под влиянием "обсессивных" философий истории Ницше и Шпенглера культивирующей вечное возвращение. В традиционно-истори-ческом линейном культурном советском времени, как прекрасно понимал Хармс, он был случайный спутник, в вечно возвращающемся времени ми-ровой культуры он справедливо мог рассчитывать на многое.

Возвращаясь к тексту "Дорогой Никандр Андреевич", можно заметить, что это задержанное становление помимо комического эффекта, которое оно создает (в 1940-х годах на этом эффекте строили свои кинотрюки амери-канские комики братья Маркс), имеет композиционно организующую фун-кцию. Из "развязки" читатель узнает, что Никандр Андреевич не просто женился, а женился уже в который раз, то есть чисто композиционно за-держанное повторение организует мысль о том, что ничего нового письмо Никандра Андреевича не содержало, просто он в который раз сообщил о своей очередной (навязчивой) женитьбе. То есть Хармс, используя обсес-сивную технику, добивается полного соответствия плана выражения (ре-тардированное становление на уровне развертывания предложений) и плана содержания (ничего нового не произошло, все повторяется).

Обсессивный дискурс IV Владимр Сорокин

Наш краткий очерк поэтики обсессивного дискурса в русской литературе нельзя закончить, не обратив внимания на творчество последнего велико-го русского писателя XX века, который не только подвел итог всей русской литературе большого стиля, но и в определенном смысле - всей литерату-

54

ре Нового времени (подробно об этом см. [Руднев 1995]). Анально-садис-тический компонент присутствует в дискурсе Сорокина в квазинатуралис-тическом виде и, пожалуй, в большей степени, чем у какого-либо другого писателя. Однако следует помнить, что дискурс Сорокина является пост-психотическим, то есть его вектор направлен не "прочь от реальности" к бредовому символическому языку, как у писателя-психотика периода серь-езного модернизма, как, например, у Кафки или Платонова, а "прочь от за-тасканной литературной реальности советской эпохи" к постмодернистс-кому языку, материалом для которого служит не реальность, а этот самый вчерашний язык советской литературы. Для Сорокина это прежде всего язык "реалистической" советской и - шире - вообще русской прозы.

Классические произведения Сорокина обычно строятся так, что их понача-лу бывает трудно отличить от реалистического дискурса среднего советс-кого писателя, однако в какой-то момент происходит неожиданное и рез-кое вторжение бреда, аранжированного при помощи приема, который мож-но назвать гиперобсессией. Так, например, в центре романа "Очередь", представляющего собой бесконечный полилог людей, стоящих в советской очереди неизвестно за чем, воспроизводится перекличка. Эта перекличка занимает в романе порядка 30 страниц: "Микляев! / Я! / Кораблева! / Здесь! / Викентьев! / Я! / Золотарев! / Я! / Буркина! / Здесь мы! / Кочето-ва! / Я! / Ласкаржевский! / Я! / Бурмистрова! / Я!" - и так далее. В чем смысл этой постгиперобсессии?

Деконструкция Сорокиным соцреалистического дискурса состоит в гротес-кном подражании ему, доводящем его основные параметры: пресловутый "реализм", характерную соцреалистическую сердечность и задушев-ность - до абсурда. Одновременно эта деконструкция является и обсес-сивной защитой от кошмара соцреалистической "реальности", которая пре-следовала советского интеллигента из всех возможных тогда средств мас-совой коммуникации и дестабилизировала его сознание при помощи всех возможных бытовых речевых жанров: очередей, бань, парикмахерских, со-браний, учительских, месткомов и т.п. Подобно тому как в приведенной выше цитате из книги Джералда Блюма ребенок, чтобы избыть травмати-ческую ситуацию, навязчиво повторяет ключевую фразу из травматичес-кой сцены, Сорокин повторяет фрагмент советского дискурса, либо иско-верканный до неузнаваемости, либо просто абсурдно удлиненный до раз-меров "самой реальности", которой, как, впрочем, он знает, вообще не су-ществует за пределами языка.

В романе "Норма" примером такой гиперобсессии является вся вторая часть романа, в которой огромное количество раз повторяется советское словечко "нормальный" с приложением существительных, обозначающих все перипетии жизни человека, начиная от рождения и кончая смертью.

55

Вот как выглядит фрагмент этой части, который мы для наглядности вос-производим графически аутентично:

Нормальные роды нормальный мальчик нормальный крик нормальное дыхание нормальная пуповина <...>

нормальные креветки нормальная ханка нормальный дупель нормальная размудя нормальный ужор нормальная блевотина нормальный вырубон <...>

нормальный адреналин нормальная кома нормальный разряд нормальное массирование нормальная смерть.

В романе "Роман" Сорокин производит гораздо более сложную художе-ственную задачу деконструкции классического русского романа XIX века. Финал "Романа", построенного в целом на цитатах - общих местах из клас-сического русского романа толстовско-тургеневского типа, заключается в том, что обезумевший главный герой романа Роман в прямом и символи-ческом смысле уничтожает этот симпатичный, но насквозь литературный мир, а затем и себя самого. Сделано это опять-таки при помощи гипероб-сессии:

Роман сел на пол. Роман обнюхивал свои ноги. Роман стал на ко-лени. Роман засунул два пальца в задний проход. Роман обнюхи-вал пальцы. Роман плакал. Роман хлопал себя по щекам. Роман лег на пол. Роман лизал пол. Роман полз по полу. Роман дергал-ся. Роман мастурбировал. Роман встал. Роман бил руками по чле-ну. Роман сел на пол. <...> Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман застонал. Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман кач-нул. Роман пошевелил. Роман застонал. Роман вздрогнул. Роман дернулся. Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман умер. (Все цитаты из произведений Владимира Сорокина даны по изданию [Сорокин 1998].)

56

По-видимому, смысл постобсессивного дискурса Сорокина в противопос-тавлении реалистического, приятного, дистиллированного, "нормального" мира советской литературы фантастическому, страшному, безумному, аг-рессивному, анально-садистическому, но, по мнению автора, адекватному в художественном смысле изображению постпсихотического постмодернис-тского мира.

ИСТОКИ ОБСЕССИВНОГО ДИСКУРСА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

По-видимому, первым в русской литературе изобразил обсессивно-ком-пульсивный характер и обсессивное психическое расстройство Пушкин. Чрезвычайно интересно, что все ананкасты Пушкина - бескорыстный стя-жатель, "коллекционер денег" скупой рыцарь Барон (о связи символичес-кого стяжательства Барона с магией см. [Иваницкий 1998]), Сальери, "по-веривший алгеброй гармонию", отчасти Сильвио, расчетливо дожидающий-ся часа отмщения, и, наконец, Германн из "Пиковой дамы" - иностранцы, "немцы". (Ср. строки из "Онегина": "И хлебник, немец аккуратный, / В бу-мажном колпаке, не раз / Уж отворял свой васисдас".)

(В отечественной психиатрии традиционно считается, что ананкастичес-кий характер - аккуратный, расчетливый и в то же время мистически на-строенный педант - не характерен для русского менталитета. В этом смысле понятна тенденция советской психиатрии, идущая от П. Б. Ганнушкина, отмежеваться от идеи навязчивого невроза и ввести понятие психас-тенической психопатии, отграничив свойственное этой последней "тре-вожное сомнение" (характерное для совестливо-сомневающегося, жалост-ливого, пребывающего в постоянном состоянии переживания собственной неполноценности и вины перед народом русского интеллигента) от "ис-тинной навязчивости" европейского интеллектуала, в то время как евро-пейская психиатрия и то и другое рассматривает как проявление обсессив-ного невроза (подробно об этом см. [Бурно 1974]; анализ сходств и разли-чий психастенического и ананкастического характеров см. в книге [Вол-ков 2000]).

Вторая особенность, которую заметил Пушкин как характерную для обсес-сивно-компульсивного (анального) характера, - это страсть к деньгам, что также было им вменено как нерусская черта нарождающегося и идущего из Европы капитализма. В этом смысле первым подлинным обсессивным дискурсом русской литературы является повесть "Пиковая дама". Помимо того что в ней изображен ананкаст, человек с большими страстями, но до поры до времени жестко контролирующий свои эффекты, помимо того что

57

это произведение посвящено страсти к деньгам, наполнено числами, в том числе неоднократно отмечаемой исследователями числовой символикой, подготавливающей разгадку трех карт (повторяющиеся выражения типа "прошло три недели"), помимо всего этого, здесь эксплицитно изображена обсессия и даже, более того, динамика превращения невротической (или пограничной) обсессии в психотическую. После того как старая графиня объявляет Германну в бреду (или в сновидении) три карты, они начинают навязчиво его преследовать:

Тройка, семерка, туз - скоро заслонили в воображении Германна образ мертвой старухи. Тройка, семерка, туз - не выходили из его головы и шевелились на его губах. Увидев молодую девушку, он говорил: "Как она стройна!.. Настоящая тройка червонная". У него спрашивали: "который час", он отвечал: "без пяти минут се-мерка". Всякий пузастый мужчина напоминал ему туза. Тройка, семерка, туз - преследовали его во сне, принимая все возмож-ные виды: тройка цвела перед ним в образе пышного грандифло-ра, семерка представлялась готическими воротами, туз огромным пауком.

После того как Германн проигрывает Чекалинскому, его сознание психоти-чески сужается, кроме трех (четырех) карт в нем уже ничего не остается:

Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17-м ну-мере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновен-но скоро: "Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!.."

В соответствии с обсессивной логикой время в финале повести как будто возвращается к началу: Лиза начинает жить по тому же сценарию, что и покойная старая графиня: "У Лизаветы Ивановны воспитывается бедная родственница".

Завершая разговор о "Пиковой даме", нельзя не отметить одну частную, но приводящую к общим выводам деталь. В начале повести есть одна дос-таточно ключевая фраза, суждение о характере Германна, высказываемое Томским. Это очень короткая фраза: "Германн немец, он расчетлив, вот и все, - заметил Томский". В этой фразе привлекает внимание (и это давно заметили литературоведы), что она является метризованной, то есть ее ритм совпадает с метрической структурой двух строк четырехстопного хорея:

Германн немец, он расчетлив, вот и все, - заметил Томский.

То есть здесь регулярно повторяются ударный и безударный слоги по принципу:

58

-l-l-l-l

-l-l-l-l

(ударный слог обозначается как "-", а безударный - как "1"). Смысл это-го эксперимента Пушкина в том соответствии плана содержания плану вы-ражения, о котором мы говорили выше применительно к Хармсу. То есть об обсессивном педантичном персонаже ("Германн немец, он расчетлив") го-ворится педантичным обсессивным языком с регулярно повторяющимися слоговыми единицами. Обсессия, связанная с поэзией, явление нередкое. В качестве примера приведем дневниковую запись Юрия Олеши, посвящен-ную обсессивной привычке Маяковского:

Маяковский имел привычку цитировать стихи. Какая-нибудь строчка к нему привязывалась: он то и дело повторял ее в течение нескольких дней. <...> Говорят, что незадолго до смерти такой дежурной строчкой была у него следующая - из Отелло: "Я все отдам за верность Дездемоны". За иг-рой на бильярде. Удар. Удачно. Довольство. Отходит, беря кий на себя - в длину, и: "Я все отдам за верность Дездемоны". Не вслушиваясь, конечно [Олеша1998:46].

И еще один пример - скорее комического свойства. Когда в "Золотом те-ленке" Ильфа и Петрова Васисуалий Лоханкин начинает говорить пяти-стопным ямбом ("Волчица ты, тебя я презираю..." и так далее), то это, бе-зусловно, является обсессией, защитной реакцией на уход Варвары к Пти-бурдукову.

Может быть, поэзия вообще является своего рода культурной обсессивной гиперзащитой? Ведь основой стихосложения является прежде всего запрет на употребление в определенных размерах сочетаний определенных рит-мических типов слов. Такое обобщение было бы преждевременным. Одна-ко можно к этому прибавить тот любопытный факт, что классическая сил-лабо-тоническая поэзия в русской культуре была таким же заимствовани-ем из немецкой культуры, как и культура Петербурга. Ее привез из Герма-нии и культивировал в России в середине XVIII века М. В. Ломоносов.

И последнее о Пушкине. Интересно, что ананкастом изобразил он и Евге-ния Онегина (западника и петербургского жителя, то есть почти что "немца"; подробнее см. ниже). В первой главе Онегин два раза назван пе-дантом: "Ученый малый, но педант", "В своей одежде был педант". Вся ис-тория отношения Онегина к Татьяне - это история обсессивного невроти-ка, "старающегося сохранить свое собственное желание как невозмож-ное". Ср.:

Если истерику всякий объект желания кажется неудовлетвори-тельным, то для обсессивного невротика объект этот кажется

59

слишком удовлетворительным ("Поверьте, кроме вас одной / Не-весты б не искал иной", - говорит Онегин Татьяне. - В. Р.), и потому встречу с этого рода объектом необходимо предотвратить всеми доступными способами ("Напрасны ваши совершенства / Их вовсе не достоин я"). <...> невротик поддерживает свое жела-ние как невозможное и тем самым отказывает в желании другому ("Полюбите вы снова, но / Учитесь властвовать собою) [Салецл 1999:77].

Поэтому недаром Онегин лишь тогда дает волю своему желанию, когда его осуществление становится невозможным ("Но я другому отдана / И буду век ему верна"). Даже хрестоматийный афоризм Онегина, который, как из-вестно, любил повторять Маяковский, -

Я знаю: век уж мой измерен; Но чтоб продлилась жизнь моя, Я утром должен быть уверен, Что с вами днем увижусь я... -

носит обсессивный, "программистский" характер: "Обсессивный невротик стремится к полному контролю за происходящим, <...> всегда стремится к контролировать свое наслаждение и наслаждение другого" [Там же].

Идея изображения стяжателя-ананкаста, для которого процесс важнее ре-зультата, как характера, чуждого национальному русскому сознанию, пере-нимается в числе многого другого у Пушкина Гоголем, изобразившим Чи-чикова, коллекционирующего мертвые души, и Плюшкина, собирающего мертвые вещи:

На что, казалось, нужна была Плюшкину такая гибель подобных изделий? Во всю жизнь не пришлось бы их употребить даже на два таких имения, какие были у него, - но ему и этого казалось мало. Не довольствуясь сим, он ходил еще каждый день по ули-цам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и все, что попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, - все тащил к себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты. "Вон уже рыбо-лов пошел на охоту!" - говорили мужики, когда видели его, идущего на добычу. И в самом деле, после него незачем было ме-сти улицу: случалось проезжавшему офицеру потерять шпору, шпора эта мигом отправилось в известную кучу; если баба, как-нибудь зазевавшись, позабывала ведро, он утаскивал и ведро. Впрочем, когда приметивший мужик уличал его тут же, он не спорил и отдавал похищенную вещь (вот она, педантичная поря-дочность ананкаста. - В. Р.); но если только она попадала в

60

кучу, тогда все кончено: он божился, что вещь его, куплена им тогда-то, у того-то или досталась от деда. В комнате своей он по-дымал с пола все, что ни видел: сургучик, лоскуток бумажки, пе-рышко, и все это клал на бюро или на окошко.

Ниже Гоголь характерным образом замечает:

Должно сказать, что подобное явление редко попадается на Руси, где все любит скорее развернуться, нежели съежиться...

И далее идет подробная картина роскошной и разгульной жизни "правиль-ного" русского помещика с широкой русской душой.

Безусловно, ананкастом является и Акакий Акакиевич Башмачкин, чинов-ник-каллиграфист, чье имя по-русски прочитывается в анальном регистре и о котором автор говорит, что цвет лица у него был геморроидальный. (Подробно о Башмачкине см. также [Леонгард 1989: 277-280].)

Здесь также характерна следующая важная деталь. Башмачкин явился ро-доначальником вереницы "маленьких людей" в русской литературе. И вот интересно, что традиционно в той части русской критики и советского ли-тературоведения, которая берет начало от Белинского, считается, что ав-тор всегда преисполнен симпатии к "маленькому человеку". Однако в этом смысле странно, что Гоголь наделил Башмачикна "нерусским" характером. Скорее все-таки Гоголь относится к Башмачкину амбивалентно, как и к Плюшкину, если он вообще к ним как-либо относится. Весь этот плач о ма-леньких людях в критике построен на недоразумении, которое разрешил Б. М. Эйхенбаум в статье "Как сделана 'Шинель' Гоголя", в которой он по-казал чисто формальную, морфологическую направленность повести Гого-ля, решавшего сугубо художественные задачи.

Этот как будто бы вполне частный разговор о маленьком человеке в рус-ской литературе имеет непосредственное отношение к судьбам советской психиатрии и клинической характерологии. Мы уже говорили о том, что понятие психастенической психопатии было введено для того, чтобы отме-жеваться от ананкаста-немца. Поэтому "маленький человек", как бы сказал Фрейд, nachträglich, задним числом, со ссылкой на авторитет Белинского, не знавшего иностранных языков и боровшегося против собственного юношеского "гегелизма", известного ему из вторых рук, был записан в психастеники, в народные русские жертвенные характеры. Между тем, если вспомнить такой, например, рассказ Чехова, как "Смерть чиновника", то, записав его героя, чиновника Червякова (безусловного литературного правнука Башмачкина), в психастеники и тем самым сделав его жертвой негодяя генерала Брызжалова, мы поступим против писательской воли Че-хова, который в конфликте между маленьким человеком и генералом, меж-

61

ду толстым и тонким всегда на стороне последнего; маленький человек всегда отвратителен Чехову. Жертва в рассказе - безусловно, генерал, ко-торого Червяков "достает" своими навязчивыми извинениями. Можно, ко-нечно, объявить Червякова психастеником на том основании, что он не осознает чуждость своих навязчивых действий (критерий разграничения психастеника и ананкаста, предложенный M. E. Бурно [Бурно 1974]), од-нако логика литературного процесса говорит о том, что Червяков такой же ананкаст, как и его первопредок Акакий Акакиевич.

Два других великих русских писателя - Лев Толстой и Достоевский - в плане изображения обсессии поделили, так сказать, сферы влияния. Тол-стой разбирался с немцами-ананкастами, от которых русскому государству один вред, Достоевский - с отечественными кандидатами в миллионеры, соблазнившимися на "немецкое" буржуазное поветрие.

Так, в "Войне и мире", в сцене военного совета перед Аустерлицким сраже-нием, Толстой изображает немецкого полководца-педанта на русской служ-бе Вейротера, составившего диспозицию будущего сражения, где все рас-числено в подробностях (Толстой приводит эту диспозицию по-немецки, чтобы подчеркнуть ее чуждость русскому сознанию), - это знаменитое - Die erste Kolonne marschier... die zweite Kolonne marschiert... die dritte Kolonne marschiert.

В третьем томе перед началом Бородинского сражения есть также харак-терная сцена, когда Андрей Болконский встречает двух немецких полко-водцев-ананкастов, которым совершенно наплевать на судьбу русской ар-мии и русского народа:

... князь Андрей узнал Вольцогена с Клаузевицем, сопутствуемых казаками. Они близко проехали, продолжая разговаривать, и Пьер с Андреем невольно услыхали следующую фразу:

- Der Krieg muss im Raum verglegt verden. Der Ansicht kann ich nicht genug Preis geben (Война должна быть перенесена в про-странство. Это воззрение я не могу достаточно восхвалить), - говорил один.

- О ja, - сказал другой голос, - da der Zweck ist nur den Feind zu schwächen? So kann gewiss nicht den Verlust der Privatpersonen in Achtung nehmen (0 да, так как цель состоит в том, чтобы осла-бить неприятеля, то нельзя принимать во внимание потери част-ных лиц).

- О ja, - подтвердил первый голос.

- Да, im Raum verlegen, - повторил, злобно фыркая, князь Анд-рей, когда они проехали. - Im Raum-то у меня остался отец, и

62

сын, и сестра в Лысых Горах. Ему это все равно. <...> эти господа немцы завтра не выиграют сражение, а только нагадят, сколько их сил будет, потому что в его немецкой голове только рассужде-ния, не стоящие выеденного яйца, а в сердце нет того, что одно только и нужно завтра, - то, что есть в Тимохине.

Противопоставление бездушных русских немцев истинно русскому харак-теру в русской культуре XIX века накладывается на противопоставление западников и славянофилов и (что почти то же самое) московской культу-ры как культуры исконно русского города петербургской западнической "немецкой" культуре города, навязанного Петром I русскому обществу. Пе-тербург - город прямых линий и чиновников - является рассадником об-сессивных "немецкоподобных" людей. Яркий тип последнего изобразил Толстой в "Анне Карениной" - это, конечно, Алексей Александрович Каре-нин, высокопоставленный чиновник, каждая минута жизни которого "заня-та и распределена", как и распределены "с ясной последовательностью" все его знания о культуре и искусстве, которые ему совершенно не близки, но о которых он имеет "самые определенные и твердые мнения". Ближай-шим литературным потомком Каренина является сенатор Аполлон Аполло-нович Аблеухов, герой романа Андрея Белого "Петербург", завершающего эту линию петербургской литературы, "петербургского текста".

Говоря о Достоевском, мы имеем в виду его типы тайных (как господин Прохарчин) и явных ананкастированных стяжателей - Ганга Иволгина (которого недаром несколько раз вспоминал, примеривая на себя, в своих дневниках Юрий Олеша), Раскольникова, убившего старуху, "чтоб мысль разрешить", подростка Аркадия Долгорукого, мечтающего стать бескорыст-ным Ротшильдом, и Ивана Карамазова, идеологического убийцу, отношения которого с формальным убийцей Смердяковым строятся в духе идеи "все-властия мыслей" ("с умным человеком и поговорить любопытно"). О сим-волике чисел в романе "Преступление и наказание" подробно пишет Топо-ров в работе [Топоров 1995: 209-211], указывая, что их "в романе ог-ромное количество" и что "иногда густота чисел столь велика, что текст выглядит как какой-нибудь документ или пародия на него", и говоря о "безразлично-равнодушном, часто монотонном употреблении чисел".

Наследником этой петербургской ананкастоподобной линии русской лите-ратуры является, как уже говорилось, роман Андрея Белого "Петербург", в котором обсессивность-компульсивность самого Петербурга и его бездуш-ных обитателей подчеркивается искусственной стихотворной метризацией всего текста (ср. выше о "Пиковой даме"). В предисловии к роману город Петербург и его квинтэссенция Невский проспект описываются как нечто правильно-прямолинейное, геометрически упорядоченное, пронумерован-ное, в противоположность "неправильным" исконно русским городам, кото-рые "представляют собой деревянную кучу домишек".

63

Обсессивно-компульсивный сенатор Аблеухов (так же как и один из его прототипов, отец Андрея Белого математик Николай Васильевич Бугаев), как говорится о нем в романе, "только раз вошел в мелочи жизни: проде-лал ревизию инвентарю; инвентарь был зарегистрирован в порядке и уста-новлена номенклатура всех полок и полочек; появились полочки под лите-рами: а, бе, це; а четыре стороны полочек приняли обозначение четырех сторон света". Примерно то же самое проделывал реально отец Белого, как следует из мемуаров последнего [Белый 1990: 625].

Итак, просмотрев обсессивный "петербургский текст" русской литерату-ры, мы закономерно (и обсессивно) вернулись к тому, с чего начали, - к обсессивному дискурсу петербургских авангардистов, к Маяковскому и Хармсу.

ИСТОРИЧЕСКИЕ КОРНИ ОБСЕССИВНОГО ДИСКУРСА

Как мы помним, Фрейд связывал невроз навязчивых состояний с системой табу, запретов, сопровождающихся ритуальными действиями (Фрейд даже возводил к архаическим нормам табу систему придворного этикета [Фрейд 1998: 64]), а также с магией (идея "всемогущества мыслей). Обоб-щая эти параллели, Фрейд в принципе называет обсессию "карикатурой на религию" [Там же: 95].

Мы же, выявив формальные и функциональные особенности обсессивного дискурса: скопление чисел, механическое повторение одних и тех же слов и предложений, педантическое перечисление предметов, имен и событий, остановку времени и превращение его из стрелы в цикл, можем теперь по-пытаться реконструировать архаическую праоснову обсессивного дискур-са.

Известно, что число, в принципе, играет огромную роль в архаической культуре. В обобщающей статье, посвященной этой проблеме, В. Н. Топо-ров пишет следующее:

Роль числовых моделей в архаических культурах многими свои-ми чертами напоминала ту, которую играют математические тео-рии в развитии науки нового времени. Однако для числовых мо-делей в архаических культурах характерна гораздо большая об-наженность, подчеркнутость целевой установки, <...> это объяс-няется тем, что в архаичных традициях числа могли использо-ваться в ситуациях, которым придавалось сакральное "космизирующее" значение. Тем самым числа становились образом мира (imago mundi) и отсюда - средством его периодического вос-

64

становления в циклической схеме развития, для преодоления деструктивных хаотических тенденций" [Топоров 1981: 5] (курсив мой. - В. Р.).

Уже из приведенной цитаты ясно, что число в архаическом коллективном сознании играло сходную роль с той, которую оно играет при обсессии, а именно роль наложения дискретного космогонического культурного кода, преодолевающего континуальный хаос изначального довербального хаоти-ческого мира (аналога понятия "реального" у Лакана). Отсюда следует, что прямым аналогом индивидуального обсессивного сознания является риту-ально-мифологическое космогоническое сознание, которое играет также функцию невротической защиты от страха перед "желанием Другого" (в данном случае, конечно, архаического божества).

В этом смысле характерна реконструкция этимологии русского слова "об-ряд", которое связывается с древневерхненемецким rim ('ряд', 'число') и ла-тинским rеоr ('считать'): "установление закономерной последовательности (в частности, контролируемой числом) порядка как необходимое условие для воспроизведения первособытия" [Топоров 1988: 27]. (Под первособытием понимается космогонический акт сотворения божеством мира.)

В этой же статье Топорова цитируется фрагмент из книги К. Леви-Строса, в которой уже непосредственно архаический ритуал связывается с "мотивом тревоги".

"Тревога эта, - пишет Леви-Строс, - держится на страхе, что "выдирки", которые производит из ритуального бытия дискрет-ная мысль - ради того, чтобы создать концепцию бытия, - не позволяют более воссоздать, как это было показано выше, непре-рывность жизни. Ритуал не есть реакция на жизнь. Он есть реак-ция на то, что из жизни сделала мысль; он соответствует лишь тому образу, в котором человек мыслит мир..." [Там же: 57].

В соответствии со сказанным можно с большой вероятностью предполо-жить, что праисточниками обсессивного дискурса являются ритуально-ми-фологические тексты, цель которых изменить порядок в мире от хаоса к космосу, от изначальной энтропии к наибольшей информации, есть та же цель, которую, как было предположено выше, преследует обсессия. Мы приведем фрагмент древнеиндийского космогонического гимна, посвящен-ного созданию богом первочеловека Пуруши (создание тела, по ритуально-мифологической логике, отождествляется с созданием мира - универсаль-ный постулат об эквивалентности микро- и макрокосма - тот же самый вывод был сделан нами выше на примере обсессивной поэмы Маяковского "Облако в штанах"):

65

Из чего сделали Человеку

Обе лодыжки внизу, обе коленные чашечки вверху?

Разведя обе ноги, куда же приставили их?

А состав обоих колен: Кто же осмыслил это?

Четырехчастный с приставленными концами соединяется <...>

Кто просверлил семь отверстий в голове:

Оба уха, обе ноздри, оба глаза и рот? -

Благодаря величию победы которых во многих местах

Четвероногие, двуногие идут [своим путем] <...> Восъмиколесная, девятивратная, Неприступная крепость богов.

Далее следует механическое повторение:

Благодаря кому покрыл он эту землю?

Благодаря кому объял он небо?

<...>

Благодаря кому следует он за Парджаньей?

Благодаря кому - за прозорливой сомой?

Благодаря кому - жертва и вера?

Благодаря кому в нем установлен разум? [Топоров 1993: 26-29].

В данном тексте налицо все признаки обсессивного дискурса - скопление чисел, "педантическое" перечисление событий и навязчивое повторение одного и того же слова. Ясно также, что поскольку первотворение регуляр-но повторяется в ритуале, то в ритуально-мифологическом сознании име-ет место темпоральная циклизация, остановка времени, направленная на борьбу с хаотическим энтропийным профанным временем тотального рас-пада, который мыслится как распад-разложение тела первочеловека, ста-бильность и целостность которого и призван поддерживать ритуал.

Однако помимо универсального космогонического первотекста, функцио-нальная общность которого с обсессией как преодоление коллективного невроза, кажется, не вызывает сомнения, в архаическом сознании суще-ствует более частный "прием" и соответствующий этому "приему" тип дискурса, направленный на изменение мира от неблагоприятного хаоти-ческого состояния (например, болезни) к благоприятному, более упорядо-ченному состоянию (например, к выздоровлению). Речь идет о заговорах и заклинаниях, цель которых как раз и состоит в том, чтобы при помощи ма-гии воздействовать на мир соответствующим образом. В этом смысле заго-вор и заклинание, безусловно, представляют собой разновидности обсес-сивного дискурса в фольклорном сознании. Ср. следующие примеры:

66

О мати, царица Соломия, наведи своих тридевять (то есть 27. - В. Р.) слуг и тридевять прислужников и тридевять верных рабов, и всех своих двенадцать дочерей с пилами, с терпугами, с могучими и сильными, боль-шими молотками, и с вострыми великими булатными мечами <...> и во все ея семъдесятъ жил, и во все ея семъдесятъ суставов, в ручное, в головное, в становое и в подколеночное... [Великорусские заклинания 1994: 21].

Эти девять сильны против девяти ядов.

Змей заполз, убил он человека;

тогда Водан взял девять веток славы,

так поразил он змея, что тот разбежался на девять [частей].

<...>

Это противостоит боли, поражает яд,

это сильно против тридцати трех,

против руки врага и внезапного приступа,

против колдовства мелкой нечисти.

Теперь эти девять трав сильны против девяти

убегающих от славы [Топорова 1996: 145].

К большинству текстов заговоров и заклинаний, как правило, прилагается инструкция: повторить столько-то раз (как правило, 3, 9,12, 27 и даже 729; о магии числа в заговорах подробно см. также [Топоров 1969, Лекомцева 1993]). При этом надо помнить, что произносится заговор человеком, ко-торый приведен в особое измененное состояние сознания, которое близко к состоянию обсессивного невроза хотя бы уже тем, что такой человек за-нимается тем, что повторяет формулу заговора или заклинания. При этом он прямо в соответствии с формулой Лакана "ставит себя на место друго-го", на которого направлен заговор.

В более развитой культурной традиции коллективный космогонический текст и индивидуальный заговорный текст дают определенные рецепции. Так, в Ветхом Завете есть, как известно, целая книга - четвертая книга Моисеева Пятикнижия, которая называется "Числа" и суть которой заклю-чается в том, что Бог повелел Моисею произвести "перепись населения". В книге "Чисел" педантично воспроизводятся результаты этой переписи (но-сящей, как ясно можно видеть, характер космизирующего упорядочения мира), перечисляется количество человек в каждом колене - огромные шестизначные числа, которыми переполнен текст.

В христианской традиции на место заговора становится молитва, для ко-торой характерны, по меньшей мере, повторение и перечисление. Такой же феномен, как Иисусова молитва, или "молитва странника", представля-ет собой бесконечное количество раз повторяемая формула "Господи Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя грешного". Очень сильно как в формаль-

67

ном, так и в функциональном плане напоминает обсессию институт нало-жения епитимьи, когда человеку за совершенные прегрешения предписы-вается большое число раз повторять одну и ту же молитву или много раз переписать один и тот же фрагмент Священного Писания (ср. в советской садистической школьной практике многократное переписывание одной и той же контрольной работы или диктант в качестве наказания за плохую успеваемость).

ОБСЕССИЯ И КУЛЬТУРА

Ясно, что мы настолько расширили сферу применения понятия обсессивно-го дискурса, что поневоле рискуем прийти к парадоксальному выводу, что любой дискурс является обсессивным. Попробуем не бояться такого выво-да и предположим, что феномен культуры в целом в чем-то фундаменталь-но родственен обсессии, намеки на что содержатся в книге Фрейда "Тотем и табу". Действительно, система табу, касающаяся, в первую очередь, зап-рета на брачные отношения внутри племени, принадлежащего к одному тотему, то есть так называемая экзогамия, является одним из главных пер-воначальных культурных запретов. (Ю. М. Лотман в целом определял культуру как систему норм и запретов [Лотман 1994].) В определенном смысле архаической системе табу соответствует ветхозаветный культур-ный первозапрет вкушать яблоки с древа познания добра и зла. Именно нарушение этого запрета повлекло изгнание первых людей из рая, начало исторического энтропийного времени града земного и противостоящего ему времени искупления первородного греха, времени становления Града Божьего.

Культура как система навязанных людьми самим себе запретов, несомнен-но, в определенном смысле функционально представляет собой огромную обсессию, особенно если иметь в виду концепцию К. Леви-Строса, понимав-шего культуру как наложение дискретного измерения на континуальную реальность именно так, как мы понимаем обсессию, как некую навязчивую упорядоченность, цель которой избавиться от страха перед хаосом "реаль-ного". В этом смысле ритуально-мифологический космогенез, строящий циклически повторяющееся время, сакрализующий природный астрономи-ческий цикл, превращая его в аграрный цикл, а этот последний в культ умирающего и воскресающего бога, из которого рождается современная христианская религия, - все это носит характер обсессивного макродис-курса, обсессивной исторической драмы (термин св. Августина).

Все сказанное может оказаться справедливым, но с оговоркой, что культу-ра может развиваться лишь в том случае, если в ней одновременно дей-

68

ствуют не один, а два противоположных механизма. Это идея так называ-емого универсального культурного билингвизма, ответственность за кото-рую Ю. М. Лотман привык разделять с Нильсом Бором (принцип дополни-тельности).

Если говорить, что обсессивный дискретно-навязчивый механизм заперта является одним из универсальных полюсов механизма культуры, то можно сказать, что противоположным, спонтанно-континуальным механизмом яв-ляется истерический механизм. Действительно, истерический тип невро-тической реакции во многом противостоит обсессивному. В обсессии куль-тивируется дискретно-деперсонализационное начало, в истерии - конти-нуально-вытеснительное [Леонгард 1989]. В то время когда обсессивный невротик считает или без конца моет руки, истерика просто рвет, или у него отнимается язык, или он рыдает, или застывает в одной позе.

Противопоставление истерического и обсессивного отношения к желанию в учении Лакана (вопрос истерика "Что я для другого?" - вопрос обсес-сивного невротика "Чего хочет другой?") приводит к тому, что обсессив-ное начало связывается с мужским, а истерическое с женским - обсессия это, так сказать, по преимуществу мужской невроз, истерия - женский [Салецл 1999: 77] (точно так же обсессивно-компульсивный характер по преимуществу мужской, а истерический - женский). Во всяком случае, именно такой была традиционная точка зрения психиатрии второй поло-вины XIX века, пока ее не опровергли Шарко и Фрейд, диагностировавшие истерию у мужчин, что было встречено консервативной частью психиатри-ческого сообщества крайне скептически и враждебно [Джонс 1997:131- 133]. При всей условности этого противопоставления его нельзя считать полностью лишенным основания. Действительно, все континуальное, инту-итивное, иррациональное в культуре обычно отождествляется с женским, и, напротив, все дискретное, рациональное - с мужским. Этому соответ-ствует ряд универсальных мифологических противопоставлений, соотно-симых с противопоставлением мужское/женское, таких как инь/ян, тем-ное/светлое, правое/левое, истина/ложь, жизнь/смерть.

Более того, обобщая сказанное, можно предположить, что оппозиция женс-кое/мужское, понимаемая как противопоставление обсессивного истери-ческому в широком смысле, накладывается на оппозицию природа/культу-ра. Действительно, природное начало традиционно считается по преиму-ществу женским (продолжение рода и т.п.), культурное начало - мужс-ким.

В 1970-е годы семиотическое переосмысление открытий в области функ-циональной асимметрии полушарий головного мозга (см. прежде всего обобщающую работу [Деглин-Балонов-Долинина 1983] позволяет

69

связать мужское обсессивное начало с левополушарным (рациональным, абстрактным, культурным началом в широком смысле), а женское - с пра-вополушарным (интуитивным, конкретным, природным в широком смыс-ле). Этому соответствует и гипотеза В. В. Иванова о том, что увеличение в динамике культуры роста рационального начала, движение от комплекс-ных образных представлений к дискретным научным представлениям со-ответствует "предположению об увеличении роста левого полушария и операций, им совершаемых" [Иванов 1978]. В дальнейшем обсессивное и истерическое начала в культуре вступают в нескончаемый диалог. О неко-торых особенностях этого диалога мы можем сказать несколько слов на-последок.

Наша позиция заключается в том, что тот факт, что в самом начале психо-анализа, в его предыстории, когда в экспериментах и трудах Шарко, Блей-лера и Фрейда обнаружилось, что истерия и обсессия являются двумя наи-более универсальными типами невротического отреагирования, двумя ти-пами невротической защиты, был в каком-то смысле совершенно не случа-ен, как не случайным было и само возникновение психоанализа. Некое культурное открытие всегда является ответом на вызов (в соответствии с близкой нам философско-исторической доктриной А. Дж. Тойнби), то есть, скажем, открытие теории относительности было ответом на вызов, кото-рый заключался в неудовлетворенности культурой ньютоновским понима-нием пространства и времени. Но, в свою очередь, открытие теории отно-сительности породило различные культурные параллели и подражания (скажем, понятие темпоральной релятивности организовало в целом такой важный для массового сознания XX века тип дискурса, как научная фантас-тика). Мы хотим сказать, что, когда в XX веке мы находим культурные ана-логии противопоставлению истерического и обсессивного, эти аналогии не будут обыкновенным постмодернистским упражнением "на смекалку", а достаточно органичным проявлением актуальности открытий Фрейда и его коллег, подтверждением того, что эти идеи "носились в воздухе".

Кажется, что наиболее соблазнительным было бы сравнить механизмы об-сессии и истерии соответственно с тоталитарным закрытым сознанием, ориентированным на ритуал и запрет, и демократическим открытым созна-нием, ориентированным на спонтанность. На это можно возразить, что в демократии запреты не менее важны, чем в тоталитаризме (системы рыча-гов и сдерживаний как основа стабильности демократического государ-ства), но на это возможен контраргумент, в соответствии с которым в исте-рическом поведении также есть свои правила и что, более того, в "приро-де" не меньше запретов, чем в "культуре", просто их фундаментальное раз-личие состоит в том, что природные запреты, природная "грамматика" ес-тественна и спонтанна, а культурная грамматика навязана человеком само-

70

му себе. Так или иначе, здесь, безусловно, речь идет о диалектике, а не о формальной логике. Всего лишь один пример в пояснение этого тезиса. Руссоистский "отказ от культуры", призыв вернуться к природе, который вроде бы должен соответствовать демократически-попустительскому, исте-рическому в широком смысле началу (слово "попустительский" мы упот-ребляем в том значении, в котором оно употребляется в книге А. И. Со-сланда "Фундаментальная структура психотерапевтического метода" [Со-сланд 1999], где авторитарные, ориентированные на ритуал и запрет - обсессивные в широком смысле - классические школьные психотерапии противопоставлены ориентированным на открытость и спонтанность, не-авторитарным, эклектическим, попустительским, "истерическим" в широ-ком смысле психотерапевтическим подходам), на самом деле приводит к авторитаризму и террору французской революции. И наоборот, капиталис-тические стратегии, ориентированные на деньги, то есть как будто бы анально-садистический по своему истоку комплекс, приводят к тому само-му попустительскому демократическому открытому общественному строю.

Более интересными и содержательными являются не столь глобальные аналогии. Так, например, безусловной культурной параллелью раннепсихо-аналитической актуализации истерии и обсессивного невроза как двух по-люсов невротической защиты были некоторые направления европейской культуры начала XX века. Приведем опять-таки лишь один, но самый выра-зительный пример. В истории музыки начала XX века наметилось два про-тивоположных направления: первое, так называемый нововенский эксп-рессионизм - Шенберг и его ученики, - было ориентировано на жесткие запреты и экспликацию числа, это была, безусловно, обсессивная музыка. Суть ее состояла в том, что композиция осуществлялась на основе 12 не-повторяющихся звуков, серии (отсюда название этого направления - до-декафония (двенадцатизвучие) или серийная музыка), которые затем про-должали повторяться, варьируя лишь по жестким законам строгого контра-пункта. Характерно, что в качестве иллюстрации того, что такое новая вен-ская музыка, один из главных композиторов и теоретиков этой школы, Ан-тон Веберн, приводил магический квадрат - один из самых известных каббалистических магических символов [Веберн 1972: 83]. Противопо-ложным, "истерическо-попустительским" направлением в музыке той же эпохи был так называемый неоклассицизм (один из наиболее ярких пред-ставителей этого направления - Игорь Стравинский). Здесь композиция строилась на включении в ткань произведения любых типов художествен-ного языка или дискурса предшествующих эпох - музыкального фолькло-ра, городской музыки (военных маршей, романсов), ритуальной музыки, например григорианского хорала, многочисленных цитат из музыкальной литературы - то есть фрагменты любых произведений любого композито-ра. Таким образом, если в первом случае господствовал педантизм и навяз-

71

чивое повторение, то во втором -  истерическо-попустительскии  прин-цип "делай, что хочешь".

Безусловным проявлением той же оппозиции было противопоставление в культуре XX века репрессивного логического позитивизма и попустительс-кого экзистенциализма, а также авторитарного структурализма и "делай-что-хочешь"-постмодернизма. Но эти противопоставления настолько оче-видны, что на них нет смысла подробно останавливаться.

Здесь мы должны закончить, вернее, прервать наше исследование: чтобы представить культурную оппозицию обсессивного и истерического более полноценно и конкретно, нужно подробное изучение того, чем является "истерический дискурс", а этому необходимо посвятить отдельную главу.

Глава 3. АПОЛОГИЯ ИСТЕРИИ

Больше всего в отечественной клинической характерологии не повезло истерикам: они капризны, вычурны, неглубоки, позеры, в голове у них каша, не могут отличить правды от лжи и фантазии от реальности, хотят казаться больше, чем они есть, завистливы и ревнивы, не осознают своих ошибок, чрезмерно внушаемы, врут и верят в то, что врут, и так далее [Яс-перс 1997, Ганнушкин 1998, Леонгард 1989, Волков 2000].

Все эти представления об истерическом характере, которые повторяются из книги в книгу, из руководства в руководство, чрезвычайно несправед-ливы.

Рассмотрим, к примеру, парадигмальную фразу Ясперса о том, что истерик хочет казаться больше, чем он есть на самом деле. Вот уже почти 90 лет эту фразу механически повторяют. Между тем после 1913 года (когда была опубликована "Общая психопатология" Ясперса) произошло столько интел-лектуальных и иных событий, что пора бы сделать на это скидку и поду-мать, стоит ли некритически повторять сказанное так давно молодым уче-ным. Во-первых, для того чтобы утверждать, что некто хочет казаться больше, чем он есть на самом деле, надо ясно понимать, что значит "быть на самом деле". (Как любил говорить Ю. М. Лотман, когда мы утверждаем, что искусство отражает жизнь, мы при этом исходим из совершенно лож-ной посылки, что мы знаем, что такое жизнь.) Итак, что же значит быть на самом деле. Положим, истерик на самом деле глуп и неглубок, но ему хо-чется казаться умнее и глубже, чем он есть. Но в каких единицах измеря-ется глупость и отсутствие глубины? Осмысленным может быть высказыва-ние, в соответствии с которым Ясперсу кажется, что он, Ясперс, - доста-точно умный и глубокий человек, что при этом помимо него существуют некоторые люди, которые, по глубокому убеждению Ясперса, являются су-щественно менее умными и глубокими, чем сам Ясперс, и тем не менее

73

претендуют на то, чтобы казаться (то есть, собственно, полагать, что они суть) примерно такими же умными и глубокими, как Ясперс, или даже еще умнее и глубже; на самом же деле поведение этих людей выдает лишь нео-боснованную претензию быть такими же (или более) умными и глубокими, как (чем) Ясперс, и такому достаточно умному и глубокому человеку, как Ясперс, совершенно ясно, что подобные люди лишь выдают себя за умных и глубоких, а на самом деле таковыми вовсе не являются. Нам кажется, что этот анализ может показать все что угодно, в частности и отсутствие ума не только у истериков, но и у Ясперса. Мы хотим сказать, что, посколь-ку, как мы стремились показать в главе "О недостоверности", всякое знание есть лишь мнение, то есть любое высказывание предполагает пропозицио-нальную установку "Мне кажется" или "Я убежден", поэтому то, что хочет сказать Ясперс, на самом деле выглядит так: "Мне кажется (я убежден), что всем (некоторым) истерикам свойственно стремиться к тому, чтобы ка-заться больше, чем они есть". То есть данная фраза, которая выдает себя за некое доказательство, является лишь аксиомой. И самое удивительное, что Ясперс в этой фразе попадается в сети собственной логической недобросо-вестности, потому что главным истериком оказывается он сам, ведь в ко-нечном счете это ему кажется, что он умнее всех истериков. Вот это как раз следует из его фразы с очевидностью. Ведь если Ясперс не считает себя истериком, то, стало быть, ему кажется, что он не истерик, и, стало быть, ему кажется, что он лучше истериков, но если для человека свой-ственно казаться, а не быть лучше, то, стало быть, он сам и есть истерик. Это, конечно, обыкновенный эпистемический парадокс вроде расселовско-го (см. [Рассел 1996]), но доведение до парадокса самых обыкновенных утверждений гарантирует нас от ошибок догматизма, которым свойственно воспроизводиться на протяжении целого века. Суть состоит в том, что фра-зы "На самом деле я являюсь таким-то" и "Мне кажется, что на самом деле я являюсь таким-то" выражают одно и то же суждение. И если мне возра-зят, что фраза "На самом деле я являюсь таким-то" скорее похожа на фразу "Я убежден (а не "мне кажется"), что на самом деле являюсь таким-то", то я на это отвечу, что здесь разница в самих пропозициональных установках, то есть в выражениях "я убежден" и "мне кажется", а не в их содержании (то есть не в выражении "на самом деле я такой-то"). То есть я хочу ска-зать, что в любом случае содержание пропозициональной установки явля-ется косвенным контекстом и, стало быть, лишено значения истинности (то есть выражение "я являюсь таким-то" в контексте пропозициональной установки не является ни истинным, ни ложным - подробно см. [Фреге 1998]), все заключается в различии между значениями выражений "мне кажется" и "я убежден". И мне кажется, что в данном случае их различие не существенно, потому что если истерик хочет "казаться больше, чем он есть на самом деле", то он должен хотеть убедительно казаться таковым. Итак, утверждение о том, что истерик хочет казаться больше, чем он есть

74

на самом деле, есть лишь некое частное мнение или даже впечатление пси-хиатра Карла Ясперса, еще не ставшего философом Ясперсом, потому что философ Ясперс, конечно, прочитав сочинения философа Хайдеггера, а также психологов Бинсвангера и Босса, давно понял, что бытие, это самое загадочное Dasein, - настолько сложная вещь, что гораздо лучше вместо неосторожно вырвавшейся фразы сказать что-нибудь поумнее о соотноше-нии, например, бытия-для-другого или бытия-для-себя, и если человек, ко-торый живет при помощи бытия-для-другого, не полностью раскрыт для подлинной экзистенции, то это не значит, что он хочет казаться больше, чем он есть, это значит другое: что в жизненном контакте с ним ты мо-жешь, если хочешь, показать ему, если и он этого хочет, путь для самоакту-ализации, для обретения бытия-для-себя (см. об этом также [Якубик 1982]). Примерно так бы прокомментировал экзистенциалист Ясперс пси-хиатра Ясперса. С другой стороны, если мы все же примем эту фразу, как она есть, и согласимся, что да, он, бедный, действительно хочет казаться больше, чем он есть, то, позвольте, разве известны способы, чтобы на са-мом деле стать лучше? Каждый стремится к тому, чтобы казаться быть похожим на свое Ideal-Ich, на своего любимого учителя, отца, тренера по боксу, Людвига Витгенштейна или Леонардо ди Каприо. Если человек хо-чет казаться больше, чем он есть, это означает, что он стремится к самосо-вершенствованию. Кажется, в гештальт-терапии есть такой прием, когда психотерапевт говорит: "Вам лучше?" - "Нет, мне не лучше." - "А вы притворитесь, как будто вам лучше, и тогда вам действительно станет луч-ше". Или: "Когда вам плохо, улыбайтесь - и тогда вам станет лучше". То есть, когда истерику начинает казаться, что он лучше, чем он есть, он тем самым безусловно и становится лучше, чем он был.

И наконец, фраза Ясперса исходит из пресуппозиции, что быть - это бе-зусловно лучше, чем казаться, иными словами "реальность" лучше, чем "фантазия". Однако опыт психотической культуры XX века удостоверяет, что фантазия, вымышленный мир, виртуальная реальность нисколько не хуже, а чаше всего гораздо лучше, чем так называемая реальность.

Опыт психоделической культуры, сомнологическая литература и живопись, психотический сюрреализм, шизофреническая проза - Джойса (Finnegan's Wake), Кафки, Фолкнера, Платонова, Виана, Соколова, Сорокина и так далее (см. главу "Психотический дискурс"), психотический театр Антонена Арто, психотическое кино Бунюэля и Хичхока, ЛСД-терапия Грофа - все эти наиболее значимые и симптоматические для культуры XX века явления просто вопиют о том, что вымысел лучше реальности, да и реальности-то, если разобраться, никакой по-настоящему и нет.

Не большего стоит и пресловутое представление о демонстративности ис-териков, "стремлении во что бы то ни стало обратить на себя внимание ок-ружающих" [Ганнушкин 1998: 140]. Начнем с того, что это стремление

75

заложено у человека с рождения и играет огромную роль на протяжении всей его жизни. Когда ребенок, "истерически" надрываясь, плачет, он дей-ствительно во что бы то ни стало хочет привлечь к себе внимание матери. Но для ребенка это стремление привлечь к себе жизненно необходимо.

Трудно не согласиться с А. И. Сосландом, когда он пишет о том, что "само по себе стремление демонстрировать все, что угодно, - безразлично, дос-тоинства или недостатки, - является самодовлеющей фундаментальной потребностью человека. Эта потребность лежит в основе многих феноме-нов его поведения, в то время как ущемление этой потребности является причиной самых разнообразных психических расстройств и жизненных проблем. <...> Даже самый скромный и незаметный человек отчетливо и энергично демонстрирует свою скромность и отлично знает, какое впечат-ление производит на других это его представление" [Сосланд 1999: 340-341].

Но даже если бы эта особенность не была универсальной, то что же в ней такого плохого, чтобы ставить ее наравне с истерическим стремлением к вранью, pseudologia phantastica (на чем мы еще также остановимся ниже)? Можно предположить, что отрицательное отношение в особенности советс-ких психиатров к истерической яркости, демонстративности и театрально-сти было обусловлено выполнением социального заказа со стороны советс-кой идеологии, которая на всех этапах своей эволюции (кроме нэпа) про-пагандировала скромность, серые незаметные тона в одежде, всячески по-рицала яркость в одежде и дизайне, отрицала важность феномена рекламы, для которой демонстративная яркость является безусловным conditio sint qua non. Вспомним, как в советское время быть модно одетым считалось таким же дурным тоном и полузапретным делом, как разговоры о сексе, что, конечно, связано одно с другим; вспомним запрет на демонстрацию обнаженного тела в кино и в театре, да и в живописи тоже (мясистые тет-ки Рубенса, конечно, не в счет). Простота, скромность и чувство меры были главными лозунгами женской "моды" в советское время (см. [Вайнштейн 1995: 49]). Даже эстрадная песня, которая также ex definicio долж-на быть истеричной - вспомним хотя бы таких великих эстрадных пев-цов, как Вертинский и Эдит Пиаф, - в советское время "психастенизирова-лась", обретала несвойственные ей полутона и мягкую задушевность (о том, что тихий, невзрачный, совестливый, интеллигентный, повинный, тер-пеливый и законопослушный психастеник был советской психиатрией сде-лан национальным типом характера, мы писали в главе "Поэтика навязчи-вости"). Почему же советская власть так не любила истерические проявле-ния яркости и театральности? Потому что она в этом справедливо видела угрозу индивидуализма, эгоцентризма (еще одно "зловещее" качество ис-терика), независимости от общего, стадного в поведении. В этом смысле понятно, почему советская власть скорее готова была смириться с анально-

76

обсессивным началом: ведь анально-садистическому невротику необходи-ма как идея управления, так и идея подчинения (ср. комплекс Гиммлера в книге Фромма "Анатомия человеческой деструктивности" - Гиммлер с его патологическими садистскими наклонностями был при этом рабски предан Гитлеру [Фромм 1998]). Поэтому так легко было приручить Маяковского. Истерическому же человеку необходимо поклонение ему лично, он нужда-ется в аудитории восторженных поклонников, но он никогда не потерпит ни малейшего посягательства на свой эго-авторитет, поэтому истерик в принципе буржуазен. Поэтому не удалось справиться с Есениным (в 1930-е годы он был противопоставлен Маяковскому и запрещен), и поэтому труд-но в принципе представить себе на службе у советской власти короля эго-истериков Игоря Северянина, который предпочел прозябать в Эстонии, причем почти без каких бы то ни было поклонников.

Такой же антидемонстративной, парадоксально антитеатральной была со-ветская театральная система Станиславского (с удовлетворением развен-чивающая истерический декадентский театр в театре в "Чайке" Чехова), превратившая театральное зрелище в нудные дидактические иллюстрации литературных пьес в духе XIX века.

Не так просто все обстоит и с враньем, "синдромом Мюнхаузена". Мы при-выкли считать, что Хлестаков - отрицательный персонаж, между тем изве-стно, что Гоголь писал Хлестакова с Пушкина и что наличия сильно разви-той фантазии (то есть выдумывания, вранья) очень не хватало Гоголю, и он постоянно обращался за сюжетами к богатому на выдумку великому рус-скому поэту. Примерно так обрисовал Пушкина Синявский в своих антисо-ветски истерических "Прогулках с Пушкиным".

Конечно, когда человек постоянно врет, с ним тяжело иметь дело, но, когда человек к месту и не к месту говорит правду, с ним еще труднее (см. главу "Случай Витгенштейна"). Записные врали и выдумщики вроде барона Мюнхаузена и Василия Теркина играют чрезвычайно важную медиативную функцию в культуре. Вспомним таких грандиозных персонажей, Хлестако-вых в жизни, как Д. И. Завалишин и Р. Мэдокс, придумывавших целые био-графии и политические заговоры - см. о них знаменитую статью Ю. М. "О Хлестакове" [Лотман 1977].

АПОЛОГИЯ ИСТЕРИИ

Классический портрет истерика в русской литературе дал Лермонтов, изобразив Грушницкого в "Герое нашего времени":

Он только год в службе, носит, по особому роду франтовства, толстую солдатскую шинель. <...> Он закидывает голову назад,

77

когда говорит, и поминутно крутит усы левой рукой, ибо правою опирается на костыль. Говорит он скоро и вычурно: он из тех лю-дей, которые на все случаи жизни имеют готовые пышные фра-зы, которых просто прекрасное не трогает и которые важно дра-пируются в необыкновенные чувства и исключительные страда-ния. Производить эффект - их наслаждение; они нравятся ро-мантическим провинциалкам до безумия. <...> Грушницкого страсть была декламировать: он закидывал вас словами<...> он не знает людей и их слабых струн, потому что занимался целую жизнь одним собою Его цель - сделаться героем романа. Он так часто старался уверить других в том, что он существо, не создан-ное для мира, обреченное каким-то тайным страданиям, что он сам почти в этом уверился <...> я уверен, что накануне отъезда из отцовской деревни, он говорил с мрачным видом какой-ни-будь хорошенькой соседке, что едет не так просто, служить, но ищет смерти, потому что... тут он, верно, закрыл глаза рукою и продолжал так: "Нет, вы (или ты) этого не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к чему? Что я для вас? Поймете ли вы меня?.." и так далее. <...> Эта гордая знать смотрит на нас, армейцев, как на диких. И какое им дело, есть ли ум под нумеро-ванной фуражкой и сердце под толстой шинелью? <...> Он не знает, - прибавил Грушницкий мне на ухо, - сколько надежд придали мне эти эполеты.. О эполеты, эполеты! Ваши звездочки, путеводные звездочки... Нет! Теперь я совершенно счастлив. <...> За полчаса до бала явился ко мне Грушницкий в полном сия-нии армейского пехотного мундира. К третьей пуговице пристег-нута была бронзовая цепочка, на которой висел двойной лорнет; эполеты неимоверной величины были загнуты кверху в виде крылышек амура <...> Он смутился, покраснел, потом принуж-денно захохотал.

Что и говорить - написано как будто специально для раздела "Учебный материал" руководства по клинической характерологии. Но задумаемся, действительно ли Грушницкий так ничтожен и плох, каким его изображает Лермонтов глазами Печорина. Что дурного сделал Грушницкий? Да, он по-зволил втянуть себя в заговор, но раскаялся в этом в сцене дуэли (ср. те-зис Ганнушкина о том, что истерики никогда не признают своей вины). Он действительно стрелял в безоружного Печорина, но и сам выдержал выст-рел Печорина. И в конце концов именно Печорин убил безоружного Груш-ницкого, а не наоборот. Да, действительно чувства Грушницкого к княжне Мэри вычурны в своих внешних проявлениях, но в отличие от козней Пе-чорина намерения Грушницкого совершенно безобидны. В отличие от Пе-чорина он не замучил Бэлу, не нарушал покоя "честных контрабандистов"

78

и не вел себя по-хамски с Максимом Максимовичем. Главный недостаток Грушницкого - это то, что он пародия на романтического персонажа пер-вого поколения (как и его литературный предшественник Ленский), сде-ланная романтическим персонажем второго поколения. Но давайте спро-сим себя: почему романтический злодей Печорин нам безусловно симпа-тичнее раннеромантического пылкого героя? Почему хорошим тоном при-нято читать Мандельштама, а дурным - Северянина? Можно ответить: по-тому что Мандельштам писал стихи гораздо лучше, чем Северянин, кото-рый был графоман. Неполиткорректность этого высказывания и его исто-рико-литературный расизм "бросаются в глаза". Представим себе, что в ис-тории русской культуры победила не элитарная тенденция, а массовая. На-помним, что советская культура представляется скорее сугубо элитарной, имперской культурой (Б. Гройс), а культура начала века, когда массы обра-зованных людей читали Бальмонта и Северянина, была гораздо более де-мократичной и в этом смысле массовой. Возьмем также себе на заметку, что хотя Мандельштама в конце концов уничтожили (а как он думал: он напишет про Сталина издевательское стихотворение - и ему все сойдет с рук?), тем не менее и Мандельштам, и Северянин равным образом были по-чти запрещены при советской власти (у обоих вышло по томику в серии "Библиотека поэта" в брежневские годы), потому что истерический поэт - это поэт массового буржуазного сознания (каким и был Северя-нин - кумир публики 1910-х годов, гений эго-футуризма), а психотичес-кий поэт элитарен в принципе, его сделала таким имперская психотичес-кая среда, где говорилось не то, что делалось, и господствовало отрицание реальности. Если бы в истории литературы победила не шизофреническая, а истерическая парадигма, то Мандельштама и других гениев сознание публики автоматически зачислило бы в аутсайдеры и им вменилось бы в качестве недостатков то, чем при другом положении дел восхищались - а именно непонятность, невнятность, высокомерие к читателю, излишняя "умность, которая иссушает стих", отсутствие прямого яркого чувства, сек-суальных тем и так далее. И в такой культуре невозможно было бы грани-чащее с издевательским "клиническое описание" истерического характера, которое мы имеем при реальном положении дел. В характерологических руководствах этой предположительной культуры было бы написано, что истерик это такой характер, который на все отзывается наиболее живо, что его больше, чем других, волнует прекрасное, что он обожествляет любовь и отношения с женщиной, что он обладает таким изысканным полетом фантазии, что порой путает мечту и фантазию с "так называемой реально-стью". Что истерическая женщина ярка, душевный мир ее богат, изыскан и элегантен, что она может быть капризной - как дитя, которым мы восхи-щаемся, - она не прячет лицемерно свою красоту, а, наоборот, предостав-

79

ляет возможность каждому насладиться этим зрелищем. Вывод, который мы уже сделали в главе "На пути к шизофреническому синтезу", опять-таки напрашивается сам собой - характер это то, как говорит человек, и то, как о нем говорит культура.

Мы можем представить себе роман "Герой нашего времени", где героем на-шего времени будет Грушницкий, а Печорин будет описан глазами Груш-ницкого и высмеян.

По-видимому, наиболее объективное, внеоценочное качество, которое от-мечают у истериков, это чрезвычайно сильная способность к вытеснению (эту особенность в качестве основы истерического характера выделяет К. Леонгард [Леонгард 1989]). Необходимо углубиться в то, как понимался в психоаналитической традиции истерический невроз, то есть собственно истерия, суть которой заключается в том, что нанесенная человеку психи-ческая травма вытесняется и конвертируется (отсюда название - конвер-сионная истерия) в некое подобие соматического симптома - паралич или парез различных частей тела, онемение (мутизм), истерическую слепоту или глухоту, застывание всего тела (псевдокатанонию), различные тики, заикание, особенности походки, головные боли, рыдания, анестезию кож-ных покровов, хроническую рвоту, "писчий спазм", истерическую беремен-ность (знаменитый случай Анны О., описанный Й. Брейером) и многое другое [Якубик 1982].

При этом по закону метонимического перенесения, эксплицитно сформу-лированному Лаканом, место образования симптома и его своеобразие как бы сохраняет память о той травме, которая была получена. Так, в случае фрейлейн Элизабет фон Р., описанном Фрейдом в "Очерках по истерии" 1895 года [Breur-Freud 1977], у пациентки была, в частности, невралгия лицевого нерва.

"Пытаясь воспроизвести травмирующую сцену, - пишет Фрейд, - пациентка погрузилась в далекое прошлое - во време-на серьезных душевных переживаний, вызванных сложными от-ношениями с мужем, и рассказала об одном разговоре с ним, о некоем замечании с его стороны, которое она восприняла как тяжкую обиду; причем она вдруг схватилась рукой за щеку, зак-ричала громко от боли и сказала: 'Это было все равно что удар по лицу'. При этом боль окончилась, и приступ завершился".

Нет сомнений, что речь идет о символизации; она чувствовала себя так, как будто ее на самом деле ударили по лицу. <...> ощущение "удара по лицу" превратилось в невралгию тройничного нерва [Фрейд 1992: 83].

80

В более позднем описании знаменитого "случая Доры" Фрейд рассказывает о возникновении у пациентки офонии (истерического онемения) в те мо-менты, когда господин К., в которого она была бессознательно влюблена, уезжал и "говорить было ни к чему", зато она полностью сохраняла спо-собность писать, которой широко пользовалась, пиша господину К. длин-ные письма [Фрейд 1998с].

Подобно тому как обсессивный невроз коренится в анальной фиксации, то есть когда ребенок в прегенитальной стадии развития задерживает стул, из чего потом может вырасти анально-садистический характер, истеричес-кий невроз, по мнению психоаналитиков, коренится в следующей прегени-тальной стадии психосексуального развития - уретральной, причем если с обсессией связана задержка стула, то с истерией, наоборот, недержание мочи (на этом подробно останавливался Фрейд, анализируя случай Доры). Как видим, и здесь истерия и обсессия составляют противоположную пару (см. заключительный раздел главы "Поэтика навязчивости").

Чрезвычайно интересно, что, как отмечает Гарольд Блюм, уретральное "разрешение струиться" может потом вытесниться и сублимироваться в ис-терическую слезливость [Блюм 1996: 124].

По-видимому, для формирования истерической конституции (скорее имен-но конституции, а не самой истерии как невроза) играет роль фиксация на нарциссической стадии развития, последней прегенитальной аутоэроти-ческой стадии, располагающейся, по некоторым психоаналитическим воз-зрениям, после фаллической стадии и перед латентной. Вот что пишет об этом Абрахам Брилл:

Когда ребенку пять лет или несколько больше, он вступает в сле-дующую стадию развития, называемую "нарциссической". В этой фазе различные компоненты и частные влечения сексуального инстинкта, ранее в некоторой степени вытесненные и сублими-рованные, объединяются в поиске объекта, но первый объект, ко-торый мальчик находит, это он сам [Брилл 1998: 222].

Нарциссическая стадия характеризуется тем, что именно тогда ребенок на-чинает говорить о себе "Я", то есть формируется эгоцентризм. По-видимо-му, на этой стадии, для которой также характерна сексуальная неопреде-ленность - ведь нарциссизм предполагает любовь к однополому "самому себе", - и формируется истерический эгоцентризм и истерическая жажда сексуальной идентификации, которая составляет главную проблему исте-риков (см. об этом ниже).

Истерия играет особую роль в психоанализе, поскольку в нем особую роль играет понятие вытеснения, одно из главных открытий Фрейда. В этом смысле, поскольку вытесненное и конвертированное в истерии выступает

81

нагляднее всего, наиболее элементарно и фундаментально, она была наи-более

успешно излечиваемой. Неслучайным представляется также то, что огром-ное число истерических неврозов пришлось именно на тот период, когда делали свои открытия Ж.-М. Шарко, И. Брейер и Фрейд. О том, почему ис-терия была так актуальна на переходе из XIX века в XX, мы выскажем свою гипотезу ниже.

Заслугой Брейера и Фрейда было то, что они поняли, что истерия это не только не притворство, как думали многие психиатры в XIX веке, что исте-рический симптом это как бы немая эмблема, смысл которой в том, чтобы обратить внимание окружающих на то, что мучает невротика. Эта концеп-ция была развита в книге одного из представителей антипсихиатрического направления в психологии I960-1970-х годов - Томаса Саса - "Миф о психическом заболевании", где он писал, что истерический симптом - это некое сообщение, послание на иконическом языке, направленное от невро-тика близкому человеку или психотерапевту, послание, которое содержит сигнал о помощи. Так, если человек не может стоять и ходить (астазия-аба-зия), это является сообщением: "Я ничего не могу сделать, помоги мне" [Szasz 1974]. На самом деле подобные послания часто встречаются и вне клинического контекста (впрочем, само существование такого контекста отрицалось антипсихиатрическим направлением). Когда обиженный под-росток "не разговаривает" с родителями (то есть у него имеет место нечто вроде истерической афонии), то он этим хочет "сказать": "Обратите на меня внимание, войдите в мой мир, отнеситесь ко мне серьезно". То же са-мое имеет место, например, в случае политических или тюремных голодо-вок, когда нечто подобное истерическому неприятию пищи является "ме-сиджем" протеста и привлечения внимания.

И в этом смысле, с точки зрения Т. Саса, задача психотерапевта не в том, чтобы "вылечить больного", а в том, чтобы прочесть послание истерика, перекодировать, реконверсировать его из иконического континуального языка истерии в обычную дискретную конвенциональную разговорную речь. (Нечто подобное, хотя с иных позиций предлагал В. Франкл в духе своей знаменитой парадоксальной интенции, когда предлагал парню, кото-рый мочился в постель, заключить с ним пари, сумеет ли он мочиться еще больше, после чего диарея прекратилась [Франкл 1990]. Мораль: не сдер-живайся, а предавайся своему пороку все больше и больше - тогда и пройдет. Истерический дискурс, по всей видимости, и представляет собой нечто вроде осуществления этой психотерапевтической парадоксальной интенции.) В соответствии с этой концепцией свою задачу мы видим в том, чтобы обнаружить скрытые в истерическом дискурсе сообщения и попы-таться прочитать их.

82

ЦВЕТНОЙ МИР ИСТЕРИЧЕСКОГО ДИСКУРСА

Первое, что бросается в глаза при изучении истерического дискурса, это обилие в нем цветообозначений:

черный - Чернела громада застывшего бора (Северянин) жем-чужный - Блещет жемчужной своей наготой (Лохвицкая) жел-тый - Ты трепещешь, как желтое пламя свечи (Бальмонт) эма-левый - В листве эмалевой (Северянин) эбеновый - За смоль эбеновых волос (Лохвицкая) янтарный - И янтарный боярыш-ник вял (Лохвицкая) фиолетовый - Ты, застывши, горишь в гро-зовых облаках / - Фиолетовых, аспидно-синих (Бальмонт) си-ний - Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце / И синий круго-зор (Бальмонт) сиреневый - Сплошь сиреневая кутерьма (Севе-рянин) свинцовый - Охладеют свинцовые воды (Лохвицкая) се-рый - Серый, как жизнь без рассвета (Северянин) серебрис-тый - В воде запрыгал у парома, / Как серебристый виноград (Северянин) пурпурный - Блистает день, и пурпурный, и ясный (Лохвицкая) молочный - В молочном фарфоре застыло б сер-дечко из злата (Лохвицкая) опаловый - Чело теснит больней / Опаловый убор (Лохвицкая) оливковый - Как оливковы листики груш (Лохвицкая) оранжевый - Солнце, закатное солнце! Твой дирижабль оранжев! (Северянин) огневой - Нежно ласкать ог-невые цветы (Бальмонт) коралловый - Распустила коралл бе-лизна (Лохвицкая) лиловый - На дне океана лилового (Лохвиц-кая) кровавый - Коршун кричал над кровавой равниной (Севе-рянин) красный - Ты красный и дымный / В клокотаньи костра (Бальмонт) изумрудный - Вся изумрудная, с хвостом нарядно-длинным (Бальмонт) каштановый - И яркий луч, попав случай-но, Горит в каштановых кудрях (Лохвицкая) лазурный - Она вошла... Лазурный, мягкий свет (Лохвицкая) русый - Своих тя-желых русых кос (Лохвицкая) рубиновый - В огонь рубиновый одета / И в нежно темный хризолит (Бальмонт) розовый - Есть что-то грустное и в розовом рассвете (Лохвицкая) золотой - Будем как солнце! Забудем о том, / Кто нас ведет по пути золото-му (Бальмонт) зеленый - Зеленая поляна, / Деревья, облака (Бальмонт) бирюзовый - Изумрудные ветви в расцвете уводит в бирюзовую вольную даль (Бальмонт) белый - Я - в стране, что вечно в белое одета (Бальмонт) багряный - И ожил он в одежде новой, Багряным светом озарен (Бальмонт) багровый - Багро-вая в глазах клубится мгла (Лохвицкая) голубой - Если б гордо он в небе парил голубом (Лохвицкая) алый - Ты засветишься

83

алой гвоздикой (Бальмонт) алмазный - Росинка с грезой сереб-ристою Зажглась алмазным огоньком (Северянин) абрикосо-вый - Абрикосовые ветерки (Северянин). (Цитаты приведены по изданиям [Бальмонт 1999, Лохвицкая 1999, Северянин 1999])

В перечисленных примерах, взятых из небольшой выборки, представлено 38 цветов. Всего цветообозначений в русском языке, по подсчетам Р. М. Фрумкиной, - 110 [Фрумкина 1984: 41]. Но поскольку мы совершенно не ставили своей задачей перечислить все цвета, а лишь привели примеры, то можно предположить, что цветов, используемых истерическим дискурсом, гораздо больше. Тем более что для истерического дискурса также чрезвы-чайно характерны изысканные сочетания цветов вроде

Лиловато-желто-розовый пожар (Бальмонт) Мой стих серебряно-брильянтовый (Северянин) Весь малахитово-лазурный (Северя-нин) Прозрачно-перламутровые яблоки (Северянин) Бенгальско-го огня зелено-красный цвет (Лохвицкая) Чудных очей твоих ог-ненно-черные звезды (Лохвицкая).

К тому же цвет цвету рознь. Ясно, например, что изысканные цвета типа маренго, шамуа, электрик имеют все шансы появиться в истерическом дис-курсе, а такие, как морковный, гороховый, бурый, свекольный, вряд ли там появятся. И даже не только потому, что эти цвета не элегантны, а потому, что истерический цвет это прежде всего цвет природы и человеческого тела, а не овощей или приготовленной пищи. Истерический дискурс - это дискурс о природе, которая обостренно, чувственно воспринимается орга-нами чувств, прежде всего глазами, поэтому природа предстает такой раз-ноцветной и яркой. "Быть может, вся природа - мозаика цветов?" - пи-сал Бальмонт. Ср. также стихотворение Брюсова, славящее чувственное восприятие природы при помощи органов зрения:

Зелен березами, липами, кленами, Травами зелен, в цветах синь, желт, ал, В облаке жемчуг с краями калеными В речке сапфир, луч! вселенский кристалл!

Но природа для истерика - это зеркало, в которое он глядится, поэтому-то природные цвета с легкостью переходят в цвета драгоценных камней, ви-сящих на женском теле, и отсюда к теме эротизма, которая тоже щедро расцвечивается: белые, коралловые, жемчужные зубы, черные, синие глаза, красные губы, белые, желтые, рыжие, золотые волосы - именно так поэт-

84

истерик воспринимает женщину. В этом он уподобляется фольклору с его постоянными эпитетами, loci communes (как мы увидим дальше, неслучай-но) - красна девица, белы рученьки, синее море.

В средневековой литературе, где появление того или иного элемента все-гда достаточно жестко обусловлено тем, какую семантическую роль этот элемент будет играть, появление интенсивных цветообозначений связано с эротическим началом. Ср. описание красавицы в ирландской саге "Разру-шение дома Да Дерга". Король видит на лугу женщину:

с серебряным гребнем, украшенным золотом, что умывалась во-дой из серебряного сосуда, на котором были четыре птицы из чи-стого золота и по краю маленькие красные самоцветы.

Красный волнистый плащ с серебряной бахромой был на той женщине и чудесное платье, а в плаще золотая заколка. Белая рубаха с длинным капюшоном была на ней, гладкая и прочная, с узорами из красного золота. <...> Чернее спинки жука были ее брови, белыми, словно жемчужный поток, были ее гладкие зубы, голубыми, словно колокольчики, были ее глаза. Краснее красного были ее губы. <..>

В тот же миг охватило короля желание... [Предания и мифы средневековой Ирландии 1991: 102].

У Блока, поэзия которого шире, чем истерический дискурс, но в широком смысле является таковым (см. ниже), ключевую роль играет красный цвет и его оттенки, особенно вишневый, пурпурный, пунцовый, румяный, алый, клюквенный и кровавый:

На гладях бесконечных вод, / Закатом в пурпур облеченных; Ку-пол стремится в лазурную высь. / Синие окна румянцем зажг-лись; Ты отходишь в сумрак алый; Белый ночью месяц красный / Выплывает в синеве; Покраснели и гаснут ступени; Белый конь, как цвет вишневый; Снова красные копья заката / Потянули ко мне острие; Ты раскрасил пунцовые губки, / Синеватые дуги бро-вей? Она пришла с мороза, / Раскрасневшаяся. И этот мир тебе - лишь красный облак дыма, / Где что-то жжет, поет, трево-жит и горит. Закат в крови!. Из сердца кровь струится!

Красный цвет у Блока является прежде всего символом перехода из одного природного состояния в другое - из дня в ночь (закат), от девственности к женственности, из старого мира в новый (красный флаг в "Двенадца-ти") - символом всего, что сопровождается пролитием крови - реальной или символической.

85

ИСТЕРИЧЕСКИЙ ДИСКУРС ИГОРЯ СЕВЕРЯНИНА

Творчество Игоря Северянина в наиболее полной степени передает особен-ности истерического дискурса в русской поэзии первой половины XX века. Прежде всего, поэтический мир Северянина - это в высшей мере цветной мир. Вот один из наиболее ярких (в частности, и в прямом смысле слова) примеров:

Снова маки в полях лиловеют Над опаловой влагой реки, И выминдаленные лелеют Абрикосовые ветерки....

Ты проходишь мореющим полем, Фиолетовым и голубым, К истомленным усладам и болям, Одинаково близким своим...

На златисто-резедной головке Пылко-красный кумачный платок...

Розовеют лиловые маки, Золотеет струистый опал, И луна возжигает свой факел. Отравив зацветающий бал...

Истерический дискурс, будучи эротическим дискурсом, вследствие этого связан не только с инстинктом жизни, но и инстинктом смерти (см. также главу "Логика любви"). В плане цветообозначения это решается порой при помоши одного приема, который можно назвать "истерическим триколо-ром" - сочетание белого, черного и красного цветов. Согласно Берлину и Кею, эти первые три цвета универсальны для любого примитивного языко-вого сознания [Berlin-Кау 1969] . Говоря схематично, эти три первона-чальных цвета обозначают соответственно "жизнь", "смерть" - и "лю-бовь" как медиацию между жизнью и смертью.

Согласно данным психологов, сочетание красного и белого цвета ... вызывает чувство резкого сексуального голода и полового возбуждения. Сочетание красного и черного вызывает чувство тревоги и страха ... Сочетание черного и белого придает налет торжественности и значительности, незыблемости всему проис-ходящему. Комбинация же трех данных цветов вызывает в мозгу странное переплетение этих эмоций, сочетающее сильный эмо-циональный подъем, сексуальное возбуждение, стремление к

86

борьбе с ощущением подавленности и трагизма [Михайлова 1996:54].

В текстах Северянина есть несколько случаев появления истерического триколора. Например:

Я полюбил ее зимою И розы сеял на снегу Под чернолесья бахромою На запустелом берегу.

(Зима в данном случае служит манифестацией смерти: "И слушал я, испол-нен гнева, / Как выла злобная метель / О смерти зимнего посева".)

Данная традиция имеет средневековые корни. Истерический триколор ис-пользуется, в частности, в ирландской саге "Изгнание сынов Уснеха":

Однажды зимой приемный отец ее обдирал во дворе на снегу те-ленка, чтобы приготовить из него обед для своей воспитанницы. Прилетел ворон и стал пить пролитую кровъ. Увидела это она и сказала Леборхам:

- Три цвета будут у человека, которого я полюблю: волосы его будут цвета ворона, щеки - цвета крови, тело - цвета снега (цитируется по статье [Михайлова 1996: 51]).

Таким образом, истерический триколор организует нечто вроде брачного теста, включающего три аспекта эротического - возвышенный (белый), телесный (красный) и смертный (черный).

Интересно, что этот же истерический триколор используется в поэме Бло-ка "Двенадцать" - "черный вечер", "белый снег", "красный флаг" (других цветообозначений в поэме нет), - как будто бы не имеющий ничего обще-го с истерическим дискурсом. На самом деле это не так. Истерический тре-угольник является цветовым сопровождением безусловно истерического любовного треугольника Петька-Катька-Ванька (соотносящегося с треу-гольником "Пьеро-Коломбина-Арлекин").

На примере стихов Северянина с наибольшей полнотой можно продемон-стрировать также вторую универсальную особенность истерического дис-курса. Ср. следующие примеры:

Полились слезы, восторга слезы; В груди конвульсии; Сердце в упоенье,/ Мне пело: "Стихни... не дыши..."; Страстно рыдавшего, Тяжко страдавшего [об Н. А. Некрасове]; И, слушая, как стонет вьюга. Дрожала Бедная подруга, Как беззащитная газель; И я страдал, и я рыдал; Моя болезнь, мой страх, плач совести моей;

87

Но бес рыдал в бессилье дико... Стонала роща от порубок; И слезы капали беззвучно; А сердце плачет, а сердце страждет; Весь ум в извивах, все сердце - в воплях; Пел хрипло Фофанов больной; И ужасается, И стонет, как арба ... Тогда доверчиво, не сдерживая слез; В парке плакала девочка... Милой маленькой де-вочки, зарыдавшей от жалости; Голосит, вулъгаря и хрипя; Ведь я рыдаю, не рыдая, И буду плакать об одном; Я плачу! Я свободой пьян; И зарыдаю, молясь земле; И слезы капали; Ты по-мнишь, как сливались наши слезы?

Соотнесенность подобного рода цитат с идеей истерии почти не требует комментария. С одной стороны, эта соотнесенность носит имитативный ха-рактер: слезы и рыдания - это наиболее элементарные и допустимые в бытовом контексте проявления истерической реакции. С другой стороны, слезы, как мы помним, являются сублимированной метонимией уретраль-ного происхождения истерии, то есть мотив плача, рыдания и просто слез-ливости является сублимацией вытесненного уретрального комплекса.

В еще большей степени вытесненным, но в своей вытесненноеT очевид-ным является манифестация этого комплекса в мотиве струящейся и пеня-щейся воды - родника, ручья, моря, волны, шампанского, - мотиве, край-не характерном для истерического дискурса:

Вино шипело, вино играло; Неумолчный шум плотины; Пена с зеленью в отливе; Вспеняя бурный океан; Что в вас сочится кровь дворянская, Как перегнившая вода; Бегут ручьи, бурлят ру-чьи ... ревут, бушуют воды; Бежит, дрожит на жгучем побережье Волна, полна пленительных былин; Поцелуй головку флейты - И польется нежный звук [в свете анализируемой семантики дан-ные строки воспринимаются как не вполне, мягко говоря, при-личные]; шумит река, пьет дождь, как сок, она; И пена пляшет, пена мечет, И мылит камни и столбы; Где пенятся воды при шуме колес [мельницы], Дробя изумрудные брызги; Звучные речи ру-чья горячи; Качнулось небо гневом грома, Метнулась молния, и град В воде запрыгал и парома, как серебристый виноград [гроза в истерическом дискурсе всегда сопровождает половой акт, обо-значая метонимию бурной страсти: ср. знаменитый северянине-кии неологизм "грозово", имеющий прежде всего сексуальный смысл: "А потом отдавалась, отдавалась грозово, До восхода ра-быней проспала госпожа ("Это было у моря..."); Как журчно, ве-село и блестко В июльский полдень реку льет! Чей стих журчли-вее ручьев; Неслась Нарова с диким воем, Бег ото льда освободив [река Нарва -здесь совмещается мотив воды и истерической ре-акции].

88

Как уже говорилось, для истерического начала характерна семантика сво-бодного, континуального природного проявления, принципиальное отсут-ствие задержки, обратное тому, что мы наблюдаем при анально-садисти-ческом характере и что в обсессивном дискурсе проявляется при помощи идеи дискретности - отсюда частый для истерического дискурса мотив параллелизма между тем, что делается в природе, и тем, что происходит в душевной жизни. Любовь соотносится с весной, страсть - с грозой, а теку-щая вода (пробудившийся весенний ручей, река, освобождающаяся ото льда, весенний дождь) в этом случае выступает как метонимия семяизвер-жения.

Следующей особенностью истерического дискурса Северянина является то, что можно назвать культивированием истерической амбивалентности аф-фекта. Настоящий пример пояснит, что мы имеем в виду:

Встречаются, чтоб разлучаться... Влюбляются, чтоб разлюбить... Мне хочется расхохотаться И разрыдаться и не жить!

Клянутся, чтоб нарушить клятвы...

Мечтают, чтоб клянуть мечты...

<. ..>

В деревне хочется столицы...

В столице хочется глуши...

<...>

Как часто красота уродна

И есть в уродстве красота...

Как часто низость благородна

И злы невинные уста.

("Поэза странностей жизни")

Почему истерическому сознанию нравятся такие противоречия (приведен-ный пример лишь один из многих, наиболее яркий)? (П. Б. Ганнушкин сре-ди прочего пишет об истериках: "Их суждения поражают своей противоре-чивостью [Ганнушкин 1998: 141]). Но откуда берется это стремление к противоречию, какова его психодинамика, каков смысл? Для того чтобы сделать попытку ответить на этот вопрос, обратим внимание на то, что в истерическом дискурсе довольно часто соседствуют смех и слезы, хохот и рыдание:

Плачь его слезами! Смейся шумным смехом! Как он смешит пиг-меев мира, Как сотрясает хохот плац, Когда за изгородью лиры Рыдает царственный паяц; Плачут сирени под лунный рефрен. Очи хохочут под лунный рефрен; А она и плачет, и смеется.

89

Такое положение вещей, безусловно, очень тесно соотносится с идеей исте-рии, в том числе и большой истерии, при которой дело может начинаться смехом, который постепенно переходит в болезненный истерический хо-хот, в свою очередь переходящий в рыдание, судороги и, наконец, в исте-рическую дугу. Такое противоречие между двумя противоположными аф-фектами (это не только смех и рыдание, но и, например, гипердинамия, "двигательная буря" [Кречмер 1996] - истерический бег по комнате (фуга) и скорбное застывание в одной позе (псевдокататония); или воз-бужденное истерическое многоречие и не менее известное истерическое онемение (мутизм); или, как это было у фрейдовской Доры, офония проти-вопоставлялась скриптомании, то есть в отсутствие "бессознательного" возлюбленного (господина К.) она теряла дар речи, так как говорить ей больше ни с кем не хотелось, но зато она начинала писать ему письма одно за другим [Фрейд 1998с]). То есть жизнь истерического человека вся про-ходит в аффективных противоречиях, которые имеют в каком-то смысле вполне объективный характер: истеричный не знает, что у него начнется в следующее мгновение - отнимутся ноги, появится комок в горле, приступ гнева или, наоборот, великодушия, захочется кричать и бить посуду или декламировать торжественные стихи. Поэтому истерик в соответствии со своей конституцией не отвергает этих противоречий, не борется с ними, как это непременно бы делал обсессивный невротик, но, наоборот, прини-мает и сублимирует их. По аналогии с кречмеровскими понятиями диате-тической и психестетической пропорций [Кречмер 1994] мы будем в дальнейшем называть рассмотренное явление истерической пропорцией.

Истерическая амбивалентность, которая может превращаться в поливален-тность, на уровне дискурса манифестируется еще одной особенностью ис-терического сознания, его нечеткой, неопределенной идентичностью, обусловленной нарциссической фиксацией, одним из главных следствий которой является гомосексуальность (ребенок любит самого себя и тем са-мым однополое существо [Брилл 1998]) и тем самым неопределенная сек-суальная идентификация. Поэтому истерическое сознание, как правило, колеблется в сексуальной и социальной идентификации (именно поэтому в истерическом дискурсе возможны стихи от лиц противоположного пола - у Северянина, Бальмонта, Брюсова, Лохвицкой, а также их предшественни-ка и кумира Афанасия Фета - об истерических чертах его поэтики см. ниже). Именно этой плавающей идентичностью обусловлена пресловутая демонстративность и театральность истериков, их стремление к примери-ванию различных масок, их запрос к Другому относительно собственной идентичности. "Другой" для истерического сознания - необходимое зер-кало, которое удостоверяет стабильность его собственной идентичности, поэтому для истерика так важно одобрение Другого. Вследствие этого ис-терический дискурс работает в режиме примеривания различных иденти-

90

фикационных масок. У Северянина это очень хорошо видно в следующих примерах:

Я - композитор: под шум колес

Железнодорожных - То Григ, то Верди, то Берлиоз,

То песни острожных.

Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском! Вдохновляюсь порывно и берусь за перо!

Что за чудо и диво!

То Вы - леди Годива,

Через миг - Иоланта, через миг Вы - Сафо.

Эта черта характерна для поэтики русского символизма в целом:

Я славлю все мечты, мне дороги все речи И всем богам я посвящаю стих. (Брюсов)

Я ведь только облачко полное огня (Бальмонт)

Я - Гамлет. Холодеет кровь... (Блок)

(Интересным образом - с поправкой на время - эта черта претворилась в истерической поэзии Александра Галича, присвоившего себе в своих сти-хах право говорить от имени человека, репрессированного в сталинских лагерях ("Облака" и подобное), хотя, сам, как известно, никогда ни в тюрь-ме, ни в лагере не сидел.)

Плавающая идентичность и производная от нее демонстративная театраль-ность в истерической поэтике русского символизма сыграли не последнюю роль в том радикальном обновлении репертуара стихотворных размеров и строфических форм, которые претерпела русская поэзия именно в этот пе-риод. Блок разработал и культивировал дольники, тактовики и верлибры, Вячеслав Иванов - логаэды, а Бальмонт и Северянин - изысканные "де-иксоманические" сверхдлинные размеры с цезурными наращениями (под-робнее см. [Гаспаров 1984]). Северянин осваивал и применял сложней-шие строфические формы. Брюсов создал целую коллекцию из собствен-ных стихов, написанных изысканными и причудливыми размерами. Таким образом, на этом этапе развития русской поэзии демонстративность, за ко-торую истериков так презирают характерологи, сыграла едва ли не решаю-щую позитивную роль.

91

МИРРА ЛОХВИЦКАЯ

Поэзия Мирры Лохвицкой представляет собой вполне ортодоксальный ис-терический дискурс с той лишь оговоркой, что первые ее стихи были на-писаны в конце 1880-х годов, когда ей было 20 лет, и именно ее стихи по-влияли на дальнейшее развитие истерического дискурса в поэзии русского "серебряного века" (в частности, на Бальмонта и Северянина).

О том, какую большую роль играет цвет в стихах Лохвицкой, можно было составить представление из примеров, приведенных выше. Другие два универсальных мотива истерического дискурса - слез (плача и рыданий) и струящегося потока воды - также представлены у нее весьма широко. Приведем эти примеры для закрепления своеобразного морфологического тестирования истерического дискурса:

Я плачу... но это последние слезы; но вдруг притаился шумли-вый ручей; "Ты наша., нет, моя!.." Нет! Слезы умиленья; И соло-вей все плакал у окна; И под журчание струи, Я в косы длинные свои Вплетала незабудки; Ни слезы, Ни рыданья Не изменили мне; Взметая вверх клубы алмазной пыли, Струи фонтанов пла-менные били; Я плакала... Веселья каждый звук; Теснится грудь... и плачу я; Плакать не стану в бесплодном мученье; Ах, не плачьте! Не надо мне вздохов и слез; Вечер настал, притаи-лись ручьи; Один фонтан поет, журчит - И бьет струей неуго-монной.

У Лохвицкой чрезвычайно разработана мифология соответствий между природными и сексуальными событиями, где весна - пора любви, ветер - дыхание возлюбленного, гроза - порыв страсти, дождь - кульминация любовного акта. Однако особенность лирики Мирры в том, что ее героиня относится ко всему происходящему не так гипертимически энтузиастично, как Северянин, но амбивалентно, с опаской и некоторой долей горечи. С одной стороны,

Дождя дождалася природа; Леса шумят: "гроза идет!" -

и вроде бы все хорошо, но, с другой стороны, героиня прячется от грозы:

Защитой каменного свода Манит меня прохладный грот.

Лирическая героиня стихов Лохвицкой явно боится потери девственности.

Вхожу... темно и душно стало... Вот звучно грянул первый гром...

92

Его раскатам я внимала, Томясь в убежище своем.

Соблазн велик -

То не грозы ли обаянье Так взволновать меня могло?.. Вдруг чье-то жарко дыханье Мне грудь и плечи обожгло...

Далее, очевидно, произошла какая-то сильная травма, потому что в следую-щих строках говорится:

За миг блаженства - век страданья!..

<...>

Ужели первою грозою

Вся жизнь изломана моя?!

Интересно, что, как бы энергично ни изображала Мирра Лохвицкая пыл-кую страсть в других своих стихотворениях, внимательное чтение приво-дит к выводу, что воспевает она не любовь, а уклонение от любви, которое оценивается как нечто спасительное. Вот, например, текст, озаглавленный "Пень торжествующей любви":

Мы вместе наконец!.. Мы счастливы, как боги!..

Нам хорошо вдвоем! И если нас гроза застигнет по дороге, Меня накроешь ты под ветром и дождем

Своим плащом!

И если резвый ключ или поток мятежный Мы встретим на пути, - ты на руках своих возьмешь с любовью нежной Чрез волны бурные меня перенести, -

Меня спасти!

В сущности, героиня призывает своего возлюбленного не к любви, а к спа-сению от любви - грозы, ветра, дождя, волны, - призывает его накрыть ее плащом. Может быть, идея "за миг блаженства - век страданья" озна-чает возможность забеременеть и героиня призывает возлюбленного всего лишь к "здоровому сексу" ("Меня накроешь ты под ветром и дождем / Сво-им плащом")?

Так или иначе, истерический дискурс Мирры Лохвицкой в целом прежде всего сублимирует (а это один из классических истерических способов вытеснения - перенесения симптома снизу вверх [Брилл 1996]), по-ви-димому, травму потери девственности. Вероятно, именно поэтому в поэти-

93

ческом мире поэтессы главным символом является цветок (как, впрочем, и в целом в истерическом дискурсе, поскольку цвет прежде всего принадле-жит именно цветку). Цветы присутствуют почти во всех стихотворениях Мирры, поэтому мы даже не будем приводить примеры. Рассмотрим лишь те случаи, когда ситуация дефлорации воспроизводится почти нарративно. В этом смысле представляет интерес стихотворение "Среди цветов", прак-тически повторяющее сюжет знаменитой песенки вагантов "Я скромной девушкой была". Мы имеем в виду строки

Пошла я как-то на лужок Flores adunare. И захотел меня дружок Ibi deflorare.

У Мирры читаем:

Вчера гуляя у ручья, Я думала: вся жизнь моя - Лишь шалости да шутки, И, под журчание струи, Я в косы длинные свои Вплетала незабудки.

Потом появляется мужчина, пытающийся эти девственные цветочки со-рвать, но девушка в страхе убегает и после этого не знает, как относиться ко всему произошедшему (то есть в данном случае, к счастью, не произо-шедшему).

В другом стихотворении - "Во сне" имеет место реализация вытесненного желания смерти дефлоратору в качестве мести за содеянное (впрочем, ге-роиня здесь сама выступает в роли соблазнительницы:

Мне снилося, что яблони цвели. Что были мы детьми и, радуясь, как дети, Сбирала их цветы опавшие - с земли. Что было так светло, так весело на свете... Мне снилося, что яблони цвели...

"Смотри наверх, - сказала я, - скорей.

Там бело-розовый бутон раскрылся новый,

Сорви его, достань!" По прихоти моей

Ты влез на дерево, но, спрыгнуть вниз готовый,

Упал на груду сучьев и камней.

И умер ты...

В этом стихотворении, как это и положено во фрейдистском сне, происхо-дит совмещение, и цветок, олицетворяющий невинность, приобретает фал-

94

лические очертания (бело-розовый бутон). Эта ассоциация находит под-тверждение в другом тексте, где этот символ приобретает уже зловещие размеры:

Там, где музыка, слышится шум тростника, И под солнцем роскошного края Распускается венчик гиганта-цветка, Всею радугой красок играя.

Почему истерическая душа так болезненно переживает потерю девствен-ности, почему так трепетно она относится к неприкосновенности и целост-ности своего тела, так одновременно хочет и не хочет любви? Ответ кроет-ся в нарциссических истоках истерии. Потому что само тело нарцисса-ис-терика - это цветок, обращенный любовью к самому себе или, по крайней мере, к объекту, подобному себе, то есть к гомосексуальному объекту. По-этому потеря девственности, целостности тела для истерического сознания равнозначна утрате идентичности, некой невосполнимой порче, после ко-торой девушку ожидает только смерть, ведь у сорванного цветка нет ника-ких шансов выжить.

В дальнейшем тягостное переживание потери девственности, несмотря на многочисленные сексуальные стихотворные манифесты вроде знаменито-го "Я жажду знойных наслаждений", действительно переходит у Мирры Лохвицкой во влечение к смерти, которая воспринимается как единствен-ная возможность символической репродукции девственного состояния:

Я хочу умереть молодой, Не любя, не грустя ни о ком; Золотой закатиться звездой, Облететь неувядшим цветком.

Через несколько лет после написания этого стихотворения, в 1905 году, в возрасте 36 лет Мирра Лохвицкая действительно умирает.

СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК РУССКОЙ ПОЭЗИИ КАК ПАРАДИГМА ИСТЕРИЧЕСКОГО ДИСКУРСА

Проанализировав истерический дискурс Северянина и Лохвицкой, мы на-метили крайние точки расцвета русского истерического дискурса. Уже ранние Ахматова и Мандельштам дают совсем иную поэтику. У Ахматовой она вовсе не связана с истерическим дискурсом: нарочито неловкие жесты вроде знаменитого "Я на правую руку надела / Перчатку с левой руки", противопоставленные красивым позам русских поэтов-истериков, нарочи-то антиистерическая работа с серым цветом (ср. классическое негативное

95

отношение к серому у Северянина - "Как жизнь без роз сера") и внешне блеклым аффектом - "Сероглазый король": "Дочку мою я сейчас разбужу, / В серые глазки ее погляжу"; нарочито анитиистерическая этиология по-эзии - "Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда, / Как желтый одуванчик у забора, / Как лопухи и лебеда" (ср. культ цветов в истерическом дискурсе). Никаких рыданий, никаких истерик в русской по-эзии больше не будет (вплоть до "новой волны" 1969-х годов - "нео"-истериков Евтушенко и Ахмадулиной). Отныне в русской поэзии не будут больше воспевать весну, радости любви, лить слезы, переливаться всеми цветами радуги и картинно призывать смерть. Великая русская поэзия "железного" века носит либо "остропсихотический" (как у обэриутов), либо "шизоидно-шизофренический" характер (как у великой четверки рус-ских поэтов середины века).

Поэзию классического XIX века определял дискурс Пушкина, Лермонтова и Некрасова (Тютчева читали избранные, Фет был полупризнан - эти два поэта повлияли на серебряный век в наибольшей степени). И хотя у Не-красова мы встретим достаточное количество истерических рыданий и сто-нов как интимного, так и по преимуществу социального характера - над несчастной долей русского народа - "Выдь на Волгу - чей стон раздается / Над великою русской рекой?") - творчество этого замечательного рус-ского поэта, конечно, в целом не укладывается в рамки истерического дис-курса, поскольку он вписывается в парадигму так называемого реалисти-ческого (=постнатуралистического) дискурса классической русской лите-ратуры, для которой прежде всего был характерен этический пафос по-учения, заданный поздним Гоголем и так или иначе реализованный Львом Толстым, Достоевским, Салтыковым-Щедриным и Чернышевским. Литерату-ра серебряного века характеризуется прежде всего вытеснением этичес-кого начала и преобладанием эстетического, в чем и состоит одна из опре-деляющих особенностей истерического дискурса - этическое ему в выс-шей степени чуждо. Этическое вообще всячески высмеивается в литерату-ре серебряного века. Даже такой, казалось бы, реалист, как Чехов, высмеи-вает главные ценности прошедшего столетия - фигуру учителя, например ("Человек в футляре") (и в этом смысле Чехов стоит в одном ряду с симво-листом Федором Сологубом, изобразившим сумасшедшего учителя Передо-нова в "Мелком бесе"), или пресловутого маленького человека - "Смерть чиновника", "Толстый и тонкий". Для Чехова генерал Брызжалов и тайный советник Толстый - гораздо более приемлемые фигуры, чем Червяков и Тонкий, потому что он смотрит на них не с этической точки зрения уходя-щего века, а с эстетической точки зрения новой парадигмы (как сам он сказал - и обычно эту фразу повторяют, не понимая ее смысла, - "в че-ловеке все должно быть прекрасно"), а с этой точки зрения генерал и тай-

96

ный советник гораздо более привлекательны, чем пресмыкающиеся перед ними маленькие люди.

Серебряный век и, прежде всего, традиция русского символизма породили много ярких и различных фигур, но если говорить о поэзии, то практичес-ки все они "тестируются" как истерический дискурс. Бальмонт причудливо расцвечен, женственен, склонен всплакнуть и поговорить о смерти. У Анд-рея Белого в сборнике "Золото в лазури", как и следует из его названия, все раскрашено в золотой и голубой цвета, а в следующем сборнике "Пе-пел" преобладают рыдания. Брюсов многоцветен, культурно многолик и тоже не прочь пустить слезу. Даже вспоминая Блока, творчество которого, конечно, выходит за рамки истерического дискурса, мы не можем не вспомнить "В соседнем доме окна жолты", "Ты в синий плащ печально за-вернулась", "Опять, как в годы золотые", "Я не предал белое знамя", "По городу бегал черный человек", "Это ветер с красным флагом / Разыгрался впереди" или же "Причастный тайнам плакал ребенок", "У пьяного по-эта - слезы, У пьяной проститутки - смех", "О бедная моя жена. / 0 чем ты горько плачешь?", "Плачь, сердце, плачь".

Почему именно истерический дискурс стал универсальным культурным ко-дом русской поэзии начала XX века? Обратимся к книге И. П. Смирнова, ко-торый придерживается той же точки зрения, назвав главу, посвященную началу XX века, "Символизм, или Истерия". Основную черту символическо-го истеризма И. П. Смирнов видит в идее "панкогерентности" мира, где "все сопряжено со всем" [Смирнов 1994: 140]. Причина этого в том, что истерический субъект, вырастая на нарциссической почве, изначально би-сексуален, и поэтому главная проблема истерика - в неопределенности объекта [Там же: 163] . Это соответствует тому, что мы писали выше о плавающей идентичности истерика. В целом на метафизическом уровне И. П. Смирнов пишет много точного об интересующей нас эпохе. Но все же остается открытым вопрос: почему именно истерическое?

Для ответа на этот вопрос поставим его иначе. Что именно вытеснила ис-терическая поэтика серебряного века? Ведь истерическая реакция пред-назначена для вытеснения некой психической травмы, как утверждал Фрейд еще в конце XIX века. (Кстати, неслучайно, что открытие психоген-ной этиологии истерии падает именно на этот период, то есть на начало XX века; И. П. Смирнов в своей книге идет еще дальше, называя сам психо-анализ Фрейда истерическим явлением.) Что принес с собой нового XX век, почему нужно было что-то вытеснять? По нашему мнению, наиболее ярких парадигматических открытия, символизирующих начало XX века как со-вершенно новой, травмирующе новой эпохи, было три: кинематограф, психоанализ и теория относительности (подробно см. [Руднев 1988]). Что объединяло эти три на первый взгляд столь непохожие открытия? Основ-

97

ной особенностью кино было то, что оно очень напоминало реальность (в отличие от театра), но при этом не обладало фундаментальными признака-ми реальности, кинематографическое "здесь" оказывалось на самом деле "там" (что очень точно показал Томас Манн в "Волшебной горе", описывая киносеанс). Итак, кино показало зыбкость границы между реальностью и фантазмом. Психоанализ поразил и шокировал публику тем, что за вне-шними психическими проявлениями показал глубинные, расценивающиеся публикой как неприличные, бессознательные проявления. Психоанализ сделал зыбкими границы между нормой и патологией, между внешним и внутренним, тайным и явленным. Теория относительности доказала конеч-ность распространения светового сигнала и тем самым отвергла ньютонов-ский постулат о незыблемости границы между временем и пространством.

Рождение этого совершенно нового мира, по-видимому, было довольно трудно принять. Любое рождение сопровождается травмой. Когда ребенок рождается на свет, это сопровождается криком и плачем, то есть в широ-ком смысле истерической реакцией вытеснения того страшного, что ему пришлось пережить. Ранк считал, что конверсионная истерия является не-посредственным следствием травмы рождения, во многом следующий за Ранком Гроф в своей перинатальной картографии расположил истеричес-кий невроз во второй и третьей матрицах [Гроф 1992: 203].

По нашему мнению, истерический дискурс начала XX века был реакцией вытеснения предшествующего литературного дискурса, который не мог бы выжить в изменившихся условиях. Этическое начало, писатель "как влас-титель дум" - все это было хорошо в стабильном XIX веке. Теперь такая позиция стала неадекватной. Поэтому истерический дискурс либо вообще забыл о господствовавшей в XIX веке поэтике, либо осмеял ее, либо взял из нее только то, что подходило к новым условиям, либо переписал ее так, чтобы она подходила под новые условия. Это истерическое "покрывающее воспоминание" забыло о том, что Гоголь помимо "Мертвых душ" написал "Выбранные места из переписки с друзьями", что Достоевский не только говорил о красоте, спасающей мир, но написал "Записки из мертвого дома" и так далее.

Здесь мы можем высказать соображение о том, почему сама истерия актуа-лизировалась на границе столетий. Потому же, почему в это же время стал популярным истерический дискурс - ее "целью" было облегчение вытес-нения тяжести перехода от одного типа культурной ментальности, связан-ной с "гемютным" XIX веком, к страшному и непредсказуемому постньюто-нианскому XX веку.

Непосредственным проявлением символической эстетизации XIX века ста-ла советская авангардная поэтика ОПОЯЗа (кстати, берущая свое начало от

98

филологических трудов поэтов-символистов Андрея Белого, Валерия Брю-сова и Вячеслава Иванова) и отталкивавшихся от него Бахтина и Выготс-кого, полностью деидеологизировавшая, "деморализовавшая" русскую ли-тературу, превратившая ее наконец в искусство для искусства и тем самым истерически вытеснившая солидное академическое литературоведение конца XIX века.

ИСТЕРИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПРОЗЕ: ИВАН БУНИН

В свете всего сказанного переходное положение, которое занимает проза Бунина между классическим русским дискурсом XIX века и модернистской прозой XX века, достаточно последовательно объясняет уникальность этого художественного явления, которое, с одной стороны, вроде бы тесно связа-но с традициями "реализма", но, с другой, безусловно порывает с ними. Этот разрыв, так же как и случае с Чеховым, осуществляется в режиме эти-ческое vs эстетическое. Нравственное чувство вины тургеневского героя (парадигмальный вопрос - кто виноват?) и нацеленность автора на эти-ческий императив (что делать?) у Бунина сменяются совершенно иными ценностями, прежде всего внеэтическим осмыслением любви и смерти в духе символистской эстетики. Главной интенцией автора при этом являет-ся не намерение "наставлять", а продемонстрировать красоту и неповтори-мость человеческого мира во всех его проявлениях.

Инвариантная схема эротического дискурса Бунина заключается в том, что его герои в буквальном смысле погибают от любви, они не могут перенес-ти ее тяжести, потому что больше никакой доминанты у них в сознании нет - ни идеи власти, ни интеллектуальных устремлений, ни инстинкта продолжения рода, ни сангвинического приятия бытия во всех его проти-воречиях.

Герой классической русской прозы также был ориентирован на неудачу в любовном деле, но тургеневская модель, модель русского человека на rendez-vous, совершенно не похожа на бунинскую. В тургеневской модели герой пасует перед любовью как экзистенциальным испытанием, не выдер-живая этого испытания по причине ли своей слабости (как Рудин или Га-гин) или, наоборот, по причине экзистенциальной переоценки своей лич-ности (как Базаров). У Бунина ни о каком экзистенциальном, духовном опыте не идет речи. Герой не выдерживает испытания любовью буквально на психо-физиологическом уровне - все, что происходит с ним, так невы-носимо, что он либо кончает с собой, как герой "Митиной любви", либо за-стреливает свою возлюбленную ("Легкое дыхание", "Дело корнета Елаги-

99

на"), либо жизнь его полностью идет под откос, он ощущает ее как "поги-бель" ("Натали"), либо, не будучи в силах пережить смерть возлюбленной, перестает жить полноценной жизнью, кататонизируется и затем умирает ("Грамматика любви"). Происходит это потому, что бунинский человек полностью поглощается эротическим, больше ничего и не для чего у него не остается. Как пишет повествователь в рассказе "Дело корнета Елагина", "это натуры с резко выраженным и неутоленным и неудовлетворенным полом, который и не может быть утолен".

Бунинская проза отвечает всем формальным критериям истерического дискурса, а также вводит новые критерии. Рассмотрим под этим углом зре-ния несколько ключевых бунинских произведений. В экспозиции рассказа "Митина любовь" возлюбленная героя гимназистка и будущая актриса Катя дана как тяжелая истерическая личность. Она театральна и лицемерна - о ней говорится, что некто Егоров предлагал лепить ее голую "в виде какой-то умирающей морской волны и она, конечно, страшно польщена такой че-стью", она "с деланной обольстительностью заглядывает в глаза", подчер-кивается "манерное чтение" стихов, "с пошлой певучестью, фальшью и глупостью в каждом звуке"; о матери Кати говорится, что это "всегда нару-мяненная дама с малиновыми волосами"; Катя произносит "чьи-то чужие, театральные слова", избитые и вздорные, но тут же замечается, что эти слова при всей их вздорности и избитости "тоже касались чего-то мучи-тельно неразрешимого".

Перед разлукой, когда Митя уезжает в деревню, Катя вместо демонстратив-ных реакций проявляет более непосредственные истерические в узком смысле реакции. Она начинает плакать: "Раз Катя даже заплакала, - а она никогда не плакала, - и эти слезы вдруг сделали ее страшно родною ему". Заметим, что у Бунина практически всегда соблюдается принцип дополни-тельности между проявлением в его дискурсе "истерического характера", "истерического панцыря", если воспользоваться терминологией райховско-го характер-анализа [Райх 1999], и истерической реакцией, "истерическо-го невроза", причем второе, будучи болезненным для субъекта, нередко приводит его к смерти - "истерической смерти" (термин Анджея Якубика [Якубик 1982], подробнее см. ниже). На формально-дискурсивном уровне истерическое у Бунина как проявление статического характера выражает-ся при помощи "зрительных" ассоциаций - театральная поза, красочное, порой тоже театральное описание природной "ситуации" (см. ниже), соб-ственно же истерия выражается как нечто динамическое при помощи слу-ховых ассоциаций - плач, рыдание, "большой истерический припадок", прежде всего передаваемый при помощи метафор грома, шума дождя и т.п. Ср. " в садах хрипло орала к дождю и к вечеру ворона" и "небо, кое-где подмазанное бледной синевой дождевых облаков".

100

В тот момент, когда герой приезжает в деревню, дается почти целая стра-ница цветового описания природы: "...а в окне уже до голубизны бледный весенний снег и крупные белые облака в синеве <...> жнивья были дики и рыжи, а там, где пахали, - уже пахали под овес, - маслянисто, с перво-бытной мощью чернели взметы. <...> по глубокой прошлогодней листве, местами совсем сухой, палевой, местами мокрой, коричневой, <...> вырыва-лись прямо из-под ног лошади смугло-золотые вальдшнепы".

Далее дается аудиальный образ грозы в виде страшного дьявольского эро-тизированного истерического припадка, как бы спроецированного из ду-шевного состояния в природное:

И вдруг опять раздался гулкий <...> вой, где-то близко, в верхуш-ках аллеи, затрещало, зашумело - и дьявол бесшумно пронесся куда-то в другое место сада. Там он сначала залаял, потом стал жалобно, моляще, как ребенок, ныть, плакать, хлопать крыльями и клекотать с мучительным наслаждением, стал повизгивать, зака-тываться таким ерническим смехом, точно его щекотали и пыта-ли <...> но дьявол вдруг сорвался, захлебнулся и, прорезав тем-ный сад предсмертно истомным воплем, точно сквозь землю про-валился.

Примерно подобным же образом, как некий страшный истероподобный припадок изображен "приступ смерти" в рассказе "Господин из Сан-Фран-циско" - аналогия между сексуальностью и смертью дана не столько в духе позднего фрейдовского учения об эросе и танатосе, сколько с отсыл-кой к позднему Толстому ("Крейцерова соната", "Дьявол"), последователем которого одно время был Бунин.

Он рванулся вперед, хотел глотнуть воздуха - и дико захрапел; нижняя челюсть его отпала, осветив весь рот золотых пломб, голова завалилась на плечо и замоталась, грудь рубашки выпятилась коробом - и все тело, из-виваясь, задирая ковер каблуками, поползло на пол, отчаянно борясь с кем-то.

Но весна сменяется летом, и со всей щедростью, на какую способен истери-ческий дискурс, дается эта цветовая динамика:

Стали распахивать, превращать в черный бархат жнивья, зазеле-нели полевые межи, сочнее стала мурава на дворе и ярче засине-ло небо, быстро стал одеваться сад свежей, мягкой даже на вид зеленью, залиловели и запахли серые кисти сирени, и уже появи-лось множество черных, металлически блестящих синевой круп-ных мух на ее темно-зеленой глянцевитой листве.

Далее в рассказе появляется староста, предлагающий Мите, чтобы он удов-летворил свою сексуальную энергию, деревенскую девку Аленку. Портрет

101

Аленки дается примерно так же, как портрет средневековой ирландской красавицы из саги (см. выше):

она была в хорошенькой (белой с красными крапинками) ситце-вой кофте, подпоясанной черным лакированным поясом, в такой же юбке, в розовом шелковом платочке, в красных шерстяных чулках и черных мягких чунях

(налицо тот же самый "эротический триколор", который был рассмотрен выше).

В эротической сцене с Аленкой мы видим характерную для Бунина фило-софию истерической неудовлетворенности человека элементарной сексу-альной разрядкой, его поиск (заранее обреченный на неудачу) гармонии между телесным и душевным и трагическое переживание отсутствия этой гармонии.

Получив письмо Кати, сообщающей, что она уехала с другим человеком, Митя вначале, "бешено стискивая зубы, захлебывался от рыданий", а потом впал в "летаргическое оцепенение" (налицо истерическая пропорция меж-ду двигательной бурей и оцепенением, о которой писалось выше). Проти-воречие между двумя противоположными аффектами снимается самоубий-ством Мити в финале рассказа.

Вопрос об истерическом самоубийстве и "истерической смерти" также чрезвычайно интересен. Традиционная психиатрия, последовательно отно-сясь к истерикам плохо, не делает исключения и в данном случае. Истери-ку вменяется, что он совершает демонстративные попытки самоубийства, представляющиеся чем-то позорным, подобно истерической псевдологии, неискренности и неразличению фантазии и реальности. Если даже истерик действительно умирает, то тогда говорят, что это у него получилось слу-чайно, и поэтому к "истерической смерти" надо относиться как к такому же жульничеству, как и к заведомо рассчитанному на публику "театраль-ному" суициду.

Еще задолго до леворадикальной антипсихиатрии 1960-1970-х годов Фрейд в статье 1917 года "Скорбь и меланхолия" показал, что любое само-убийство представляет собой послание от самоубийцы к тем (или к тому), кто остался жить [Фрейд 1994b].Таким образом, истерическое самоубий-ство или спровоцированное убийство, как в рассматриваемом ниже расска-зе Бунина "Дело корнета Елагина", есть такой же истерический симптом, как астазия-абазия или мутизм. Истерическая смерть - последнее и самое главное завещание истерика. Прочтение этого завещания побуждает обра-титься к жизни его автора и попытаться прочесть те послания, которые он оставлял до этого.

102

Рассказ "Дело корнета Елагина", посвященный анализу убийства актрисы Марии Сосновской ее любовником Александром Елагиным, представляет собой некую философскую энциклопедию истерии, истерическую филосо-фию смерти и времени. Как кажется, противопоставление жизни и смерти в истерическом ключе является заострением "истерической пропорции", о которой мы говорили. Противопоставление между динамикой и статикой, фугой и кататонией, между рыданием и хохотом, красноречием и мутиз-мом в конце концов упирается в главное противоречие в человеческом существовании - между жизнью и смертью. Сняв это противоречие в добровольном уходе из жизни, истерик снимает тем самым и все другие, которые постепенно все более раскачивали его жизнь, как маятник. Про-явления истерической пропорции ясно видны в рассказе, о котором идет речь. Например:

После того, как он пришел ко мне с признанием в убийстве Со-сновской, он то страстно плакал, то едко и буйно смеялся [о Ела-гине].

Я хочу кричать, петь, декламировать, плакать, полюбить и уме-реть [Сосновская о себе].

Если можно говорить об особенности истерического влечения к смерти, то оно хорошо видно из следующей цитаты:

- Я изберу себе прекрасную смерть. Я найму маленькую комна-ту, велю обить ее траурной материей. Музыка должна играть за стеной, а я лягу в скромном белом платье и окружу себя бесчис-ленными цветами, запах которых и убьет меня. О, как это будет дивно!

(Ср. "Схороните меня среди лилий и роз" Мирры Лохвицкой.)

Здесь самое главное в том, что благодаря своей богатой способности к фантазированию истерический человек видит свою смерть и сам на ней присутствует, поэтому-то для него важно, как все будет обставлено, каки-ми будут цветы, какого цвета стены комнаты. Но что это означает, что ис-терик видит свою смерть и хорошо представляет ее мизансцену?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно обратиться к истерической филосо-фии времени. В разбираемом рассказе (как и в знаменитой новелле "Лег-кое дыхание", также посвященной убийству женщины любовником) время повествования нелинейно; сначала говорится о том, как Елагин признается товарищам в убийстве актрисы, а после этого перипетии их связи развора-чиваются в рассказе повествователя, от эпизода к эпизоду, без соблюдения хронологической последовательности. Имеет ли отношение такая антихро-нологическая идеология к фундаментальным особенностями истерическо-го дискурса, учитывая тот факт, что сложные композиционные построения,

103

нарушающие примитивную хронологию, встречаются в произведениях, за-ведомо не относящихся к истерическому дискурсу, таких, например, как "Тристрам Шенди" Стерна, "Герой нашего времени" Лермонтова, "В чаще" Акутагавы, "Шум и ярость" Фолкнера, "Школа для дураков" Соколова? Нам кажется, что имеет. В чем особенность отношения истерического человека к прошлому? В том, что травматическая часть прошлого вытесняется и на его месте появляется симптом. Наличие этой части прошлого отрицается и заменяется другой частью, выдуманной или преувеличенной. Так, напри-мер, в истерическом (в широком социальном смысле) ностальгическом со-знании людей, живущих в Восточной Европе и неудовлетворенных жизнью при капитализме, появляется тоска по брежневским временам, при этом все неприятные, травматические стороны жизни при социализме вытесня-ются, а вместо этого в качестве покрывающего воспоминания возникают идеи стабильности, уютности, безопасности и т.д. житья при социализме (подробно см. [Салецл 1999, Руднев 2000а]). То есть мы хотим сказать, что время для истерика прежде всего неоднородно: есть хорошие части времени, а есть неприятные. Неприятные можно вытеснять, как бы выре-зать ножницами, а приятные, наоборот, растянуть. Точно так же если вре-менем можно манипулировать в принципе, то можно менять местами вре-менные отрезки и выстраивать бесконечное количество временных кон-стелляций. Можно менять несколько биографий, каждый раз начиная жизнь с чистого листа, можно переправлять биографию в соответствии с господствующей в данный момент эмоциональной идеологией.

В рассказе "Легкое дыхание" именно такой аспект отношения ко времени демонстрирует главная "теневая" героиня рассказа, классная дама, которая приходит на могилу Оли Мещерской, "девушка за тридцать лет, давно жи-вущая какой-нибудь выдумкой, заменяющей ее действительную жизнь. Сперва такой выдумкой был ее брат, бедный и ничем не замечательный прапорщик, - она связала всю душу с ним, с его будущностью, которая по-чему-то представлялась ей блестящей <...> Затем, когда его убили под Мукденом, она убеждала себя, что она, к великому будто бы ее счастию, не такова, как прочие, что красоту и женственность ей заменяют ум и высшие интересы" и т.д.

Такое отношение к биографическому материалу характерно не только для фантазера Хлестакова или барона Мюнхаузена. Именно такое отношение к биографии было характерно практически для всех деятелей русского символизма, именно в этом смысл феномена символистского жизнестрои-тельства.

Есть еще один аспект у истерической философии времени и смерти заклю-чается в том, что истерическое сознание в принципе диалогично, истери-ческое высказывание не существует вне реакции Другого, поэтому для ис-терического сознания не существует "одинокого" объективного времени

104

без свидетелей и соучастников. Собственная смерть разыгрывается исте-риком как спектакль (наиболее известный спектакль такого рода - это, конечно, смерть Нерона), потому что любое событие теряет смысл, если в нем не участвуют другие люди, зрители и партнеры по спектаклю. В этом смысле постоянно забегающее вперед и оборачивающееся назад время ис-терического сознания хорошо видит восторженные лица потомков и слы-шит их аплодисменты, поэтому смерть для истерика не является заключи-тельным аккордом жизни - она является лишь, может быть, самым ярким, красочным аккордом.

Чем же отличается шизоидное и шизофреническое нелинейное время от истерического? Истерическое время надстраивается над привычным для нормального человека хронологическим временем. Во всяком случае, исте-рик понимает, хотя, может быть, плохо чувствует, что такое хронологичес-кая последовательность событий. При шизофрении временные связи ра-зорваны, и шизофреническое время никак вообще не соотнесено с хроно-логией. Герой "Школы для дураков" Соколова говорит, что "череда дней" (то есть нормальная хронологическая последовательность) не имеет ника-кого отношения к подлинному положению вещей и является какой-то "по-этической чепухой". "В сознании больного, - пишет по этому поводу Ан-тон Кемпинский, - появляются различные, не связанные между собой фрагменты из его прошлого, иногда отдаленного (например, из периода раннего детства), они смешиваются с фрагментами совсем недавними, а также с фрагментами, относящимися к более близкому или далекому буду-щему" [Кемпинский 1998: 221]. В шизотимном дискурсе, таком как "В чаще" Акутагавы или в новеллах Борхеса, шизофреническая установка на отрицание реальности как бы интеллектуализируется и невротизируется. И если установка шизофреника по отношению ко времени полностью под-чинена прихоти индивидуального сознания, а невротическое время исте-рика направлено на то, чтобы вытеснить и заместить травматический опыт, то шизотимное время прежде всего эпистемично, оно ставит вопрос об ис-тинности события, вопрос, который решается при помощи введения парал-лельных временных потоков, разыгрывающих тот же самый эпизод с дру-гой точки зрения, иерархии свидетелей события или жесткой перестанов-ки эпизодов (как в "Герое нашего времени"). (Подробно см. также нашу статью "Феноменология события" [Руднев 1993].)

ИСТЕРИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XIX ВЕКА

Еще в конце 20-х годов В. М. Жирмунский в монографии "Байрон и Пуш-кин" отметил одну особенность южных поэм Пушкина, которая состояла в том, что для описания ее главного героя характерна фигура оцепенения

105

[Жирмунский 1978: 120-122]. Особенно ярко эта поза оцепенения про-является при описании Гирея в бою в финале поэмы "Бахчисарайский фонтан":

Он часто в сечах роковых Подъемлет саблю, и с размаха Недвижным остается вдруг, Глядит с безумием вокруг Бледнеет, будто полный страха, И что-то шепчет, и порой Горючи слезы льет рекой.

Безусловно, здесь Пушкин изображает истерическое оцепение, цель кото-рого - вытеснение горестного воспоминания о Марии. Учитывая же то, что в поэме чрезвычайно много контекстов, связанных со слезами и пла-чем -

Взор нежный, слез упрек немой... Замену слез и частых бед... Ее унынье слезы, стоны... Там дева слезы проливает... И, слез являя свежий след... И сонный слезы проливал... Какие слезы и моленья... И каплет хладными слезами... Так плачет мать во дни печали

не говоря уже том, что -

И мрачный памятник оне Фонтаном слез именовали -

ясно, что перед нами некая разновидность истерического дискурса.

Примерно ту же самую поэтику видим в "Кавказском пленнике". Оцепене-ние и мутизм:

И долго, долго перед ним Она, задумчива, сидела; Как бы участием немым Утешить пленника хотела; Уста невольно каждый час С начатой речью открывались; Она вздыхала, и не раз Слезами очи наполнялись.

Далее слезы и стоны:

106

Невнятный стон в устах раздался... Снедая слезы в тишине... Об нем в унынье слезы лью... Воспоминанья, грусть и слезы... Раскрыв уста, без слез рыдая... Умолкла. Слезы и стенанья... Не плачь: и я гоним судьбою... Слеза невольная скатилась... И слышен отдаленный стон...

В чем историко-литературный смысл южных поэм Пушкина? Ясно, что в освоении европейского романтизма байроновского типа, в переходе к но-вой художественной системе. Напомним, что Пушкину в период создания южных поэм было 22-24 года и до этого он написал лишь сделанную в духе XVIII века поэму "Руслан и Людмила". Истерический дискурс, изобра-жающий вытеснение, становится сам фактом вытеснения одной поэтики другой.

Эволюция Пушкина шла чрезвычайно быстро. Уже к концу 1820-х годов он преодолевает романтическую поэтику и систему ценностей и начинает ос-ваивать новую эстетическую систему. Независимо от того, как ее на-звать - реализмом или поздним романтизмом, - эта система строилась на совершенно новых принципах. На формальном уровне этот этап совпал с переходом Пушкина к прозе. На функциональном уровне это было освое-нием нелинейности композиции и цитатной техники. Для современников, которые развивались не столь стремительно, были загадкой такие произве-дения Пушкина 1830-х годов, как, например, "Повести Белкина". Белинс-кий пренебрежительно назвал их "побасенками". Адекватно оценить смысл пушкинской прозы смогли лишь формалисты, также работавшие в режиме "поэтики перехода". Б. М. Эйхенбаум в статье ""Болдинские поба-сенки" Пушкина" [Эйхенбаум 1987] отметил в качестве доминанты их ху-дожественного построения примерно то же, что в это же время проанали-зировал Выготский на примере "Легкого дыхания" Бунина [Выготский 1969], - нелинейность композиции, отсутствие идеи следования хроноло-гическому порядку. Второй особенностью, которую отметил Эйхенбаум, было то, что каждая повесть примеривала и высмеивала некий ходульный романтический сюжет, смысл каждой из повестей заключался в неожидан-ности счастливой развязки там, где должен был быть чудовищно трагичес-кий романтический пуант. Итак, повести Белкина, "новые узоры по старой канве", в соответствии с определением самого автора, были поисками но-вой художественной идентичности. В "Барышне-крестьянке" этот прием обнажается в примеривании героиней чужих нарядов: сначала крестьянки, а потом напудренной и насурмленной провинциальной барышни. Неадек-

107

ватное взаимное отождествление героев (по законам романтического хо-дульного стереотипа герой должен обладать "интересной бледностью", а у него здоровый румянец во всю щеку) носит характер истерической плава-ющей идентичности. Вновь элементы истерического дискурса в плане вы-ражения и содержания являются свидетельством поэтики перехода.

В этом смысле особенностями истерического дискурса обладает и "Евге-ний Онегин", художественная идентичность которого застревает между большой байронической поэмой типа "Паломничества Чайльд Гарольда" и иронической сентименталистской прозой вроде стерновского "Тристрама Шенди". Отсюда приводившие в недоумение современников и имевшие принципиальное значение для пушкинского дискурса лирические отступ-ления, ломающие линейное развитие сюжета. Конечно, сам "Евгений Оне-гин", безусловно, шире, чем истерический дискурс, но в конфликте между Онегиным и Татьяной (ср. также главу "Поэтика навязчивости") изобра-жен типичный конфликт обсессивного невротика и истерички. Шаблонно-школьное восприятие фигуры Татьяны как "русской душою" (то есть, гово-ря на языке психологии, как синтонной сангвинической личности) меша-ет понять художественную функцию этого персонажа, между тем "русскость душою" не мешает героине быть истеричкой. Разве Настасья Фи-липповна Достоевского - не русская душою? В определенном смысле можно сказать, что Д. И. Писарев, глумившийся над Татьяной в статье "Пушкин и Белинский", был, с нашей точки зрения, гораздо более адек-ватным критиком пушкинского романа, чем "Неистовый Виссарион", не в меру умилявшийся над нею.

Истерическое начало в пушкинской Татьяне заключается, в первую оче-редь, в ее плавающей идентичности и примеривании литературных масок.

Ей рано нравились романы; Они ей заменяли все; Она влюблялася в обманы И Ричардсона, и Руссо.

Воображаясь героиней Своих возлюбленных творцов, Клариссой, Юлией, Дельфиной, Татьяна в тишине лесов Одна с опасной книгой бродит...

... и себе присвоя

Чужой восторг, чужую грусть,

В волненье шепчет наизусть

Письмо для милого героя,

Но наш герой, кто б ни был он,

Уж верно был не Грандисон.

108

Только истерической экзальтацией можно объяснить совершенно не реали-стический факт написания русской девушкой-дворянкой любовного письма мужчине в начале 1820-х годов. Именно попустительское нежелание счи-таться с этикетом и полное эгоцентризма нежелание хоть как-то разоб-раться в личностных особенностях человека, которого она полюбила, по-буждают Татьяну к истерическому поступку написания письма, которому предшествует почти истерический припадок:

И вдруг недвижны очи клонит... Дыханье замерло в устах... Я плакать, я рыдать готова!..

Далее Пушкин характерным образом противопоставляет истерическое по-ведение Татьяны расчетливо обсессивному поведению опытной кокетки ("Не говорит она: отложим - / Любви мы цену тем умножим, / Вернее в сети заведем"), то есть такому поведению, к которому привык в Петербур-ге Онегин. Если бы Татьяна повела себя обдуманно, ей удалось бы, может быть, соблазнить Онегина и даже женить его на себе. Но ей как истерич-ке этого не нужно. Недосягаемость эротического объекта для истерика - самая главная стратегическая цель. (Именно такова тактика поведения Настасьи Филипповны, все время переходящей от одного любовника к другому и в последний момент, "из-под венца", сбегающей от одного к другому, провоцируя тем самым собственную "истерическую смерть".) Со-держание письма Татьяны совершенно литературно, оно построено на ро-мантических штампах и по - истерически дихотомично: "Кто ты, мой ан-гел ли хранитель, Или коварный искуситель" (то есть либо Грандисон, либо Ловелас [Лотман 1983: 230] - истерическая пропорция в данном случае касается примеривания масок к Другому как следствие неопреде-ленности собственной идентичности - она не понимает, кто она сама, ка-кой она персонаж, поэтому не может сориентироваться в характере дру-гого). Девушке не приходит в голову, что может быть нечто среднее - просто порядочный человек, хорошо воспитанный, честный. Когда же он оказался именно таким, Татьяна была крайне разочарована - она запла-кала, ее движения автоматизировались ("Как говорится, машинально"), а увидев Онегина в следующий раз, она вообще чуть не упала в обморок. Только когда Онегин уехал, Татьяне пришла в голову первая адекватная мысль - попытаться разобраться, что он за человек. Тогда-то она идет в дом Онегина и читает его книги. Но истеричка в ней все равно побежда-ет. Когда Онегин появляется в Петербурге уже влюбленный в нее, она ему отказывает на том основании, что "она другому отдана" (характерна истерическая цветовая характеристика, которая дается Онегиным, когда он видит преображенную Татьяну, - "Кто там в малиновом берете / С по-слом испанским говорит?"). Характер Татьяны закосневает, застывает. В

109

юности она могла написать помимо всех приличий письмо незнакомому мужчине, теперь же она предает свою любовь в угоду светским условнос-тям. Конечно, дело не в том, что Татьяна считает безнравственным изме-нять мужу, а в том, что для истерической души важно поддерживать ре-жим неосуществления желания [Салецл 1999]. Если бы Онегин пошел на-встречу Татьяне в юности, она бы придумала что-нибудь для того, чтобы сближения не произошло, например решила бы, что он таки - "коварный искуситель" или что-нибудь еще в этом духе.

Мораль этой истории может показаться неожиданной: в литературоведе-нии и поэтике "глянцевое" восприятие Пушкина, слава богу, давно преодо-лено, но этого нельзя сказать о клинической психиатрии, которая, явно иг-норируя факты, продолжает считать Пушкина синтонным сангвиником-циклоидом [Бурно 1996: 15, Волков 2000: 189]. Скорее мы поверим, если нам скажут, что Пушкин был шизофреник. Этот "диагноз", как и любой ха-рактерологический диагноз, обнаруживает лишь культурно-психологичес-кую ангажированность того, кто его ставит. Беспрецедентное разнообра-зие творческих проявлений Пушкина, от углубленной философичности "Маленьких трагедий" и каменноостровского цикла до нарочитой беспред-метности "Графа Нулина", глубокое понимание и проникновение практи-чески в любой тип сознания, что мы и продемонстрировали на примере Та-тьяны, позволяют говорить о сложнейшей конституции и, более того, вооб-ще о неадекватности любых клинических характеристик. Можно сказать с определенностью, какой был характер у Пушкина - это был уникальный характер, свойственный одному Пушкину.

В конце 1830-х годов Пушкин был вытеснен с читательского рынка Влади-миром Бенедиктовым. Русской публике понадобился истерический дис-курс, и он был ей предоставлен со всеми его непременными атрибутами: яркой красочностью:

На землю взирали с лазурного свода; Вы были ль когда-то, зла-тые года; Чаша неба голубая; Неба ясная лазурь; Взвивается люто синеющий пламень; На губках пунцовых улыбка сверкает; Пир мой блещет в черном свете; Багровое солнце склонилось к закату; Рдела пурпуром сраженья; Красной звездочкой блеснула; И чистого поля ковер изумрудный; Одни лазоревые степи; Мла-дые розовые лета, Серых, карих, адски-черных И небесно-голу-бых! За здоровье уст румяных, бледных, алых и багряных; Лег-ких, дымчатых, туманных, Светло-русых, золотых;

слезами, стонами, воплями и хохотом:

Объемлет дол - и слезы потекли / В обитель слез, на яблоко земли; И весь невредимый хохочет утес; Я плакал, грустил, - но

110

в тоске предо мной; Уязвлен боец огромный, / Захрипел и засто-нал; Меня не жжет кровавая слеза; Блестит слеза отрадная в очах, / Нежданная, к устам она скатилась, И дружно со слезою засветилась / Могильная улыбка на устах; Вот неистово хохочет; О, это слезы, скорби слезы, - В слезах купается земля; Безумно ей верит и плачет над ней; Как слезы катились у вас смоляные; Ее ты воплям чутко внемлешь Он бил слезами в водоем; Пронзи-тельно свой извергая стон; И будет рад тогда заплакать он, И с жадностью слезу он проглотит; И под старыми слезами / Прячет новую слезу;

онемением, оцепенением и дрожью:

Там люди, исторгшись из шатких преград, / От ужаса, в общем смятенье, немеют; Ум тускнел, уста немели; Умолк, угас наш выс-пренний певец; Святое молчанье смыкает уста, / Кипучая тайна в груди заперта; И сила высшая мне долго ограждала / Молчанием уста и твердостию грудь; Грудь ставит горою и волосы дыбом; Сурова, угрюма, с нахмуренным ликом, / на мир она смотрим в молчании диком; Дрожа, в припадке вдохновенья;

сублимированной уретральностью:

С прибоями волн и с напором веков. / Волы только лижут могу-чего пяты; С детских лет я полюбил / Пенистую влагу; Забуду ль ваш вольный, стремительный бег, Вы полные силы и полные нег, Разгульные шумные воды; И скорбь высокая его / Исходит звуч-ными волнами; И волны, как страсти, кипучие катит, / Вздымает-ся, бьется, как бешеный конь; Взгляните, как льется, как вьется она - / Красивая, крутая волна; Горы волн шумя крутит - / Бу-дет схватка: он сердит / И река полна порывом; Порою песнь любви родится / И, хлынув в пламенных волнах ... И под холод-ным взором девы Бежит любви горячий ключ;

истерической пропорцией:

И добротой кипела злость; Он хладен, но жар в нем закован при-родный; То угрюм, то бурно весел, я стоял у пышных кресел; Че-рез все пути земные С незапамятной поры В мире ходят две род-ные, но несходные сестры ("Жизнь и смерть"), Днем я выкуплю слезою Злость восторга моего; Он к людям на праздник прихо-дит - угрюм, К гробам их подходит с улыбкой; Сей стих с сле-зою и улыбкой; Земля пирует и хохочет, Тогда как небо слезы льет; Бронзу в неге, мрамор в муках, Ум в аккордах, сердце в зву-ках, Бога в красках, мир в огне, - Жизнь и смерть - на полотне!

111

Для Бенедиктова также характерно истерическое противопоставление оди-нокого гордого поэта толпе, которая ему поклоняется и одновременно (в духе истерической пропорции) его мучит, поскольку не способна оценить всего величия поэта-истерика:

И слез их, слез горячих просит, Но этих слез он не исторг А вот - толпа ему подносит Сей замороженный восторг.

На пир зовут - я не пойду на пир. Шуми, толпа, в рассеянье тревожном, Ничтожествуй, волнообразный мир, И, суетный, кружись при блеске ложном.

(Все цитаты из Бенедиктова даны по изданию [Бенедиктов 1991].) Ср. тот же комплекс толпы у Игоря Северянина:

Пусть индивидума клеймит толпа: Она груба, дика, она - невежда. Не льсти же ей: лесть - счастье для раба, А у тебя - в цари надежда...

Смешон и жалок поэт доступный Толпе презренной и зверски злой, Толпе бездарной, толпе преступной, - Развенчан гений ее хвалой.

Безусловно, Владимир Бенедиктов и с формальной, и с функциональной то-чек зрения может быть назван Северяниным XIX века. Подобно тому как Северянин "закрыл" серебряный век русской поэзии, Бенедиктов закрыл ее золотой век. Знаменитое стихотворение Козьмы Пруткова "Мой портрет", как двуликий Янус, одной стороной смотрит в прошлое, другой - в буду-щее. В нем изображен поэт-истерик, который всегда был и будет нужен публике-толпе, в какие бы амбивалентные отношения он с ней ни вступал. "Мой портрет" Пруткова является своеобразной однотекстовой хрестома-тией поэтического истеризма:

Когда в толпе ты встретишь человека,

Который наг; (прим. Пруткова - Вариант: "На коем фрак" - так или иначе - истерический "демонстратизм", в первом случае даже эксгибиционизм) Чей взор мрачней туманного Казбека,

Неровен шаг (преувеличенный аффект и истерическая изменен-ная походка); Кого власы подняты в беспорядке (волосы, вставшие дыбом).

112

Кто, вопия,

Всегда дрожит в нервическом припадке (истерический при-падок),

Знай: это я! (эгоцентризм) Кого язвят всегда со злостью вечно новой, Из рода в род;

С кого толпа венок его лавровый Безумно рвет;

Кто ни пред кем спины не клонит гибкой, - (истерическая зас-тывшая поза). Знай: это я!..

В моих устах спокойная улыбка, В груди - змея! (истерическая пропорция)

Великий русский лирик Афанасий Фет не имел при жизни такой популяр-ности, как В. Г. Бенедиктов, хотя и на него писал пародии Козьма Прутков. Так или иначе, черты истерического дискурса явственно видны в лиричес-ких стихах Фета, и отсюда ясным становится его роль непосредственного предшественника и учителя символистов - Блока, Бальмонта, Анненского и Северянина.

Это и краски:

Сквозя, березник чуть желтеет .. С румянцем сизым на щеках; Заря сквозит оттенком алым; Лиловым дымом даль поя; Где же лета лучи золотые; В поля! В поля! Там с зелени бугров; На мгно-венье зарделось окошко; Да речку темную под звонко-синим льдом; Как первый золотистый луч / Меж белых гор и сизых туч; Раскрасневшись, шатается ельник; Прочернеет один на поляне; Знаю, что сладкую жизнь пью с этих розовых губ; Но зарница уж теплица ярко / Голубым и зеленым огнем; Уснуло озер; безмол-вен черный лес, / Русалка белая небрежно выплывает; Вот изум-рудный луг, вот желтые пески / Горят в сиянье золотистом;

и слезы (плач, рыдания, крики, стоны):

Не смоет этих строк и жгучая слеза; Тебя не знаю я. Болезнен-ные крики; Напрасные на них застыли слезы; Там миллионы рас-сыпано слез; Росою счастья плачет ночь; Полуночные образы стонут; Оставь и дозволь мне рыдать; Капли застыли младенчес-ких слез; я понял те слезы, я понял те муки; Мы жали друг другу холодные руки / И плакали, плакали мы; И плакать бы хотел - и плакать не умею; Так тихо, будто ночь сама подслушать хочет / Рыдания любви; Я подступающих рыданий / Горячий сдерживал прилив;

113

и ручьи (дождь, волны, фонтаны):

У ручья ль от цветка, от цветка ль от ручья; Ручей, бурля, бежал к ручью; Все сорвать хочет ветер, все смыть хочет ливень ручьями; Фонтан сверкал так горячо; Я слышу плеск живой фонтана; Рад я дождю... От него тучнеет мягкое поле; Серебро и колыханье / Сонного ручья; И сверкает, и плещется ключ; Волн кочующих родник; Под шум ручьев, разбитых об утес; Морская бездна бу-шевал, / Волна кипела за волной; Помнишь тот горячий ключ... Старый ключ прошиб гранит; Я к журчащему сладко ручью; И стали видны содроганья / Струи, бегущей подо льдом (сексуаль-но-эротическая семантика приведенных строк проглядывает даже вне контекстов стихотворений) .

Фет, будучи незаконным сыном, всю жизнь страдал комплексом неполно-ценности и плавающей идентичностью - ср. знаменитое "Я между плачу-щих Шеншин, / И Фет я только меж поющих"). Как известно, Фет ухитрял-ся быть одновременно утонченным лириком и расчетливым помещиком. Истерические черты проглядывают в его тяге к притворству, вранью и иг-ровому отношению к жизни [Руднев 1986], в упоении камергерским мун-диром ("роль высокопоставленной персоны пришлась ему по нраву: стра-дая от тяжелого удушья, он неизменно присутствует на летних дворцовых приемах в шитом золотом камергерском мундире") и в самой смерти ("по-ложили Афанасия Афанасиевича в гроб в его камергерском мундире по его желанию") (ср. об "истерической смерти" в главке о прозе Бунина). В то же время другие воспоминания заставляют скорее вспомнить об обсес-сивном невротике Леонардо да Винчи (см. главу "Поэтика навязчивости"): "Высоко оценив в письме к Фету стихотворение 'Среди звезд', Толстой за-метил: 'Хорошо, что на том же листке, где написано это стихотворение, излиты чувства скорби о том, что керосин стал стоить 12 к.'" [Руднев 1986: 11].

По-видимому, Фет принадлежал к тем конституционально сложным личнос-тям, творчество которых отражает эту необычайно противоречивую слож-ность. К таким же людям относились Л. Н. Толстой, Н. А. Некрасов, Ф. М. До-стоевский, они прокладывали дорогу к художественным достижениям XX века, к невротическому, психотическому и парапсихотическому дискур-су. И хотя элементы истерического дискурса, безусловно, присутствуют и в стихах Некрасова, и в романах Достоевского, их изучение в силу той слож-ности, о которой мы говорим, требует иных методик и особого исследова-тельского поля (так, Достоевский изобразил ярчайшие истерические харак-теры в своих произведениях - Фома Фомич Опискин, Катерина Ивановна Мармеладова, Настасья Филипповна, Ипполит Терентьев, Федор Павлович Карамазов (см. анализ некоторых из них в книге [Леонгард 1989]), но это

114

персонажи, изображенные сложным мозаическим сознанием (о конституци-ональных особенностях личности Достоевского см. [Нейфельд 1994, Фрейд 1994е]). В интересующих нас историко-литературных рамках мож-но лишь еще раз подчеркнуть роль Достоевского в формировании постэти-ческой, панэстетической художественной парадигмы начала XX века, о ко-торой мы говорили выше, - прежде всего имеется в виду подхваченный символистами тезис о том, что красота (а не добро!) спасет мир.

ИСТЕРИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ФОЛЬКЛОРЕ

Как можно было уже видеть, особенно при рассмотрении роли истеричес-кого дискурса в русской поэзии начала XX века, его функция заключается в том, чтобы обеспечить плавность и, главное, безболезненность перехода из одного типа культуры в другой путем вытеснения памяти о предшествую-щем типе культуры (по-видимому, можно сказать, что в этом заключается и роль истерии в узком смысле как механизма, обеспечивающего переход из непереносимого травматического состояния в более терпимое при помощи вытеснения травмирующей ситуации путем ее конвертизации в истеричес-кий симптом).

В жизни традиционального общества огромную роль играют кодифициро-ванные обряды перехода (rites de passage), типологизированные в начале века (в свете изложенного выше, возможно, не случайно, что именно в это время) Арнольдом ван Геннепом. Это обряды, сопровождающие все соци-ально значимые трансформации в жизни человека - "рождение, детство, достижение социальной зрелости, обручение, вступление в брак, беремен-ность, отцовство, приобщение к религиозным сообществам, похороны" [ван Геннеп 1999: 9]. Тексты, сопровождающие эти обряды, представляют собой истерический дискурс. Особенно, конечно, это касается похоронного обряда, важнейшей составляющей которого являются плачи (причитания, причети, заплачки, голошения) по покойному. Смерть - главный переход-ный пункт в жизни человека, и, как мы видели, истерический дискурс тес-но связан с идеей смерти (со-противопоставленной жизни и эросу). Поэто-му естественно, что рыдающая (следуя при этом практически готовому тексту) вдова, мать или дочь (конечно, "голосящие" плакальщицы, делаю-щие ли это по своему родственнику или исполняющие профессиональный долг, естественно, должны были обладать определенным истерическим да-ром) часто подвергает метаописанию свои действия. Например:

Мне и в вешний день кручинушки не высказать, Мне в осеннюю неделюшку не выпомнить Этой злой да все вдовиной обидушки;

115

Мне на вешний лед досадушки не выписать,

<...>

Накопилося кручинушки в головушку,

Все несносныя тоскичюшки в сердечушко;

У меня три поля кручинушки насеяно,

Три озерышка слез наронено [Невская 1993: 204].

Но гораздо интереснее, что тексты погребального обряда содержат в себе и другую формальную особенность истерического дискурса:

Как душа да с белых грудей выходила,

Оци ясный с белым светом прощалися.

Подходила тут скорая смерётушка,

Она крадчи [=крадучись] шла злодейка душегубица

По крылечку ли она да молодой женой,

По новым ли шла по сеням да красной девушкой

До синя ли моря да ведь голодная...

И чорным вороном в окошко залетала...

Положили бы ей вилки золоченыя...

Придет весна красная, лето теплое...

Перелетным сизым голубем...

Не раскроешь очи ясные,

Не обопресся на белы рученьки...

По дороженьке проежжей,

По дубравушке зеленой...

Распахни-ка свои белы саваны,

Разбрось-ка ручки белые [Русские плачи 1937].

Здесь возможно возражение, что в приведенных примерах в основном ис-пользуются устойчивые цветовые эпитеты в составе loci coomunes, часть из которых для фольклорного сознания вообще не является, строго говоря, цветообозначениями (типа "весна красная" или "красная девица"), тем не менее на первый взгляд кажется не вполне ясным, почему дискурс, цель которого состоит в оплакивании покойника, так или иначе представляется цветным, а не черно-белым, как было бы привычнее современному "траур-ному сознанию". Ответ, по-видимому, заключается, во-первых, в том, что в плаче (причитании) сказитель апеллирует к чувственной стороне жизни, которая и в фольклорные времена воспринималась в основном при помощи зрения. Если же попытаться ответить на вопрос, почему смерть предстает в образе "красной девицы", то на это можно сказать, что смерть не является в фольклорном сознании "плохим" персонажем, она просто другой тип жизни, и переход от жизни к смерти - примерно то же самое, что переход от девственного состояния к замужнему, поэтому смерть - своего рода

116

невеста (ср. представление о смерти как о прекрасной женщине в пьесе и фильме Кокто "Орфей").

Последний тезис подкрепляется тем, что, напротив, свадьба воспринима-лась как нечто родственное похоронам [Байбурин-Левинтон 1990], по-скольку, как в любом обряде перехода, человек, чтобы перейти в новый тип жизни, должен вытеснить старую жизнь, то есть временно умереть. Поэтому на свадьбе плачут не меньше, чем на похоронах, - хоронят, так сказать, девственность невесты. Ср. в рассказе няни в "Евгении Онегине":

Мне с плачем косу расплели И с пеньем в церковь повели.

Поэтому истерический дискурс свадебных причитаний мало чем отличает-ся от погребального плача:

Уж любима ты да моя подруженька,

Уж и Марья да Ивановна,

Дойди-ко доступи-ко

До меня-то до красной девушки,

До белой-то да до лебедушки,

До горькой-то да до горюшицы,

До серой-то да до кукушицы.

Уж и любима ты да моя подруженька,

Уж и поплачем да со мною вместе,

Погорюем да заядино.

Уж у нас горюшка горы высокие,

Уж и слез-то моря да глубокие [Обрядовая поэзия Пинежья 1980: 123].

Татьяна полотно ткала ...

На полотенце - золоты кружки,

На беличке - сизы голуби,

На падношке - серы заюшки ...

Тут Иван ступил в горницу ...

Золоты кружки все смешалися,

Сизы голубки разлеталися,

Белы заюшки раскатилися [Там же: 104].

Истерическое начало в обрядах перехода проявляет себя не только в сфере дискретного языкового дискурса, но и в самом поведении участников обря-да, плачах, причитаниях и других обрядовых действиях. Например, в обря-де кувады, цель которого в том, чтобы муж облегчил роды жене, муж симу-лирует беременность, нося камень у живота, издавая вопли и стоны, дол-женствующие просимулировать родовые схватки с тем, чтобы споспеше-ствовать более эффективному прохождению настоящих родов.

117

Во всех перечисленных случаях непременным условием является истери-ческая идентификация субъекта обряда с его объектом, например голося-щей жены с покойным мужем, отсюда и почти обязательное и частичное исполнение желания уйти в иной мир вместе с ним, что в некоторых при-митивных обществах исполнялось на самом деле (иронический отклик на это мы находим в одном из рассказов Чехова, где на похоронах чиновника жена хотела броситься в могилу вслед за мужем, но не сделала этого, вспомнив о причитающейся ей пенсии).

Отражением древнерусских фольклорно-мифологических представлений является истерический дискурс в "Слове о полку Игореве" (независимо от того, считать ли этот текст памятником древнерусской литературы или ге-ниальной подделкой конца XVIII - начала XIX века). Прежде всего, конеч-но, мы имеем в виду изображенный здесь плач Ярославны - с повторяю-щимся четыре раза рефреном "Ярославна рано плачетъ въ Путивлe на забралЪ" (с некоторыми вариациями). Далее также упоминается "злато слово Святослава со слезами смешано", говорится о том, что "жены Рускiя въсплакашасъ", "плачется мати Ростиславя по уноши князи РостиславЪ", узнав о трагической развязке битвы при Каяле. В сцене перед битвой упо-минается гроза и клекот орлов - "нощ стонущи ему грозою", "влъци грозу въсрожать по яругамъ", "орли клекотомъ на кости звери зовутъ", предве-щая смерть русских воинов. Далее чрезвычайно важным является мотив оборотничества, связанный с основными персонажами "Слова" - Бояном, Игорем, Ярославной, Овлуром, Кончаком и Всеславом Полоцким - все они уподобляются тому или иному зверю или птице, что связано с идеей быст-рого передвижения и достижения того, чего не может достичь человек в обычном виде (подробно см. в книге [Гаспаров 2000]). Тема оборотниче-ства связана, во-первых, на наш взгляд, с идеей плавающей идентичности, характерной для истерического сознания (ср. комплекс царевны-лягушки или чудища в сказке "Аленький цветочек" - заколдованное существо зна-ет, что оно является на самом деле красавицей или прекрасным принцем, но для Другого оно безобразно, чтобы стать прекрасным нужно убедить в этом Другого - типично истерическая позиция; ср. также инверсирован-ную ситуацию в "Портрете Дориана Грея" (внешне прекрасный, внутренне безобразный), но там нарушение идентичности носит не истерический, а скорее гомосексуально-эндокринный характер (о нарциссических и, тем самым, неопределенно-идентификационных корнях гомосексуальности см. [Фрейд 1990а, Брилл 1998]). В "Слове" эта неопределенная идентичность помогает героям достичь либо нужного состояния сознания: в случае с Бо-яном - для вдохновения, в случае с Ярославной - для более эффективно-го воздействия ее плача; либо большей психофизической мобильности, как в случае с Всеславом Полоцким и Игорем - последовательное превраще-

118

ние в горностая, волка и сокола помогает Игорю бежать из плена. После-днее связано со второй особенностью феномена оборотничества - а имен-но с тем, что превращение в животного возвращает человеку его природ-ную, "звериную" раскрепощенность (идея Т. А. Михайловой) и вместе с ней природные истерические реакции (концепцию истерической реакции как природно-животной см. в книге [Кречмер 1996]).

С точки зрения интенсивности цветообозначений "Слово о полку Игореве" с избытком отвечает формальным критериям истерического дискурса:

сЪрымъ вълкомъ по земли / шизымъ орлом подъ облакы; да по-зримъ синего Дону; лисици брешутъ на чръленыя щиты; красныя дЪвкы Половецкыя; чръленъ стягъ / (бЪла хорюговь / чрълена чолка / сребрвно стружiе; златымъ шеломом; злата стола; чръна земля; оба багряна стлъпа погасоста; зелену древу, бЪелъм гоголемъ; сребреных брезЪхъ -

и многое другое.

Наконец, сама идея Игорева похода на половцев, политически непродуман-ного, несвоевременного и несбалансированного, принесшего столько не-счастий, носит истерический (нарциссический - отсюда и неопределен-ная идентичность) характер демонстративно-личного самоутверждения удельного князя, не думающего о пользе для "русской земли", но в духе средневекового сознания помышляющего только о славе для себя и чести для своей дружины. Специфически надрывное истерическое восхваление "темного похода неизвестного князя" в "Слове о полку Игореве", как мож-но предположить (если речь идет действительно о памятнике XII века), яв-ляется свидетельством кризиса средневекового рыцарского сознания и ми-фологического вытеснения связанных с ним ассоциаций плача о тяготах этого перехода.

ИСТЕРИЧЕСКИЙ ДИСКУРС СЕГОДНЯ

О том, что современная культурная ситуация в России (да и во всем мире) является переходной, говорить не приходится. О том, что истерическое со-знание стремится ностальгически вытеснить современность и заместить ее покрывающим воспоминанием о золотых брежневских временах, мы писа-ли выше, ссылаясь на книгу Ренаты Салецл [Салецл 1999]. Представляет-ся, что обе противоположные невротические тенденции - обсессивная и истерическая - в равной мере важны для современного сознания. Обсес-сивно-накопительская установка необходима для установления и поддер-жания рынка, истерическая установка важна едва ли не для подавляющего

119

числа российских граждан. Истерическое внедряется в коллективное со-знание для того, чтобы ему было легче пережить тяготы переходного вре-мени. По контрасту с тусклой сталинско-брежневской Россией, оживляе-мой лишь два раза в году красными флагами на майской и ноябрьской де-монстрациях, современная городская культура является принципиально разноцветной. Это касается и рекламы, и многочисленных телевизионных шоу, и выплеснувшегося (после долгих десятилетий запрета) на красочные обложки глянцевых журналов эротизма. Сама дарованная свобода слова и печати носит ярко выраженный истерический характер. Научный дискурс претерпел ту же перестройку, что и экономика, и в академических издани-ях запросто можно встретить статьи про вампиров, Дмитрия Александрови-ча Пригова и "метафизику футбола" (наконец, тот же самый "истерический дискурс"). Поскольку журналистские и политические жанры не устоялись, то на страницах журналов и газет, в телепередачах самых разных каналов, в речах политиков и парламентариев можно встретить огромное количе-ство самого разнообразного истерического дискурса. Культура продуциру-ет истерический дискурс весьма щедро, что, конечно, хорошо, ибо без его вытеснительно-реактивной функции обществу трудно было бы продер-жаться все эти годы. Однако даже самый большой истерический припадок проходит, особенно если не обращать на него особого внимания (главное правило поведения при истерии - чем меньше внимания пациенту, тем быстрее он приходит в себя), и наступает нормальная жизнь

Глава 4. ЭПИЛЕПТОИДНЫЙ ДИСКУРС

Эпилептоидами называют напряженно-авторитарных людей, для которых характерны следующие ментальные характеристики: прямолинейность и вязкость мышления, дисфория, то есть болезненная раздражительность и агрессивность, тяготение к власти и всему, что связано с властью (тип эпи-лептоида-полководца и политика), к насилию, стремление решать пробле-мы силовым путем (тип эпилептоида-воина), к наведению порядка тоже силовым путем (тип эпилептоида-полицейского). Особенностями эпилеп-тоидов также считаются склонность к образованию сверхценных идей (что роднит их с параноиками) и мощные сексуальные влечения (что роднит их с циклоидами)(подробно см.[Бурно 1990,1996]).

Эпилептоиды могут быть эксплозивными (взрывчатыми) и дефензивными; грубыми и уточенными. В последнем случае авторитарная телесность гру-бого эксплозивного эпилептоида, для которого характерна угрюмая нераз-говорчивость, стремление к действию, сменяется редукцией телесного на-чала или, наоборот, лицемерным велеречием. Пример грубого эпилептода-эксплозива - гоголевский Держиморда или чеховский унтер Пришибеев, который склонен во все вокруг вмешиваться, во всем видеть непорядок и крамолу. При этом изъясняется он преимущественно на языке императив-ных команд: "Народ, расходись, не толпись!" Пример утонченного эпилеп-тоида-дефензива - Иудушка Головлев, который склонен к гипертрофии речевой деятельности (в противоположность эпилептоиду-эксплозиву, ко-торый неразговорчив), направленной на то, чтобы заманить речевого парт-нера в ловушку (о манипулятивных стратегиях эпилептоидов см. [Волков 2000]).

Эпилептоидный характер, так же как и истерический, является "плохим ха-рактером". Обычно авторы клинических описаний эпилептоида (П. Б. Ган-нушкин, К. Леонгард, M. E. Бурно, П. В. Волков) описывают его с плохо

121

скрываемой неприязнью. Смысл этой неприязни в том, что эпилептоид - это в подавляющем числе случаев неинтеллигент, человек идеологически чуждый тому, кто его описывает. К мрачному, подозрительному, угрюмому, напряженному человеку, конечно, и объективно трудно относиться эмпа-тически.

Описывая эпилептоида, психолог описывает характер, с которым он в принципе не способен себя отождествить, даже в большей степени, чем с истериком, который часто бывает интеллигентным. В этом смысле можно сказать, что язык эпилептоида и язык психолога, описывающего эпилепто-ида, - это совершенно разные языки. Интеллигент-психолог никогда не станет выяснять какие бы то ни было проблемы при помощи кулаков, тогда как для напряженно-авторитарного человека прямолинейного эксплозив-ного типа это обычное дело. Невозможность понять эпилептоида изнутри, "вчувствоваться в него", если использовать несколько старомодную терми-нологию, во многом обесценивает клинические описания этого характера, во всяком случае делает их несопоставимыми с клиническими описаниями шизоида или психастеника, с которыми психолог отождествляет себя с легкостью и с радостью, потому что это "интеллигентные характеры". От-ношение "психолог - эпилептоид" сродни отношению "психиатр - ши-зофреник", как оно рисуется в антипсихиатрической традиции 1960-х го-дов, в работах Р. Лейнга, Т. Саса, Г. Бейтсона. Психиатр и шизофреник это существа, которые говорят на разных языках. Для того чтобы понять ши-зофреника, нужно не травить его лекарствами, но пытаться понять его язык, встать на его позицию. Поясняя такой взгляд, Лейнг, например, при-водит ситуацию из психиатрического руководства Крепелина, когда Крепе-лин демонстрирует студентам больного шизофреника и тот протестует против того, чтобы его рассматривали как нечто, с чем невозможен диалог, как вещь. Но протест этот, выраженный на шизофреническом бредовом языке, воспринимается психиатром как нечто бессмысленное, как лишнее доказательство того, что сумасшедший - это сумасшедший. Лейнг пишет в этой связи, что на поведение шизофреника можно смотреть двумя проти-воположными способами:

Можно смотреть на его поведение как на признаки "болезни", а можно смотреть на его поведение как на выражение его экзис-тенции. Экзистенциально-феноменологическое истолкование есть заключение о том, как другой чувствует и действует. Како-вы переживания больного, описываемого Крепелином? По-види-мому, он находится в отчаянии и муках, он возражает против того, чтобы его измеряли и проверяли. Ему хочется быть услы-шанным [Лэнг 1995: 23-24].

Кстати, американская и немецкая традиции (за исключением Кречмера) во-обще не выделяют эпилептоидную конституцию, они ее как бы вообще не

122

замечают. Эпилептиоды имеются только в российской и французской ха-рактерологических типологиях. Объяснение этому можно найти в том, что эпилептоид и в масштабе целой национальной психиатрической традиции это экзистенциально Другой: прямолинейный, агрессивный, тупой, автори-тарный, безынтеллектуальный, как бы и не человек вовсе. Но не для аме-риканца и немца, у которых в их культурном характерологическом наслед-стве агрессивность, авторитарность и прямолинейность не являются безус-ловно негативными признаками, как для русского и француза. Американцы ценят прямолинейность как выражение искренности и делового духа, они ценят авторитарность как проявление принципа буржуазно-демократичес-кой соревновательности: побеждает тот, кто сильнее. Для немца традиция милитаристского насилия является исторически чем-то вполне органич-ным и позитивным, поэтому агрессивность и любовь к насильственному наведению порядка для него вряд ли являются негативными чертами1.

Поэтому американская и немецкая традиции те признаки, которые состав-ляют ядро эпилептоидной конституции, распределяют по другим характе-рам: любовь к порядку отдается ананкасту, авторитарность - шизоиду, сверхценные идеи - параноику, агрессивность - социопсихопату (после-дние в американской традиции выполняют роль "плохого характера"; см., например, [Мак-Вильяме 1998, Кернберг 2000]).

В настоящей главе мы делаем попытку посмотреть на эпилептоидную лич-ность как на нечто экзистенциально целостное и на то, как эта целостность проявляется в эпилептоидном дискурсе. Возможно, попытка эта является не во всем удачной, поскольку и для автора этой книги эпилептоидный язык также не является "родным", а, как известно, когда пытаешься об-щаться на иностранном языке, то бываешь не застрахован от ошибок в по-нимании сообщений, делаемых людьми, которые говорят на этом языке с малолетства.

ПОЭТИКА НАСИЛИЯ: КОНДРАТИЙ РЫЛЕЕВ. "ДУМЫ"

Уже в первом из помещенных в каноническое собрание стихотворных про-изведений Рылеева тексте, послании "К временщику", обнажены и заостре-ны практически все главные черты эпилетоидного дискурса, характерные для такого рода поэзии:

Надменный временщик, и подлый и коварный, Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный,

1 Данная гипотеза обсуждалась в устной беседе с В. Н. Цапкиным  Высказанные здесь идеи скорее принадлежат ему, мы лишь аранжировали их по-своему.

123

Неистовый тиран родной страны своей,

Взнесенный в важный сан пронырствами злодей!

Ты на меня с презрением взираешь

И в грозном, взоре мне свой ярый гнев являешь!

Твоим вниманием не дорожу, подлец;

Из уст твоих хула - достойных хвал венец!

Тема этого стихотворения - обличение, его основной тон - суровый бес-компромиссный тон прямолинейного укора. Герой, к которому обращено стихотворение (граф Аракчеев, который, видимо, был излюбленным объек-том для эпилептоидных обличений в стихах и прозе; ср. ниже об Угрюм-Бурчееве в "Истории одного города" Салтыкова-Щедрина), обвиняется в тех свойствах, которые противоположны эпилептоидному идеалу: честнос-ти и прямоте, служению на благо родине - в льстивости, коварстве, хит-рости, агрессивной авторитарности, надменности, гневу.

Вероятно, можно сказать, что подобный портрет - великолепная субли-мативная проекция неприятных черт самого эпилептоида. Проекция - эпилептоидный механизм защиты (подробно см. главу "Модальности, ха-рактеры и механизмы жизни"). Неважно, каким был на самом деле био-графический Рылеев, - наш тезис состоит в том, что характерологически маркированный дискурс художественными средствами отражает важней-шие черты данного экзистенциального проекта, а эпилептоидный про-ект - это пропорция между прямолинейностью и хитростью; скромнос-тью и властолюбием. В данном случае эти черты проективно поляризуют-ся. Одним полюсом наделяется временщик, другой полюс - простой нрав-ственный человек, служащий родине герой-тираноборец (далее в стихот-ворении временщику противопоставляется Цицерон, спасший Рим от заго-ворщика Катилины).

В другом стихотворении таким эпилептоидным идеалом становится фигу-ра поэта и придворного деятеля времен Екатерины Великой Г. Р. Держа-вина, достоинства которого описываются тем же тяжеловесным и вязким языком:

Другой, презревши гнев судьбины И вопль и клевету врагов, Совет опровергал льстецов И был столпом Екатерины.

Сама фигура знаменитого русского поэта, честного царедворца и губерна-тора, усмирившего бунт Пугачева, говорившего правду в глаза императри-це и бичующего пороки, невзирая на лица, также является отчасти субъек-том эпилептоидного дискурса. Ср. хотя бы строки из стихотворения Дер-жавина "Властителям и судиям":

124

Восстал Всевышний Бог да судит Земных богов во сонме их; Доколе, рек, доколь вам будет Щадить неправедных и злых?

Не внемлют! видят - и не знают! Покрыты мздою очеса: Злодействы землю потрясают, Неправда зыблет небеса.

Та же громоздкость речи, тот же пафос обличения. В целом, однако, стихот-ворный дискурс Державина следует отнести не к эпилептоидному дискур-су в чистом виде, но к авторитарному (эпитимному) гипертимическому (гипоманиакальному) циклоидному (сангвиническому) дискурсу, который наряду с обличением пороков (эпитимный аспект) воспевает достоинства монархов и радости простой жизни (гипертимный аспект). Можно отме-тить формально-стилистическую особенность гипоманиакального поэти-ческого творчества, которую мы видим в перечислении-нанизывании од-нородных событий, представляющем собой один огромный риторический период, изображающий быструю смену впечатлений и гибкую аффектив-ную изобретательность гипоманиакального автора. Например:

Или в пиру я пребогатом,

Где праздник для меня дают.

Где блещет стол сребром и златом,

Где тысячи различных блюд;

Там славный окорок вестфальский,

Там звенья рыбы астраханской,

Там плов и пироги стоят,

Шампанским вафли запиваю;

И все на свете забываю

Средь вин, сластей и аромат.

Для эпилептоидного сознания невозможна ни такая быстрая смена впечат-лений, ни комфортное ощущение веселья среди жизненных удовольствий. По-видимому, можно сказать, что инвектива как эпилептоидный жанр про-тивостоит оде как гипоманиакальному жанру.

В качестве еще одного примера гипоманиакального дискурса такого рода приведем фрагмент знаменитого экспромта о носах Сирано де Бержерака в пьесе Ростана:

Тон эмфатический: "О чудеса природы! О нос! Чтоб простудить тебя всего, Не хватит ветра одного <...>"

125

Лирический: "Ваш нос труба, а вы тритон,

Чтобы участвовать в триумфе Амфитриты!"

А вот наивный тон:

"Прекрасный монумент! Когда для обозренья

Открыт бывает он?"

Тон недоверчивый: "Оставьте ухищренья!

К чему шутить со мной?

Отлично знаю я, что нос ваш накладной"

А вот вам тон умильный:

"Какою вывеской чудесною и стильной

Для парфюмера мог ваш нос служить!"

Почтительный: "Давно ль, позвольте вас спросить,

Вы этой башнею владеете фамильной?" [Ростан 1958: 230].

Эта возможность об одном и том же говорить по-разному, а также способ-ность посмеяться над собственным "симптомом", по-видимому, исключена для эпилептоидного сознания. И еще одна, пожалуй даже самая важная, черта приведенных примеров гипоманикального дискурса - их импрови-зационность. Когда гипоманиак увлекается своею речью, его начинает "не-сти", как Остапа Бендера (другого хрестоматийного гипоманиака мировой литературы) в его гроссмейстерской импровизации, произнесенной в Ва-сюках. Ясно, что подобные блестящие импровизации исключены для вязко-го и затрудненного эпилептоидного речепроизводства.

Сам жанр, который ввел и канонизировал Рылеев в русской литературе - "дума", - ассоциируется с тяжелым, вязким и угрюмым размышлением. Так оно и есть на самом деле. Думы - это своеобразные нарративные сти-хи, своего рода баллады на исторические темы. Основная их тема - это, с одной стороны, мужество, героизм, отвага хороших персонажей и злоба, предательство, коварство плохих - с другой.

Слова "грозный", "злобный", встречающиеся уже в стихотворении "Вре-менщику", можно рассматривать как верный лексический маркер эпилеп-тоидного дискурса наряду с "мрачный, "тоскливый", "угрюмый", "гнев-ный", "дикий" "суровый". Действительно, "Думы" Рылеева написаны имен-но в этом лексическом ключе:

Питая мрачный дух тоской // В отчаяньи, в тоске, печальный и угрюмый II Так в грозной красоте стоит Седой Эльбрус в тумане мглистом // И пред Леоновой столицей Раскинул грозный стан / / Мечи сверкнули в их руках - И окровавилась долина, И пала грозная в боях, Не обнажив мечей, дружина // Лишь Игорев си-нел курган, Как грозная громада // И всюду грозные бегут За ним убитых братьев тени // Вещала - и сверкнул в очах Него-

126

дованья пламень дикий // И начал князя прославлять И грозные его перуны // "Готов!" - князь русский восклицает И, грозный, стал перед бойцом... Кавдыгая с лютым мщенье, И Узбека гроз-ный меч // Блещет гнев во взоре диком, Злоба алчная в чертах / / И трепету невольно предан он Страдать в душе своей угрюмой II Пусть злобный рок преследует меня - Не утомлюся от стра-даний // Что гордые ляхи, по злобе своей, Его потаенно убить за-мышляют // В цепях и грозный и угрюмый, Лежал Хмельницкий на земле // Чела страдальца вид суровый Мрачнее стал от думы сей // Чьи так дико блещут очи? Дымом черный волос встал // На чело к нему скатился Из-за мрачных грозных туч Я введу за-кон римлян, грозной местью гряну с трона... // И, в помощь бога призывая, Перуном грозным полетел // В пышном гетманском уборе Кто сей муж, суров лицом // Пусть жертвой клеветы умру! Что мне врагов коварных злоба! // Как будто камень залегла Тос-ка в душе ее угрюмой // Не разъясняли и забавы Его угрюмое и мрачное чело.

Характерен своеобразный мрачный эпилептоидный пейзаж как проекция душевного строя, господствующего в этих текстах. Обычно этот пейзаж на-чинает почти каждую думу, задавая соответствующий аффективный тон всему дискурсу:

Осенний ветер бушевал, Крутя дерев листами, И сосны древние качал Над мрачными холмами.

Холодный ветер начал дуть, И буря страшно завывала. Гром грохотал - от молний лес То здесь то там пылал порою!..

Бушуя, ставнями стучит И свищет в щели ветр порывный; По кровле град и дождь шумит, И гром гремит бесперерывный.

Ревела буря, дождь шумел, Во мраке молнии летали, Бесперерывно гром гремел, И ветры в дебрях бушевали.

Сидел - и в перекатах гром На небе мрачном раздавался.

127

И темный лес, шумя кругом, От блеска молний освещался.

Река клубилась в берегах, Поблеклый лист валился с шумом; Порывный ветр шумел в полях И бушевал в лесу угрюмом.

На этом мрачном природном фоне происходят столь же мрачные события. Характерными для эпилептоидного дискурса являются аффективно окра-шенные восклицания и вопрошания как выражения идеи обличения, устра-шения или авторитарного призыва к действию, как правило к убийству врагов:

Погибель хищнику, друзья! Пускай падет он мертвый! Его сразит стрела моя, Иль все мы будем жертвой!

Пусть каждого страшит закон! Злодейство примет воздаянье!

И, быстро в храмину вбежав: "Вот меч! коль не отец ты ныне. Убей! - вещает Изяслав, - Убей, жестокий, мать при сыне!

Прав я чести не нарушу; Пусть мой враг, гонитель мой, насыщает в злобе душу Лютым мщеньем надо мной!"

Вдруг Долгорукий загремел:

"За мной! Расторгнем плен постыдный!

Пусть слава будет нам удел

Иль смертию умрем завидной".

А вот результаты этих деяний: картины полей сражений, усеянных трупа-ми врагов (о проблеме эпилептоидного тела подробно см. в следующей главке):

Валились грудами тела Враги смешались, дали тыл, И поле трупами покрыли.

И кровь полилася, напенясь, рекой. Покрылись телами поля и равнины.

128

Бой кончен - и Глинский узрел на равнине Растерзанных трупы и груды костей.

Ревела буря... вдруг луной Иртыш кипящий осребрился, И труп, извергнутый волной, В броне медяной озарился.

Преследуя, как ангел мщенья, Герой везде врагов сражал, И трупы их без погребенья Волкам в добычу разметал!..

Но мало того, не просто трупы, но отрезанные руки и головы: мотив рас-членения, в частности усекновения головы (развитие которого увидим ниже у Салтыкова- Щедрина в "Истории одного города"):

Упал - и стал курган горою... Мстислав широкий меч извлек И, придавив врага пятою. Главу огромную отсек.

Тут слышен копий треск и звуки, Там сокрушился меч о меч. Летят отсеченные руки, И головы катятся с плеч.

И падет твоя на плахе, Буйный Шуйский, голова! И, дымясь в крови и прахе, Затрепещешь ты, Москва!

Презренного злодея меч Сверкнул над выей патриота; Сверкнул - глава упала с плеч И покатилась с эшафота.

Окончив грозные слова, По-прежнему из мрака ночи Вперила мертвая глава В царицу трепетную очи....

Этот беглый анализ позволяет сделать два вывода. Первый. Тексты Рылеева устроены почти как массовые фольклорные тексты, как волшебная сказка. Второй. Прочитав эти тексты под характерологическим углом зрения, мож-но несколько по-иному, чем в романтической советской парадигме, уви-деть один из литературных истоков первого этапа русского освободитель-

129

ного движения. (Авторитарность, кровожадность, личная нечестность и коррупция - эти черты некоторых лидеров движения декабристов про-анализированы в недавней монографии [Киянская 1997]).

ЭПИЛЕПТОИДНОЕ ТЕЛО БЕЗ ОРГАНОВ: САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН. "ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА"

В противоположность дискурсу Рылеева тексты Салтыкова-Щедрина пред-ставляют собой чрезвычайно глубокий художественный анализ эпилепто-идного дискурса, несмотря на то, что основные черты этого анализа - гротеск и редукция. Все потребности человека в масштабах глуповской ис-ториографии редуцируются к трем темам: 1) власть - подчинение - на-силие; 2) сексуальная потребность; 3) потребность в еде. Поскольку глу-повский дискурс посвящен проблемам истории, то первая тема разработа-на с наибольшей подробностью.

Основная художественная проблема "Истории одного города" в рамках эпилептоидной проблематики - это постепенная редукция эпилептоидной речи к животному крику, редукция человеческого тела к автомату и парал-лельная первым двум редукция властного жеста к простому истреблению всего вокруг, в том числе к самодеструкции.

Концепция человеческой речи, которая развертывается в "Истории одного города", - это концепция востребуемой, но не предоставляемой речи. Глу-повские градоначальники не хотят вступать в диалог с обывателями, их речь, до тех пор пока она вообще имеет место, это либо речь в принципе недиалогическая, либо вовсе отказ от речи как чего-то, на что можно отве-тить тоже речью, а не простым подчинением. Можно сказать, что Щедрин здесь чрезвычайно глубоко и тонко уловил одну из сердцевин авторита-ризма - невозможность диалогического контакта между властителем и обывателем. Характерна сцена, когда глуповцы просят градоначальника поговорить с ними, объяснить им суть происходящего, но он не хочет и не может этого сделать:

Между тем новый градоначальник оказался молчалив и угрюм. <...> Градоначальник безмолвно обошел ряды чиновных архи-стратигов, сверкнул глазами, произнес: "Не потерплю!" - и скрылся в кабинет. <...> Как ни воспламенились сердца обыва-телей по случаю приезда нового начальника, но прием расхо-лодил их.

- Что ж это такое! - фыркнул - и затылок показал! нешто мы затылков не видали! а ты по душе с нами поговори! ты лаской-

130

то, лаской-то пронимай! ты пригрозить-то пригрози, а потом и помилуй!

В соответствии с этой логикой затрудненности диалога власти с населени-ем по причине эпилептоидной акцентуации этой власти наиболее прием-лемыми формами общения становятся краткие восклицания ("Не потерп-лю!" и "Разорю!" - два выражения, которыми пользовался градоначальник Брудастый (Органчик), а также императивы. Поскольку эпилептоидная личность сильна не в разговоре, а в прямом действии, то императив, как правило, направлен не от слова к слову, а от слова к действию: "Кругом!" "Пошел вон!" "Всем встать!" - он становится наиболее приемлемой и адекватной формой общения при отправлении властных полномочий по-мимо прямого действия, которое выражается в практике непосредственно-го обращения к телу, то есть в сечении. Ср. описание сражения двух враж-дующих градоначальниц и обмен императивными формулами:

Произошло сражение; Ираидка защищалась целый день и целую ночь, искусно выставляя вперед пленных казначея и бухгалтера.

- Сдайся! - говорила Клемантинка.

- Покорись, бесстыжая! да уйми своих кобелей! - храбро отве-чала Ираидка.

Императив выступает также как властное упреждение речи подчиненного:

Но не успел он еще порядком рот разинуть, как бригадир в свою очередь гаркнул:

- Одеть дурака в кандалы!

Попытка диалога между обывателями-глуповцами и градоначальниками, ни к чему не приводящая, выражается тоже в основном в обмене императив-ными конструкциями:

Они нередко ходили всем обществом на градоначальнический двор и говорили Бородавкину:

- Развяжи ты нас, сделай милость! укажи нам конец!

- Прочь, буяны! - обыкновенно отвечал Бородавкин.

- Какие мы буяны! знать, не видывал ты, какие буяны бывают! Сделай милость, скажи!

Но Бородавкин молчал. Почему он молчал? потому ли, что счи-тал непонимания глуповцев не более как уловкой, скрывающей упорное противодействие, или потому, что хотел сделать обыва-телям сюрприз, - достоверно определить нельзя <...> Всякий ад-

131

министратор непременно фаталист и твердо верует, что, продол-жая свой административный бег, он в конце концов все-таки очу-тится лицом к лицу с человеческим телом (то есть с телесным наказанием. - 5. Р.). Следовательно, если начать предотвращать эту неизбежную развязку предварительными разглагольствова-ниями, то не значит ли это еще больше растравлять ее и прида-вать ей более ожесточенный характер? Наконец, каждый админи-стратор добивается, чтобы к нему питали доверие, а какой наи-лучший способ выразить это доверие, как не беспрекословное исполнение того, чего не понимаешь?

Угрюм-Бурчеев на протяжении нескольких страниц повествования не-сколько раз произносит только одно слово - императив "Гони!" как непос-редственное побуждение к действию, направленному на то, чтобы остано-вить течение реки, стихии, не подчиняющейся приказам начальства:

- Гони! - скомандовал он будочникам, вскидывая глазами на колышущуюся толпу.

Сурово выслушивал Угрюм-Бурчеев ежедневные рапорты десят-ников о числе выбывших из строя рабочих и, не дрогнув ни од-ним мускулом, командовал: - Гони!

В сфере письменной речи выражением этой императивной установки как непосредственного побуждения к действию и регламентации этого дей-ствия становится навязчивое писание законов градоначальником Бенево-ленским, законов, регламентирующих тотально все сферы жизни обывате-лей вплоть до еды, спанья и печения пирогов:

1. Всякий да печет по праздникам пироги, не возбраняя себе та-ковое печение и в будни.

2. Начинку всякий да употребляет по состоянию. Тако: поймав в реке рыбу - класть; изрубив немелко скотское мясо - класть же; изрубив капусту - тоже класть. Люди неимущие да кладут требуху. <...>

3. По положении начинки и удобрении оной должным числом масла и яиц, класть пирог в печь и содержать в вольном духе, до-коле не зарумянится.

4. По вынутии из печи всякий да возьмет в руку нож и, вырезав из середины часть, да принесет оную в дар.

5. Исполнивший сие да яст.

Здесь важно отметить, что императив есть непосредственное выражение деонтической ориентированности эпилептоидного сознания, то есть ори-

132

ентированности на норму, и прежде всего норму, предназначенную для другого (см. выше главу "Модальности, характеры и механизмы жизни").

Впрочем, Угрюм-Бурчеев, доводящий всякую тенденцию до логического аб-сурда, и в этом аспекте, в аспекте деонтики, поступает точно так же. Теряя способность к управлению людьми, он начинает отдавать команды-импера-тивы самому себе и самого себя подвергать телесным наказаниям:

В заключение по три часа в сутки маршировал во дворе градона-чальнического дома, один, без товарищей, произнося самому себе командные возгласы и сам себя подвергая дисциплинарным взысканиям и даже щпицрутенами (причем бичевал себя не при-творно, как предшественник его Грустилов, а "по точному разуму законов", прибавляет летописец).

Невозможность речи далее выражается в ее преображении в животный крик и чисто механическое, бессмысленное движение тела в пространстве:

Как ужаленный бегал он по городу и кричал криком. <...>

Кричал он во всякое время, и кричал обыкновенно. "Столько вме-щал он в себе крику, - говорит по этому поводу летописец, - что от оного многие глуповцы и за себя, и за детей навсегда ис-пугались".

Через месяц Бородавкин вновь созвал обывателей и вновь закричал. Но едва успел он произнести два первых слога ("об оных, стыда ради, умалчи-ваю", оговаривается летописец), как глуповцы опять рассыпались, не успев даже встать на колени.

Речь Угрюм-Бурчеева превращается в примитивное животное мычание:

Вдруг он пронзительно замычал и порывисто повернулся на каб-луке.

Редуцированность речи или полная невозможность ее приводит к тому, что героям "Истории одного города" приходится прибегать к прямым телесным практикам. Со стороны администраторов это прежде всего сечение обыва-телей, со стороны бунтующих обывателей это сбрасывание виновных "с раската" или утопление в реке.

Однако этими бытовыми насильственными практиками все не ограничи-вается.

Эпилептоидное тело - это особое тело, это тело воина, полководца, поли-цейского. Это не говорящее, а действующее тело по преимуществу. Это тело, которое выступает как выраженное прежде всего внешними показа-телями - битьем, ходьбой, бегом. Внутренняя жизнь такого тела гораздо

133

менее важна - солдат не должен жаловаться на внутренние недомогания, должен стойко претерпевать все физические тяготы больших походов - недоедание, недосыпание, отсутствие сексуальных контактов.

В сущности, эпилептоидное тело поэтому стремится к тому, чтобы стать су-губо внешним телом, неким действующим автоматом, куклой (как назвал щедринских героев один из немногих достойных исследователей его по-этики, В. В. Гиппиус) или "телом без органов", если говорить языком Ж. Делеза и Ф. Гваттари. Это механизированное тело, оживленный автомат, особенностью которого является соотношение головы и туловища, причем голова как та часть, которую обычно связывают с сознанием (когда ребе-нок отрывает голову у куклы, он, по-видимому, стремится проникнуть в тайну сознания), обычно отсекается, и обнаруживается ее механический или неорганический характер (голова Брудастого представляет собой при-митивный музыкальный инструмент - органчик, а голова майора Прыща оказывается фаршированной трюфелями).

Ключевым эпизодом в идеологии тела без органов в "Истории одного горо-да" является эпизод оживания оловянных солдатиков, участвующих в кара-тельных экспедициях градоначальника Бородавкина.

И вдруг он остановился, как пораженный, перед оловянными сол-датиками.

С ними происходило что-то совсем необыкновенное. Глаза их, до-селе неподвижные, вдруг стали вращаться и выражать гнев; усы, нарисованные вкривь и вкось, встали на свои места и начали ше-велиться; губы, представлявшие тонкую розовую черту, которая от бывших дождей почти уже смылась, оттопырились и изъявили намерение нечто произнести. Появились ноздри, которых преж-де и в помине не было, и начали раздуваться и свидетельствовать о нетерпении.

- Что скажете, служивые? - спросил Бородавкин.

- Избы... избы... ломать! - невнятно, но как-то мрачно произ-несли оловянные солдатики.

Характерно, что оловянные солдатики оживают именно как эпилептоидные тела без органов, и речь их - характерное сочетание императивного вы-ражения с деструктивным содержанием.

Деструкция одних эпилептоидных тел другими в сатире Салтыкова-Щедри-на естественное следствие концепции тел без органов. Агрессивное авто-ритарное тело-автомат может быть нацелено только на уничтожение тако-го же тела-автомата, причем отчленение головы в качестве основной части

134

этого механизма выступает как необходимая и достаточная часть этой аг-рессивной практики.

Таковы особенности эпилептоидного дискурса "Истории одного города".

В ЗАЩИТУ ИУДУШКИ

Считается, что роман "Господа Головлевы" является мрачной сатирой, в ко-торой обличается - только вот непонятно что: авторитарность и стяжа-тельство героев, лесть и подлость Иудушки Головлева, пустившего по миру собственную мать? обличается ли сама смерть, поскольку это произведе-ние, в сущности, посвящено одиночеству и смерти (подзаголовок рома-на - "История умертвий", то есть "умираний"). Действительно, в романе все неприятно и неприглядно. Однако в отношении его героев все обстоит не так просто. Проективный механизм эпилептоидного творчества позво-ляет посмотреть на него через более тонкую призму объектных отноше-ний. Если Салтыков-Щедрин и хотел обличать Иудушку, акцентуируя в нем собственные неприятные эпилептоидные черты, подобно тому как это сде-лал Гоголь, карикатурно изобразивший Плюшкина, который вовсе не так уж плох (ср. статью В. Н. Топорова "Апология Плюшкина" [Топоров 1995]), то бессознательно он во многом оправдал его. История Порфирия Головлева и его матери Арины Петровны это история неудавшегося архаи-зированного (то есть берущего корни в инфантильном общении между ма-терью и младенцем) диалога двух эпилептоидных тел, традиционного груз-ного, тяжеловесного, авторитарного тела матери и редуцированного тела гиперсоциального эпилептоида сына с компенсирующей эту редуцирован-ность гипертрофированной "пустой" (в смысле Лакана), то есть невроти-ческой (психопатической), симптоматической речью, в которой означаю-щее перевешивает и подавляет означаемое.

Арина Петровна Головлева предстает в первой главе романа как традици-онное грузное и авторитарное эпилептоидное тело с тяжелой властной ре-чью, как "эпилептоидогенная мать", как бы отрыгивающая от своего тела куски (выражение из романа - "выбросить кусок", то есть отдать непос-лушным сыну или дочери негодную часть состояния с тем, чтобы уже по-том иметь право о них не заботиться), - этот персонаж уже проигран в русской литературе в образах купчих А. Н. Островского, прежде всего Ка-банихи (ср. [Руднев 1995]).

Арина Петровна - женщина лет шестидесяти, но еще бодрая и привыкшая жить на всей своей воле. Держит она себя грозно; единолично и бесконтрольно управляет обширным головлевским имением, живет уединенно, расчетливо, почти скупо <...> вообще

135

имеет характер самостоятельный, непреклонный и отчасти строптивый, чему, впрочем, немало способствует и то, что во всем головлевском семействе нет ни одного человека, со стороны которого она могла бы встретить себе противодействие.

Этот человек, однако, находится. Это ее сын Порфирий. Как уже говори-лось, в противоположность обычному эпилептоидному телу, в частности в противовес своей маменьке, Порфирий Головлев, он же Иудушка, беспре-рывно говорит. Причем его речь воспринимается окружающими как не-приятная, загадочная, назойливая, ненужная и страшная. "Страшно, когда человек говорит и не знаешь, зачем он говорит, что говорит и кончит ли когда-нибудь", - говорит о нем племянница Аннинька.

Между тем речь Иудушки, если ее рассмотреть с психодинамической точки зрения, вполне осмысленна и понятна.

Вот его первый монолог по приезде в деревню для того, чтобы судить про-пившего выброшенный маменькой "кусок" брата Степку-балбеса:

- Если вы позволите мне, милый друг маменька выразить свое мнение, - сказал он, - то вот оно в двух словах: дети обязаны повиноваться родителям, слепо следовать указаниям их, покоить их в старости - вот и все. Что такое дети - милая маменька? Дети - это любящие существа, в которых все, начиная от них самих и кончая последней тряпкой, которую они на себе име-ют, - все принадлежит родителям. Поэтому, родители могут су-дить детей; дети же родителей никогда. Обязанность детей - чтить, а не судить. Вы говорите: судите меня с ним! Это велико-душно, милая маменька, велли-ко-лепно! Но можем ли мы без страха даже подумать об этом, мы, от первого дня рождения облагодетельствованные вами с головы до ног? Воля ваша, но это святотатство, а не суд! ... Вы - мать, вам одним известно, как с нами, вашими детьми поступать. Заслужили мы - вы награди-те нас, провинились - накажите. Наше дело повиноваться, а не критиковать. Если б вам пришлось даже и переступить, в минуту родительского гнева, меру справедливости - и тут мы не смеем роптать, потому что пути провидения скрыты от нас (курсив мой. - В. Р.)

Подчеркнутая фраза содержит ключ к латентному смыслу этого монолога. Это - страх перед авторитарной матерью, которая с младенчества этот страх, безусловно, взращивала. Можно сказать, используя психоаналити-ческий язык Мелани Кляйн, что в диалектике двух фундаментальных уста-новок младенца по отношению к матери (собственно, к материнской гру-ди) - более архаической агрессивной "шизоидно-параноидной" и более

136

зрелой "депрессивной" [Кляйн 1997] - Иудушка в отличие от других братьев и сестер сохраняет эту примитивную шизоидно-параноидную ус-тановку, установку агрессивного страха и защиты перед матерью, которая разбрасывает куски своего тела-состояния, чтобы потом поглотить, как она собирается уже сейчас поглотить несчастного Степку-балбеса. Речь Иудушки продиктована страхом перед угрожающим сверхценным объек-том, и при этом речь и действие поляризуются. В его словах акцентируется полное принятие матери, на деле же он единственный из детей, кто проти-востоит ее умерщвляющей установке, и в результате единственный, кому удается переиграть и пережить ее.

Больше всего Иудушка боится слов проклятия со стороны матери, которое, безусловно, является метафорой символической кастрации. Поэтому речь Иудушки направлена на то, чтобы сбить с толку, запутать следы, просиму-лировать восприятие матери как "хорошего объекта". Но, в сущности, нельзя сказать, что Иудушка только ненавидит мать и желает ей зла, что он законченный негодяй и монстр. Его речь имеет защитную функцию. В сущности, он хотел бы быть хорошим, если бы это было возможно, и хотел бы видеть хорошей мать.

Трагедия Иудушки - это одиночество редуцированного эпилептоидного тела, которое в результате логики эпилептоидного дискурса уничтожило остальные тела. Его речь - в каком-то смысле не простая формальность, не стереотипное лицемерие. Ему действительно не хотелось, чтобы ограб-ленная им маменька уезжала от него. И тем менее ему хотелось бы, чтобы от него уезжала любимая "племяннушка", и его сексуальные притязания к ней, в сущности, тоже происходят из страха одиночества. Так, не смея оз-вучить свои желания, Иудушка пишет Анниньке записку, своеобразное признание в любви, в котором его задний, нечистый смысл компенсирует-ся трогательной робостью и искренним желанием дружбы и хоть какого-то подобия общения:

Порфирий Петрович остановился и замолчал. Некоторое время он семенил ногами на одном месте и то взглядывал на Анниньку, то опускал глаза. Очевидно, он решался и не решался что-то выс-казать.

- Постой-ка, я тебе что-то покажу! - наконец решился он и, вынув из кармана свернутый листок почтовой бумаги, подал его Анниньке, - на-тко, прочти!

Аннинька прочла:

"Сегодня я молился и просил Боженьку, чтобы он оставил мне Анниньку. И Боженька мне сказал: возьми Анниньку за полнень-кую талийцу и прижми к своему сердцу".

137

Несомненно, что эта речь выстрадана и искренна. Скоре всего, Иудушка действительно "молился и просил Боженьку". В конце романа они с Ан-нинькой действительно соединяются в некоем зловещем подобии духовно-го союза. Они сидят по вечерам и напиваются. Аннинька растравляет его душу, обвиняя его в смерти всех родственников. Финал романа неожидан для сатиры. В Иудушке просыпается совесть, Аннинька и он после Пасхи примиряются и искренне прощают друг другу обиды, после чего Порфирий Петрович наконец принимает в свою душу "депрессивную позицию" по от-ношению к мертвой уже маменьке - замученный чувством вины перед нега, он ночью идет к ней на могилу и там замерзает до смерти.

Таким образом, пафос романа Салтыкова, несомненно, не в обличении, но, скорее, в показе того, что эпилептоидное психопатическое сознание не способно жить созидательной целостной жизнью, как говорит Людвиг Бин-свангер, - "неспособно безмятежно пребывать среди вещей" [Бинсвангер 1999: 219]. Программа, жизненный проект, заложенный в эпилептоидном человеке, направлены не на созидание, а на агрессию, на уменьшение мира вокруг, что ведет с неумолимой логикой к автодеструкции в качестве логи-ческого завершения этой программы.

ГРУБАЯ ЭРОТИКА И НЕПРИСТОЙНОСТЬ: ГАЙ ВАЛЕРИЙ КАТУЛЛ

Единственная возможность для эпилептоидного человека выразить себя более или менее позитивно - это воплотить в дискурсе свои сильные вле-чения. Эта позитивность, правда, непристойная и грубая - эротика, в том числе гомосексуальная, ругань в адрес соперников, поношения, обличения. М. Л. Гаспаров, составитель сборника стихов Катулла, удивляется, откуда все это берется:

Больше всего стихотворений в сборнике оказывается таких, ко-торые деликатнее всего можно было бы назвать ругательными <...> Самое замечательное - это насколько немотивированна эта ругань. Мы видим, что Катулл разъярен - или притворяется разъяренным, - но с трудом понимаем почему. "Чтоб тебя, Ко-миний, мертвого растерзали все звери сразу!" - вот все содер-жание стихотворения <...>; за что - неизвестно. <...> сами бранные выражения, которыми Катулл поносит своих жертв, хоть и не очень разнообразны, но всегда очень круты. "У Эмилия рот и зад друг друга стоят! У Вектия тоже!" "У Руфы - тоже, да еще она и побирушка!" "Эгнаций зубы мочой чистит!" "Азиний, ты воруешь полотенца - берегись стихов!" "Талл, ты воруешь в ба-нях - берегись плетей!" "Вибенний тоже банный вор, а сын его

138

продажный мальчишка!" <...> "галл сводит племянника с тет-кой!" "У Мециллы за 15 лет вместо двух любовников стало две тысячи!" "Я накрыл раба над рабыней - то-то с ним расправил-ся!" "Девка просит за себя десять тысяч - с ума она что ли со-шла?" <...> Когда Катулл снисходит до того, чтобы мотивировать свой гнев, то причина обычно бывает простейшая - любовное соперничество. "Ты, Равид, лезешь отбивать, кого я люблю, - бе-регись!" <...> Руф отбил у Капулла любовницу - и Катулл сразу пускает в ход привычные выражения: "У тебя козлом пахнет из-под мышек!" [Гаспаров 1986].

Удивление выдающегося филолога, не сведущего в характерологии, понят-но. Однако картина, которую он рисует, тем не менее достаточно типич-на - это эпилептоидная дисфория, гневливость, раздраженность, направ-ленная в данном случае не на историко-политические аспекты жизни, а на примитивные влечения. Это эпилептоидная лирика, грубо аффективная и сохраняющая обычные черты эпилептоидного дискурса: речевая прямоли-нейность, восклицания и возгласы, императивы, поношения. Что касается образа тела, то оно также механизируется, но не в режиме власти-подчи-нения, а в режиме сексуальной активности/пассивности. Это уже не тело без органов, а, скорее, наоборот - органы без тела, причем органы поло-вые и, так сказать, "парагениталии" - зад и рот. Битвы, которые ведутся на этом поле эпилептоидного дискурса, грубые сексуальные битвы. Оруди-ями становятся сами гениталии.

Таверна злачная, вы все, кто там в сборе

(Девятый столб от храма близнецов в шапках),

Вы что ж, решили, что у вас одних трости?

Что можете одни всех заиметь женщин.

Мужчин же всех за смрадных принимать козлищ?

Ужели, если в ряд сидите вы, дурни,

Всем стам и всем двумстам сидящим не решусь в рот вмазать?

Ты общественных бань ворюга знатный, О, Винебий отец с блудягой сыном, Всех грязнее отец в искусстве гнусном, Всех прожорливей сын глотает гузном. Вам бы лучше сбежать куда подальше: Все тут знают, какой отец грабитель, А шершавые ягодицы сына За медяшку и то никто не купит.

Славно два подлеца развратных спелись, - Хлыщ Мамурра и любострастник Цезарь!

139

Что ж дивиться? Обоих тоги в пятнах - Тот в столичной грязи, а тот в формийской. Пятна накрепко въелись, их не смоешь. Хворь одна у них: они - двояшки. Спят в постельке одной, учены оба! В каждом поровну тать и соблазнитель. На девчонок идут единым строем. Славно два подлеца развратных спелись!

Собственно, обличает Катулл далеко не с позиций лицемерной нравствен-ности - судя по другим стихам, он и сам хорош. Здесь дело в другом - в редукции от высокой эмоциональной лирической аффективности типа "Я помню чудное мгновенье" и "Я вас любил. Любовь еще, быть может..." к сугубо сексуальной лирике. Возлюбленная Лесбия, конечно, не чета той публике, которую обличает Катулл, но и для нее он никогда не напишет "печаль моя светла", речь здесь пойдет о том, чтобы умерить сексуальный пыл, о поцелуях и объятиях.

Эпилептоидная духовность, если она есть, драматизм эпилептоидной души если и будет сказываться, то все равно в смежной тематике - любовная страсть, неудовлетворенность, измены, ревность и смерть.

УТОНЧЕННЫЙ ЭПИЛЕПТОИДНЫЙ ДИСКУРС: "МАДАМ БОВАРИ" ФЛОБЕРА

Поэтика эпилептоидного дискурса в знаменитом романе Флобера, за кото-рый автору пришлось претерпеть судебные преследования, - это поэтика редукции, корпоральной редукции, так же как и в "Истории одного города" Салтыкова-Щедрина, но только на тонком психологическом уровне. По сути, вся история, рассказанная Флобером, это история тел. По-видимому, именно этим она была необычна и вызвала общественный протест.

Уже в начале роман задается характерная императивная редуцированная речь, диалог между маленьким Шарлем и учителем:

- Встаньте, - повторил учитель, - и скажите, как ваша фа-милия.

Новичок, запинаясь, пробормотал что-то совершенно нераз-борчивое.

- Повторите!

Снова послышалось бормотание, заглушенное хохотом и улю-люканьем всего класса.

140

- Громче! - закричал учитель. - Громче!

И тогда новичок непомерно широко разинул рот и с отчаянной решимостью, во все горло, словно он звал кого-то, кто был дале-ко, завопил: "Шарбовари!"

Когда Бовари знакомится с Эммой, они почти не разговаривают. Его впе-чатление от будущей жены - ее тело:

Шарля поразлила белизна ее ногтей. Они были блестящие и уз-кие на концах, отполированные лучше дьеппской слоновой кости и пострижены в форме миндалин. Однако руки у девушки были не очень красивы, - пожалуй, недостаточно белы и слишком сухи в суставах; да вообще они были длинноваты, лишены мяг-кой округлости в очертаниях.

Про контрасту дается восприятие тела первой жены Шарля:

К тому же вдова была сухопара, зубы у нее были лошадиные, во всякую погоду она носила коротенькую тонкую шаль, и кончик топорщился у нее между лопатками. Она скрывала свой костля-вый стан старомодными платьями, напоминавшими покроем че-хол и такими короткими, что из-под юбки постоянно были видны лодыжки в серых чулках, на которых переплетались завязки не-уклюжих туфель.

А вот тела гостей на балу у маркиза, авторитарные тела аристократов:

Шеи этих людей покойно поворачивались в длинных галстуках; длинные бакенбарды ниспадали на отложные воротнички: губы они вытирали вышитыми платками с большими монограммами, и платки издавали чудесный запах. Те из мужчин, которые уже старели, казались еще молодыми, а у молодых лежал на лицах не-кий отпечаток зрелости. В их равнодушных взглядах отражалось спокойствие ежедневно утоляемых страстей; сквозь мягкие ма-неры просвечивала та особенная жесткость, какую прививает господство над существами, покорными лишь наполовину, уп-ражняющими в человеке силу и забавляющими его тщеславие: езда на кровных лошадях и общество продажных женщин.

Тело Шарля глазами Эммы:

И вообще Шарль все больше раздражал ее. С возрастом у него появились вульгарные манеры: за десертом он резал ножом пробки от выпитых бутылок, после еды обчищал зубы языком, а когда ел суп, то хлюпал при каждом глотке; он начинал толстеть,

141

и казалось, что его пухлые щеки словно приподняли и без того маленькие глаза к самым вискам.

Дисфория Эммы постепенно начинает возрастать:

И вот плотские желания, жажда денег, меланхолия страсти - все слилось в единой муке; и вместо того чтобы отвращаться от нее мыслью, Эмма все больше тянулась к ней, возбуждая себя к стра-данию, и повсюду искала к нему поводов. Ее раздражали и плохо поданные блюда, и неплотно закрытая дверь, она вздыхала по бархату, которого у нее не было, по счастью, которого ей не хва-тало, стонала от слишком высоких своих мечтаний и слишком тесного своего дома.

Дисфория Эммы перерастает в ненависть к мужу:

И Эмма перенесла на него одного всю многообразную ненависть, рождавшуюся из всех ее несчастий; и всякая попытка ослабить это чувство только увеличивала его, ибо такое тщетное усилие становилось тщетной причиной отчаяния и еще больше усугуб-ляло разрыв.

Ненависть переходит на дочь, рожденную от нелюбимого мужа:

...она попыталась подойти к матери и ухватиться за тесьму ее передника.

- Оставь меня! - сказала Эмма, отстраняя ее рукой.

Но вскоре девочка еще ближе подошла к ее коленям; упершись в них ручками, она подняла большие голубые глаза, и струйка про-зрачной слюны стекла с ее губ на шелковый передник Эммы.

- Оставь меня! - раздраженно повторила мать. Выражение ее лица испугало Берту; ребенок раскричался.

- Ах, да оставь же меня! - И Эмма толкнула девочку локтем. Берта упала около комода и ударилась о медную розетку. Первый любовник Эммы Родольф описывается как животное:

Г-ну Родольфу Буланже было тридцать четыре года. Человек гру-бого животного темперамента и сметливого ума, он имел много любовных приключений и отлично разбирался в женщинах.

Объяснение между Эммой и Родольфом смонтировано с выступлением со-ветника на Земледельческом съезде, где речь идет тоже преимущественно о животных:

142

- Сто раз я хотел удалиться, а между тем я последовал за вами, я остался...

- "За удобрение навозом..."

- ... как останусь и сегодня, и завтра и во все остальные дни, и на всю жизнь!

- "господину Карону из Аргейля золотая медаль!"

- ибо никогда ни в чьем обществе не находил я такого полного очарования...

- "...Господину Бэну из Живри-Сен-Мартен!"

- ...и потому унесу с собой воспоминание о вас...

- "За барана-мериноса..."

- Но вы забудете меня, я пройду мимо вас словно тень...

- "Господину Бело из Нотр-Дама..."

- О нет, ведь как-то я останусь в ваших воспоминаниях, в вашей жизни!

- "За свиную породу приз делится ex aequo между господами Леэриссэ и Кюллембуром. Шестьдесят франков!"

Между тем на фоне измены жены Шарлем Бовари обуревает сверхценная идея сделать операцию по исправлению стопы слуге аптекаря Ипполиту. Операция оказывается неудачной, нога распухает, и приехавший хирург делает Ипполиту ампутацию. Нога, как мы показали в работе [Руднев 2001а], является обычным субститутом мужских гениталий. Таким обра-зом, неудача обманутого Шарля расценивается - в том числе и Эммой - как символическая профессиональная кастрация.

Заданное стилистически вышеприведенным фрагментом переплетение любви и денег, закручивается все туже, и, потеряв надежду распутать этот узел, Эмма кончает собой. Лишь после значительной редукции ее умираю-щего тела Эмму оставляет ненависть:

Кончились, думала она, все мучившие ее обманы, все низости, все бесчисленные судорожные желания. Она перестала ненавидеть кого бы то ни было, смутные сумерки обволакивали ее мысль, и из всех шумов земли она слышала лишь прерывистые, тихие, не-ясные жалобы этого бедного сердца, словно последние звуки за-мирающей симфонии.

143

ИСТОРИЧЕСКИЕ КОРНИ ЭПИЛЕПТОИДНОГО ДИСКУРСА

Исторические корни эпилептоидного дискурса очевидны и прозрачны. Это героический эпос, воспевающий воинскую силу, подвиги богатырей и ге-роев, культ эпилептоидного тела, поэтикой которого опять-таки является насилие, гнев, злоба, коварство, диалектика преданности и предательства. На уровне языкового выражения это опять императивные поношения, вы-ражения агрессии. Здесь, поскольку мы вновь оказываемся на достаточно примитивном архаическом уровне эстетического сознания, картина будет более или менее та же, что нами продемонстрирована в начале главы на примере "Дум" Рылеева. Вот фрагменты, взятые из первой песни "Илиады" в переводе Н. И. Гнедича:

Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:

Многие души могучие славных героев низринул

В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным

Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля)

Слово скончавши, воссел Фесторид; и от сонма воздвигся Мощный герой, пространно-властительный царь Агамемнон, Гневом волнуем; ужасной в груди его мрачное сердце Злобой наполнилось...

Грозно взглянув на него, отвечал Ахиллес быстроногий:

"Царь, облеченный бесстыдством, коварный душою мздолюбец!"

Сыну Пелея рекла светлоокая дщерь Эгиоха:

Бурный твой гнев укротить я, когда ты бессмертным покорен,

С неба сошла; <...>

Кончи раздор, Пелейон, и довольствуя гневное сердце,

Злыми словами язви, но рукою меча не касайся.

Первый советовал я укротить раздраженного бога.

Гневом вспылил Агамемнон и, с места, свирепый, воспрянув,

Начал словами грозить, и угрозы его совершились.

В духе эпилептоидной поэтики в богатырском эпосе совершается и прямая деструкция тел, расчленение, отламывание рук и ног, выкалывание глаз, отрубание голов. Вот, например, как расправляется Илья Муромец в Кали-ном-царем в одном из вариантов былины:

Тут Илья взял - сломал ему белы руки, Еще сломал собаке резвы ноги, Другому татарину он сильному

144

Сломал ему белы руки, Выкопал ему ясные очи. (Цит. по [Смирнов 1974])

Но это, конечно, мелочи по сравнению с тем, что вытворяют Кухулин и другие герои ирландского эпоса "Похищение быка из Куальнге":

В самый центр войска врубился Кухулин и окружил его огром-ным валом трупов. ... и обезглавленные тела ирландцев тесни-лись вокруг Кухулина шея к шее, пята к пяте. Так трижды объе-хал он вокруг войска, оставляя за собой полосу шириной в шесть трупов, так что трое ногами упирались в шеи троих [Похище-ние... 1985:222].

С этими словами нанес Кухулин Этаркумулу удар муадалбейм в самое темя и до пупка разрубил его тело. Поперек пришелся вто-рой удар Кухулина, и три обрубка разом рухнули на землю [Там же: 195].

В XX веке круг сомкнулся, и жесткая поэтика фольклорно-эпического эпи-лептоидного дискурса возвратилась в массовую культуру - в жесткий де-тектив Д. Хеммета, в массовый исторический роман и кинематограф наси-лия - крутой боевик, триллер. Примеры приводить нет надобности - до-статочно включить телевизор.

Часть вторая. МЕТАПСИХОЛОГИЯ ЛИЧНОСТНЫХ РАССТРОЙСТВ

Глава 5. АНАЛИЗ ДЕПРЕССИИ

ДЕПРЕССИЯ И ПСИХОАНАЛИЗ

Изучение депрессии (меланхолии) в психоаналитической литературе име-ет достаточно необычную судьбу. Первым (во всяком случае, первым на-столько значительным, что с него можно начинать "историю вопроса") тек-стом о депрессии была статья Фрейда "Печаль и меланхолия", опублико-ванная в 1917 году, то есть через 17 лет после канонического начала пси-хоанализа (если считать от "Толкований сновидений", или через 23, если считать от "Очерков по истерии"). Главная мысль этой статьи заключалась в том, что меланхолик интроецирует (хотя ференциевский термин "интро-екция" Фрейд здесь открыто не употребляет, но ясно, что именно о нем идет речь) утраченный объект любви и отождествляет себя с ним и далее начинает ругать и обвинять себя, тем самым ругая и обвиняя этот утрачен-ный объект любви за то, что тот его покинул [Фрейд 1994b].

Эта статья была написана за три года до "Я и Оно", то есть до формирова-ния второй теории психического аппарата, поэтому в ней Фрейд еще не го-ворит о противопоставлении Я и сверх-Я при меланхолии. Однако уже в статье 1923 года "Невроз и психоз" он отчетливо формирует свое понима-ние отличия трех типов душевных заболеваний - трансферентных невро-зов (в сущности, истерии, обсессии и фобии), нарциссических неврозов (прежде всего меланхолии) и психозов. Понимание это очень простое и ясное. Фрейд пишет:

Невроз перенесения соответствует конфликту между Я и Оно, нарциссический невроз - конфликту между Я и сверх-Я, а пси-хоз - конфликту между Я и внешним миром [Freud 1981: 138].

Итак, место утраченного объекта любви занимает теперь более абстракт-ное понятие сверх-Я. В сущности, в этом маленьком фрагменте содержится

148

вся фрейдовская теории депрессии. Сверх-Я давит на Я: до тех пор пока Я сопротивляется и защищается, депрессия проходит в невротическом регис-тре, если же сверх-Я одерживает победу над Я, то начинается психоз.

Однако, прежде чем обратиться к рассмотрению дальнейших психоанали-тических текстов, посвященных изучению меланхолии, зададимся все-таки вопросом, почему депрессия в течение 20 лет практически не привлекала психоаналитиков (характерно, что в классическом психоаналитическом словаре Лапланша и Понталиса вообще нет статьи "депрессия" (или "ме-ланхолия"), а есть лишь статья "невроз нарциссический" [Лапланш-Пон-талис 1996]). В определеннном смысле ответ содержится уже в вышепри-веденной формулировке Фрейда. Депрессия - это "нарциссический не-вроз", то есть в нем либидо направлено на собственное Я, и поэтому такой нарциссический объект не устанавливает переноса. А если он не устанав-ливает переноса, то его нельзя подвергать психоаналитическому лечению. Так считал Фрейд. Дальнейшее развитие психоаналитической теории и практики показало, что он был неправ и что даже тяжелый пограничный нарциссизм образует перенос, но только перенос особого свойства. Это по-казал Кохут [Kohut 1971]. Вообще эта формулировка - нарциссический невроз - указывает только на интроекцию как основной механизм защи-ты, то есть если реконструировать то, что Фрейд хотел сказать этим разли-чием между неврозом отношения и нарциссическим неврозом, то сущность отличия в том, что истерия и обсессия (любимые Фрейдом неврозы отно-шения, на которых строился весь его психоанализ и вся его психотерапия) образуют так называемые зрелые механизмы защиты, то есть механизмы, действующие между сознанием и бессознательным, - а именно вытесне-ние и изоляцию, а меланхолия использует интроекцию, которая является более архаическим механизмом защиты, так как она действует между Я в целом и внешним миром (что в большей степени приближает депрессию к психозам - там, как уже было процитировано, имеет место именно конф-ликт между Я и внешним миром).

Однако вернемся к фрейдовской статье 1917 года, в которой есть одно на первый взгляд мало заметное, но, в сущности, достаточно поразительное предложение, которое, может быть, прольет свет на то, почему депрессией так мало занимались, если занимались вообще, на заре психоанализа.

Наш материал, - пишет Фрейд после оговорки, что вообще непо-нятно, что можно обозначить под понятием меланхолии и что под этим понятием объединяют разнородные явления, - ограни-чивается небольшим числом случаев, психогенная природа кото-рых не подлежит никакому сомнению. Таким образом, мы с само-го начала отказываемся от притязаний на универсальность на-ших результатов и утешаем себя тем соображением, что с помо-

149

щью современных исследовательских средств мы едва ли сможем обнаружить что-нибудь, что было бы не типично если не для це-лого класса поражений, то уж хотя бы для маленькой их группы [Фрейд 1994а: 252] (курсив мой. - В. Р.).

Что нас поражает в этом фрагменте? То, что из слов Фрейда явствует, что случаев меланхолии в его практике было совсем немного. То есть речь идет, конечно, не о тех случаях, когда люди лежат в больнице, не о мани-кально-депрессивном психозе - его тогда психоанализ не лечил и не рас-сматривал. Речь идет именно о "нарциссическом неврозе", о той депрессии, которой в современном мире страдает огромное количество людей и о ко-торой, собственно, и идет речь в этой статье.

Итак, по-видимому, невротическая депрессия, "астено-депрессивный синд-ром", была для начала века явлением нетипичным. Здесь мы вступаем в увлекательную область истории болезней: чем болели люди, чем они не болели и как эти болезни назывались. Как уже говорилось, да это и совер-шенно очевидно, главными неврозами классического психоанализа были истерия и обсессия. Истерички охотно рассказывали о своих проблемах, образовывали бурный перенос и легко излечивались. Обсессивные невро-тики оказывали большее сопротивление, но перенос также устанавливали и также излечивались.

Почему истерия и обсессия были так популярны и, по-видимому, реально распространены, а меланхолия нет? Мы можем только высказать гипотезу. Истерия и обсессия - это "викторианские" неврозы. Они возникли и были отмечены вниманием психоанализа в эпоху больших сексуальных ограни-чений. Женщина любит женатого мужчину, возникает запрет, который ве-дет к невротическому симптомообразованию. В результате она не может ходить или говорить, или слепнет, или с ней происходит масса других не менее интересных вещей. Мужчина любит замужнюю женщину, возникает запрет, который ведет к симптомообразованию. Женщины легче забыва-ют - у них происходит вытесение и конверсия в псевдосоматический сим-птом. Мужчина забывает труднее, поэтому у него образуются навязчивые мысли или действия, в которых он избывает свою викторианскую травму. Или же, как это описано в случае Доры, мужчина прикоснулся к женщине своим эректированным членом, после чего у нее от ужаса начались исте-рические ощущения в области горла [Фрейд 1998с].

Сейчас, после нескольких сексуальных революций, эти истории восприни-маются с улыбкой. И действительно, многие отмечали, что к середине века истерия пошла на спад и во второй половине XX столетия чуть ли вообще не исчезла (то есть опять-таки из малой амбулаторной психиатрии). Жен-щин перестали шокировать мужские болты, замужние дамы стали наиболее

150

увлекательным объектом желания. Да, действительно, запреты XX век от-менил, но зато он навел страх и ужас, в нем было две мировые войны, пол-ная смена культурных парадигм, тоталитаризм, геноцид и терроризм. По-этому в XX веке главными болезнями стали не истерия и обсессия, а деп-рессия и шизофрения. По всей видимости, главным событием, резко увели-чившим количество депрессивных расстройств, была Первая мировая вой-на (по-видимому, неслучайно, что чуткий Фрейд пишет свою работу о ме-ланхолии в разгар этого страшного для Европы события).

Если верно, что главное в этиологии депрессии - это "утрата любимого объекта", то в результате Первой мировой войны был утрачен чрезвычай-но важный объект - уютная довоенная Европа, в которой самым страш-ным событием в жизни была не газовая атака и не оторванные ноги, а си-туация, когда слишком пылкий обажатель невзначай прикоснется к даме своим жезлом (отчего она потом долго и тяжко болеет!).

Но помимо утраты идеологической, которая породила целую волну куль-турных деятелей, отразивших это положение вещей с утраченным довоен-ным житьем - их называли "потерянным поколением", - утраты были и в прямом смысле: на Первой мировой войне погибли миллионы людей - жены остались без мужей, дети без отцов и матери без сыновей.

И вот на этом фоне уже вполне объяснимо и закономерно началось некое оживление в психоаналитическом изучении депрессии.

Следующим этапом в изучении депрессии стала работа Абрахама 1924 года, в которой он связал депрессию с оральной фиксацией. В соответ-ствии с этой гипотезой депрессия связана с ранним или болезненным от-нятием от груди и является переживанием именно этой наиболее ранней и фундаментальной потери, и затем всякая другая потеря (разлука, смерть близкого человека) переживается как репродукция ранней травмы. По-ви-димому (если это так), этим также отчасти объясняется то, почему депрес-сиями не занимались в классические времена "фрейдизма", то есть в нача-ле XX века. Сосредоточенность на Эдипальных конфликтах не позволяла вскрыть причину этого расстройства, которое, если был прав Абрахам и его последователи, коренится в доэдиповых архаических травмах раннего младенчества (дальнейшие исследования в области психосексуального развития показали, что классические неврозы психоанализа - истерия и обсессия - коренятся в более поздних этапах развития - обсессия в анальном, истерия - уретральном или нарциссическом (по поводу после-дней нет единого мнения - см. [Брилл 1998, Блюм 1996]).

Итак, важнейшим концептом в абрахамовском понимании депрессии стало понятие утраты, потери объекта любви, спроецированной на раннюю младенческую утрату материнской груди. Таким образом, если классичес-

151

кий психоанализ, имеющий дело с трансферентными неврозами, можно на-звать "отцовским" психоанализом, поскольку в центре его находятся Эди-пов комплекс и комплекс кастрации, связанные прежде всего с фигурой отца, то психоанализ депрессии это "материнский" анализ.

М. Пруст со свойственной ему тонкостью и глубиной изобразил в своем первом романе депрессивное переживание маленького героя при разлуке с матерью каждый вечер и важность запечатления знака любви - поце-луя - как компенсации этой ежевечерней утраты (ср. о знаковости в свя-зи с депрессией ниже):

Я не спускал глаз с мамы - я знал, что мне не позволят досидеть до конца ужина и что, не желая доставлять неудовольствие отцу, мама не разрешит мне поцеловать ее несколько раз подряд, как бы я целовал ее у себя. Вот почему я решил, - прежде чем в столовой подадут ужин и миг расставанья приблизится, - зара-нее извлечь из этого мгновенного летучего поцелуя все, что в моих силах: выбрать место на щеке, к которому я прильну губа-ми, мысленно подготовиться, вызвать в воображении начало по-целуя с тем, чтоб уж потом, когда мама уделит мне минутку, все-цело отдаться ощущению того, как мои губы касаются ее губ - так художник, связанный кратковременностью сеансов, заранее готовит палитру и по памяти, пользуясь своими эскизами, делает все, для чего присутствие натуры необязательно.

Следующий важнейший вклад в изучение депрессии был сделан Мелани Кляйн, выдвинувшей гипотезу о двух фундаментальных установках, или "позициях", раннего младенчества: параноидно-шизоидной позиции (кото-рая проявляется в течение первых трех месяцев жизни младенца) и деп-рессивной позиции, которая проявляется от трех до шести месяцев. Зерном концепции Кляйн было в некотором смысле позитивное отношение к деп-рессивной позиции, осознание того, что если на предшествующей стадии младенец воспринимал хорошие и плохие стороны материнской груди ("плохая сторона" - это, например, тот факт, что грудь не всегда появля-ется по первому требованию младенца) как разные объекты (первая вызы-вала абсолютную любовь, вторая - абсолютную ненависть), то, находясь на депрессивной позиции, младенец выучивается понимать, что плохие и хорошие стороны являются двумя сторонами одного объекта, то есть имен-но на этой стадии мать начинала восприниматься им как целостный объект.

При этом если, с точки зрения Мелани Кляйн, на параноидной стадии ис-чезновение груди интерпретируется ребенком как исчезновение и полная потеря мира, то, находясь на депрессивной позиции, он ощущает скорбь и

152

стремится восстановить разрушенный вследствие исчезновения материнс-кой груди мир путем интроекции ее образа. К тому же теперь ребенок реа-гировал на потерю груди не паранойяльно-проективно, а депрессивно-инт-роективно, то есть не посредством ненависти, а посредством вины, он счи-тал, что "сам виноват" в том, что мать=грудь исчезла. Чувсто вины за поте-рю, по мнению Кляйн, является наиболее универсальным концептом при меланхолии [Кляйн 2001] и более зрелым, чем паранойяльное чувство не-нависти. (Если перефразировать эту идею на обыденном языке, то, в прин-ципе, более зрелым является чувствовать свою вину и связанную с ней от-ветственность за что-либо, чем при тех же условиях стремиться "свалить все на другого" (обыденный коррелят проекции).)

Вот что пишет сама Мелани Кляйн по поводу всего этого:

Всякий раз, когда возникает печаль, нарушается ощущение на-дежного обладания любимыми внутренними объектами, т.к. это воскрешает ранние тревоги, связанные с поврежденными и уничтоженными объектами, с разбитым вдребезги внутренним миром. Чувство вины и тревоги - младенческая депрессивная позиция - реактивируются в полную силу. Успешное восстанов-ление внешнего любимого объекта, о котором скорбел ребенок и интроекция которого усиливалась благодаря скорби, означает, что любимые внутренние объекты реконструированы и вновь об-ретены. Следовательно, тестирование реальности, характерное для процесса скорби, является не только средством возобновле-ний связи с внешним миром, но и средством воссоздания разру-шенного мира. Скорбь, таким образом, включает в себя повторе-ние эмоциональных ситуаций, пережитых ребенком с депрессив-ной позиции. Находясь под давлением страха потери любимой им матери, ребенок пытается решить задачу формирования и ин-тегрирования внутреннего мира, постепенного создания хоро-ших объектов внутри себя [Кляйн 2001: 314].

Здесь чрезвычайно важно то, что при депрессии сохраняется, а на депрес-сивной позиции, в сущности, начинается тестирование реальности, то есть разграничение внутренного и внешнего мира. Отсутствие этого разграни-чения - признак психоза, то есть, по Мелани Кляйн, наиболее ранняя по-зиция младенца по отношению к груди соотносится с психотическим вос-приятием, а более зрелая депрессивная позиция ближе к невротическому восприятию. Первая соотносится с шизофренией, вторая - с МДП. Вторая лучше, чем первая, своей большей связью с реальностью и позитивным прогнозом (успешное прохождение депрессивной позиции, по Мелани Кляйн, гарантирует нормальное развитие в дальнейшем).

153

ДЕПРЕССИЯ И ДЕСЕМИОТИЗАЦИЯ

Тем не менее за это целостное и суверенное восприятие мира при депрес-сии платится очень большая цена, суть которой можно описать как утрату ценности и смысла мира в качестве реакции на утрату любимого объекта.

Мир, из которого изъят любимый объект, теряет всякую ценность, и, соот-ветственно, жизнь теряет всякий смысл. Об утрате смысла как специфичес-ком депрессивном феномене наиболее подробно писал, конечно, В. Франкл:

...пациенту, страдающему эндогенной депрессией, его психоз ме-шает увидеть какой-либо смысл в своей жизни, пациент же, стра-дающий невротической депрессией, мог получить ее из-за того, что не видел смысла в своей жизни [Фракнл 1990: 89].

Здесь мы коснемся сопоставления депрессии с паранойей (подробно см. главу "Язык паранойи"). Мы можем сказать, что если при паранойе имеет место гиперсемиотизация реальности: каждый элемент реальности напол-нен смыслом, - то при депрессии происходит противоположное - десеми-отизация реальности: практически все элементы реальности теряют смысл.

Но десемиотизированная реальность, по нашему мнению, вообще переста-ет быть реальностью, поскольку реальность это и есть, в принципе, семи-отическое образование: чтобы воспринимать вещи как вещи, нужно вла-деть языком вещей (ср. [Пятигорский 1996]), то есть вещь, не восприня-тая знаково, вообще, строго говоря, не может быть никак воспринята - для того, чтобы воспринять вещь "стол", необходимо знать слово "стол", понимать его смысл; собака, которая смотрит на стол, в человеческом смысле не воспринимает вещь "стол" (ср. ниже цитату из А. Ф. Лосева о феноменологии ощущения).

В чем же конкретно проявляется десемиотизация реальности при мелан-холии?

Для депрессивного человека мир прежде всего теряет интерес, поскольку депрессивная личность полностью сосредоточивается на интроецирован-ном потерянном объекте любви и на своей фантазматической вине перед ним. Этот единственный объект и обладает повышенной цннностью для меланхолика. Ценностью, но не знаковостью, поскольку этот объект поме-щается где-то внутри, как бы проглоченный целиком, непереваренный (по-нимание интроекции как псевдометаболизма было подробно обосновано Ф. Перлзом в книге "Эго, голод и агрессия":

"Эго", построенное из содержаний, из интроекции, есть конгломе-рат - чужеродное тело внутри личности, - так же как и совесть

154

и утраченный объект при меланхолии. В любом случае мы обна-руживаем в организме пациента инородный, неассимилирован-ный материал [Перлз 2000: 172].)

Однако при депрессии интроекция может не ограничиваться "поглощением утраченного объекта любви". Здесь может иметь место и часто действи-тельно имеет место нечто противоположное, хотя его тоже можно обозна-чить как своеобразную разновидность интроекции. Это интроецирование самого депрессивного Я, отгораживание от мира в некую непроницаемую среду, в некий депрессивный кокон. В этом смысле Я выступает не как со-суд, не как субъект интроекции, но как интроецируемый объект. Наиболее ясным невротическим прообразом того, о чем мы говорим, является извест-ное уже классическому психоанализу (в особенности после книги 0. Ран-ка) стремление вернуться обратно в материнскую утробу, поскольку, как писал Фрейд в "Торможении, симптоме и страхе", травма рождения это не просто травма, но это травма утраты питающей безопасной среды [Freud 1981b]. To есть можно сказать, что депрессивная реакция "назад в утробу" является репаративным стремлением возместить утраченный объект люб-ви, понимаемый архаически как некая защитная оболочка. Так, депрессив-ный человек часто заворачивается с головой в одеяло, чтобы не видеть и не слышать потерявший всякий смысл и ценность мир, и погружается в депрессивную спячку, прообразом которой является пребывание в утробе матери.

Эта тормозная, изолирующая депрессивно-интроективная реакция на трав-му, своеобразный эскапизм, анализируется Э. Фроммом на примере исто-рии пророка Ионы, который, не испытывая интереса к миру, не хотел под-чиниться воле Бога и взять на себя миссию пророка в Ниневии (уклонение от социальных обязанностей - один из характерных признаков депрес-сии), после чего он изолировал себя, вначале уплыв на корабле, потом, когда сделалась буря, он лег в трюм и заснул, а когда матросы выбросили его в море, его поглотила огромная рыба (в русском традиционном перево-де - кит) [Fromm 1956]. Это пребывание во чреве кита - прообраз деп-рессивного стремления уйти от мира, который потерял смысл.

На другом языке примерно ту же проблематику отсутствия интереса к миру и поглощения Я исследует В. Я. Пропп в работе "Ритуальный смех в фольклоре". Речь здесь идет о сказке про царевну-несмеяну. Царевна не смеется, у нее депрессия, ее надо рассмешить. Для этого надо сделать не-пристойный эротический жест - актуализировать и семиотизировать мир вокруг депрессивного человека, что и делает принц. Царевна смеется, что является семиотическим показателем ее готовности к сексуальным отно-шениям, то есть к возвращению интереса к актуальному миру и своим жен-ским социальным обязанностям. Другой вариант сказки - рука царевны

155

обещана тому, кто узнает ее приметы (сексуальные, конечно), - то есть нечто также семиотическое в принципе. Принц или другой герой обманом заставляет принцессу поднимать платье все выше и выше, пока она ему не показывает свой половой орган (сказка об этом последнем умалчивает, но Пропп считает, что это вполне очевидно) [Пропп 1976].

Отсутствие смеха чрезвычайно характерно для картины депрессивной лич-ности, так же как и потеря интереса к сексуальности (являющаяся частным выражением депрессивной потери интереса вообще ко всему).

Связь депрессии с отсутствием смеха (Пропп, конечно, не говорит ни о ка-кой депрессии) становится очевидной при интрепретации отсутствия сме-ха у богини Деметры, матери Персефоны, заключенной в подземное цар-ство Аида.

Деметра (как и царевна-несмеяна. - В. Р.) не смеется, - пишет Пропп, - по вполне определенной причине: она потеряла свою дочь и грустит по ней [Пропп 1976: 199] (курсив мой. - В. Р.)

В этом смысле депрессия закономерно толкуется как временная смерть, а ее завершение - как возвращение к жизни, сопровождаемое смехом, то есть как воскресение. Отсюда закономерна постановка вопроса о том, что депрессия каким-то важным образом соотносится с обрядом инициации. При традиционной инициации человек также должен последовательно претерпеть потери любимых объектов (прежде всего родителей и ближай-ших родственников), а затем вообще "потерять" весь мир путем удаления в инициационный дом, а потом временно потерять жизнь.

При этом одна из распространенных форм обряда инициации состояла в том, что посвящаемый как бы проглатывался чудовищем и вновь им извер-гался. Вариантом этого поглощения было зашивание посвящаемого в шку-ру животного (см., в частности, обширные примеры этого в знаменитой монографии Проппа "Исторические корни волшебной сказки" [Пропп 1986]). Этот мотив также был широко проиллюстрирован Ранком в статье "Миф о рождении героя", в которой приводятся обширные данные о мифо-логических персонажах, которых после рождения мать закрывает в сосуд, корзину или бочку (ср. "Сказку о царе Салтане" Пушкина) и отсылает ее от себя, например бросает в море [Ранк 1998]. Этот жест, как можно видеть, амбивалентен. С одной стороны, укрытие, сосуд, бочка - все это символы утробы (море, вода - символ околоплодных вод [Кейпер 1986]), то есть ребенка как бы возвращают в состояние плода, чтобы он прошел символи-ческое инициационное рождение и стал героем, но в этом жесте есть и другая, противоположная сторона. Мать как бы отбрасывает от себя дитя, тем самым создавая у него комплекс утраты - основу меланхолии. Она как бы моделирует своему ребенку, говоря в терминах Мелани Кляйн,

156

депрессивную позицию , которая играет роль инициационного испыта-ния, пройдя через которое герой сможет стать сильным, то есть - и преж-де всего - сможет обходиться без матери.

Здесь проясняется связь между инициацией, депрессией, травмой рожде-ния, интроекцией-поглощением собственного Я, историей пророка Ионы и стремлением "обратно в утробу".

То, что депрессия осмысливается как временная смерть, конечно, представ-ляется и без наших рассуждений очевидным, но идея, в соответствии с ко-торой она является не просто временной смертью, но своеобразной подго-товкой к новой жизни, гораздо менее тривиальна. Если депрессия не длит-ся у человека всю жизнь, то после ее окончания с необходимостью следует подъем, некое возрождение, воскресение к новой жизни. Понятно, что деп-рессивная инициация закономерно связывается с травмой рождения - она, в частности, должна быть так же мучительна, как первое физиологи-ческое рождение, и производится в качестве разрывания некоего родового кокона - выхода в широкий мир, семиотизации мира: отсюда смех, сексу-альные жесты, готовность организма откликнуться на эти жизненные зна-ки. В частности, возвращение к сексуальной активности сопровождается взрывом семиотизации - иконической и индексальной. Когда человек, пе-реживший депрессию, говорит девушке: "Пойдем в кино" или "Почему бы нам сегодня не поужинать!" - то это индексальные знаки приглашения к сексуальным отношениям (подробно, в частности, об этом пишет Т. Сас [Szasz 1974]). Ясно, что, человек, находящийся в депрессии, никого в кино и на ужин не пригласит.

И в более узком смысле, если депрессивный человек стремится в укрытие, "в утробу", то сексуальный жест обнажения соответствует выходу из деп-рессии в последепрессивный семиотический мир.

Утрата при депрессии сексуального чувства и возможности считывания сексуальных знаков является частным случаем утраты при депрессии чувств вообще, депрессивной деперсонализации, следствием которой так-же является потеря возможности воспринимать мир семиотически. Депер-сонализированная личность перестает ощущать приятное и неприятное, веселое и грустное, ей в аффективном смысле становится все "все равно" (подробно о семиотических аспектах деперсонализации см. [Руднев 1999]). Поэтому она как бы временно разучивается понимать семиотичес-кие языки - язык сексуальности, язык искусства, язык оперы, как Наташа Ростова во втором томе "Войны и мира".

Утрата смысла, таким образом, соответствует утрате живого чувства, что закономерно, в частности, и потому, что в некоторых языках понятия "чувство" и "смысл" передаются одним словом. Например, по-англий-

157

ски - sense это и смысл, и чувство. Точно так же как по-немецки Sinn и по-французски sens, производные от латинского sensus, означают и "смысл", и "чувство".

Получается своеобразная картина. Для того чтобы уметь воспринимать мир как исполненный смысла и прочитывать его послания, надо обладать чувствами. Одной интеллектуальной способности не достаточно. При деп-рессии изменения происходят именно в сфере чувств, эмоций - и мир де-семиотизируется, теряет смысл, превращается в бессмысленный конгломе-рат. По-видимому, для каждого человека осмысленность мира в очень боль-шой степени обусловлена присутствием самой главной вещи и самого главного смысла - объекта любви. Когда этот объект утеривается, смысл и с ним весь мир разрушаются. Когда человек вылечивается от депрессии, он становится готов к новой любви и, соответственно, к восстановлению осмысленности окружающего мира.

Мы можем теперь временно вернуться к началу и на фоне сказанного еще раз попытаться ответить на вопрос, почему так трудно сложились отноше-ния у депрессии с психоанализом. Для этого необходимо сравнить отноше-ние других неврозов к идее семиотики и языка (на примере истерии это давно проделано Т. Сасом [Szasz 1974], на примере паранойи и обсес-сии - нами в главе "Язык паранойи"). Истерия чрезвычайно семиотична. Тело истерика становится своего рода вывеской, картиной, на которой рас-положены его симптомы - невралгия лицевого нерва, вычурная демонст-ративная поза и т.д. Истерик на иконическом языке коммуницирует со сво-ими близкими и психатерапевтом. Обсессия также семиотична. Обсессив-но-компульсивные люди могут разыгрывать целые сцены, как, например, делала пациентка Фрейда, о которой он рассказывает в своих лекциях, ког-да она выбегала в одно и то же время из комнаты и звала горничную [Фрейд 1989]. Фобии также семиотичны - объект фобии, как показал Фрейд, может символизировать, например, кастрирующего отца (как ло-шадь в работе о маленьком Гансе [Фрейд 1990]). Так или иначе, в класси-ческих неврозах, с которыми любил иметь дело психоанализ, всегда име-лись ясные симптомы отчетливо семиотического характера, поэтому с ними было легко работать. Более того, даже в таких вырожденных случаях семиозиса, как сновидения и шизофрения (я имею в виду прежде всего случай Шребера [Freud 1981с], который Фрейд рассматривал как пара-нойю, но которая с современной точки зрения могла бы скорее быть опи-сана как параноидная шизофрения), психоанализ доискивался различного рода символов. В данном случае мы говорим о вырожденном семиозисе по-тому, что здесь - в противоположность депрессии, при которой мир суще-ствует как бы при наличии одних только означаемых без означающих, обессмысленных вещей, то здесь, в сновидениях и при психозах, есть, на-

158

оборот, только одни означающие, чистые смыслы без денотатов, так как при шизофрении именно реальный вещный мир оказывается потерянным вследствие отказа от реальности [Freud 1981a].

В семиотическом смысле работа психоанализа с неврозами и отчасти с психозами заключалась в том, что брались некоторые знаковые образова-ния - симптомы - и для них подыскивались скрытые значения, то есть как бы говорилось: данный симптом как будто означает это, но на самом деле он означает совсем другое. Например, на поверхности мы имеем не-вралгию лицевого нерва, но она скрывает вытесненное воспоминание о пощечине, является ее метонимической заменой (то есть знаком-индек-сом). Или же имеется нелепая навязчивая сцена с выбеганием из комнаты и бессмысленным призыванием горничной, но на самом деле эта сцена ос-мысленна и смысл ее состоит в том, что пациентка воспроизводит в ней сцену, при которой ее муж не смог выполнить свои супружеские обязанно-сти. Или имеются большие белые лошади, которых маленький мальчик бо-ится, а на самом деле эти лошади символизируют отца, чьего гнева и мести за символический инцест с матерью боится этот мальчик. Или в сновиде-нии человеку снится, что он поднимается по лестнице, но это, как выясня-ется, символическая замена полового акта (пример из "Толкования сно-видений").

Таким образом, получается, что главное отличие между трансферентными неврозами (истерией, обсессией и фобией) и депрессией ("нарциссическим неврозом") заключается в том, что первые акцентуированно семиотичны, а вторая, наоборот, акцентуированно контрсемиотична. В этом плане транс-ферентными эти неврозы могут быть названы прежде всего потому, что они образуют семиотическое отношение между знаком и означаемым (трансфер ведь также имеет прежде всего семиотический смысл как симво-лическое разыгрывание каких-то других отношений).

Депрессия не образует никаких знаков. Можно сказать, что депрессивная мимика и жестикуляция, имеющая, как правило, весьма смазанный харак-тер, - опущенные скорбно веки, согбенная поза и т.д. - семиотизируется в том случае, когда депрессивный человек, извлекая вторичную выгоду из своей болезни, каким-то образом истеризует свою симптоматику. Застывая в скорбной позе, он молчаливо этим показывает, что ему плохо, и взывает о помощи. Таким образом, эту процедуру, которую психоаналитик проде-лывал с невротическим симптомом - снимая слой поверхностного "созна-тельного" означающего и подыскивая при помощи техники свободных ас-социаций скрытое глубинное бессознательное и подлинное означающее - эта процедура не проходила в случае с депрессией, поскольку здесь просто не за что было ухватиться - этих означающих не было, симптома, кото-рый можно было бы "пощупать", не было. Тоска, вина, тревога - семиоти-

159

чески слишком сложные и расплывчатые понятия, чтобы с ними можно было так работать (чисто теоретически попытку проработки этих понятий Фрейд предпринял в статье "Торможение, симптом и страх" 1924 года). Для того чтобы хоть как-то семиотизировать депрессию, психоаналитики ухва-тились за оральную фиксацию, процесс усвоения и поглощения пищи. Од-нако при тогдашней достаточно механистической идее, в соответствии с которой клиент должен вспомнить или хоть каким-то образом задним чис-лом реконструировать травму, невозможно было представить, чтобы чело-век вспомнил, как он в младенчестве сосал материнскую грудь и какие пе-рипетии этому соответствовали.

Говоря более обобщенно, неудача психоаналитической психотерапии деп-рессивных расстройств, как можно сказать, кроется в том, что депрессивно-го человека нужно вывести вперед из его сузившегося десемиотизирован-ного мира в новый, большой семиотический мир, в то время как психоана-лиз всегда тянул пациента назад, в прошлое. Депрессивного человека нуж-но было бы научить пользоваться экстравертированным языком мира, пси-хоанализ же ему навязывал интроективный квазиязык бессознательного. В этом плане характерно, что наибольших успехов в лечении депрессии до-билась противоположная психоанализу психотерапевтическая когнитив-ная стратегия Аарона Бека [Бек 1998, Вольпе 1996, Beck 1989], которая отказалась от техники погружения в прошлое и все внимание обратила именно на коррекцию и обучение эпистемическому, то есть на семиотичес-кий взгляд на мир. Фактически в случае лечения депрессии это было не что иное, как обучение языку мира, поэтому оно и стало достаточно успешным.

Но что такое обучение языку, как оно происходит? Для этого прежде всего нужны органы зрения и в меньшей мере слуха. В ряде языков концепты видения и знания пересекаются. Например, "видеть" и "ведать" в русском языке этимологически связаны - всеведущий это всевидящий (отсюда по-нятие всепроникающего мысленного взгляда). Немецкое wissen (знать, ве-дать) этимологически связано с латинским videre (видеть). Для того чтобы активно приобретать информацию, необходимо и видение, и ведение. Од-нако при депрессии зрение и слух начинают играть гораздо меньшую роль, чем при нормальном состоянии или другом психическом расстройстве, на-пример при паранойе, когда человек все упорно высматривает и выведыва-ет. При депрессии человек погружен в себя - он, как шкурой-утробой, ук-рыт от мира своим суженным депрессивным сознанием. Ему не интересно и тягостно смотреть вокруг. При тяжелой депрессии человек перестает чи-тать, ходить в кино и театр, смотреть телевизор, слушать музыку.

Когда Онегин в конце первой главы романа заболевает депрессией -

160

Недуг, которому причину Давно бы отыскать пора, Подобный английскому сплину, Короче, русская хандра Им овладела понемногу, -

он прежде всего теряет зрительный и слуховой интерес к миру - переста-ет читать, писать, перестает замечать красивых женщин, даже разговоры и сплетни его перестают интересовать:

Как Чайльд Гарольд, угрюмый, томный

В гостиных появлялся он.

Ни сплетни света, ни бостон,

Ни милый взгляд, ни вздох нескромный -

Ничто не трогало его,

Не замечал он ничего.

При депрессии оральная фиксация перетягивает на себя зрение и слух, так же как интроективность поглощает интерес к внешнему миру.

Эта редукция зрения и слуха при депрессии чрезвычайно тесно связана с общей тенденцией к десемиотизации, поскольку восприятие мира как се-миотической среды, как семиосферы (по выражению Ю. М. Лотмана) это прежде всего визуально-аудиальное восприятие. Нельзя попробовать на вкус солнечный свет, так же как на вкус нельзя выучить новый язык. Во-обще развитие зрения и слуха - прерогатива homo sapiens, или homo semioticus. С этим связана прежде всего такая особенность человеческого развития, как экстракорпоральность (термин К. Поппера [Поппер 1983]) - развите орудий труда, отделенных от тела. Знак, который вос-принимает зрелое человеческое сознание, - это прежде всего отделен-ный и отдаленный от тела на какое-то расстояние предмет - то есть се-миотическое может восприниматься прежде всего при помощи зрения и слуха, а не тактильным, вкусовым или обонятельным способом. То есть зрение и слух - наиболее когнитивно активные ограны чувств - реду-цируются при депрессии. В этом смысле тот минимальный запас знаково-сти, который остается у депрессивного человека, гораздо более тесно свя-зан с его собственным телом, которое можно пощупать, обнюхать и по-пробовать на вкус. Все это, конечно, соответствует идее регрессивности при депрессии к предродовому состоянию и, более того, к животному со-стоянию (в смысле преобладания чисто животных способов восприятия мира, которые гораздо менее семиотичны, чем восприятие мира глазами homo sapiens). Можно сказать, что при острой депрессии редуцируется аб-страктное мышление и живое человеческое чувство (деперсонализация - anasthesia psyhica dolorosa) и, соответственно, актуализируется примитив-

161

ное ощущение. Говоря словами "Философии имени" А. Ф. Лосева, феноме-нология мышления, присущая человеку, "когда знание мыслит само себя изнутри" [Лосев 1990: 74], сменяется более примитивной "феноменоло-гией ощущения" - "знания себя и иного без знания факта этого знания". Характерным образом феноменология ощущения, присущая животному, описывается Лосевым как "слепота и самозабвение смысла" (курсив мой. - В. Р.) [Лосев: 73]).

При депрессии человеческое тело действительно как бы забывает само себя. Депрессивный человек, как правило, редуцирует все или большин-ство своих микро- и макросоциальных связей, то есть связей, идущих от его тела к телам других людей; он перестает быть коммуницирующим те-лом в противположность телу истерика. Если тело истерика как бы все время говорит: "Обратите на меня внимание", то тело депрессивного гово-рит обратное: "Не обращайте на меня внимания". Это, конечно, тоже ком-муникация, но это ее последняя стадия, нулевая степень.

И все же говорить, что эпистемический канал полностью редуцируется при депрессии, было бы сильным преувеличением.

То, что мы имеем в виду, конечно, не означает, что человек в острой деп-рессии не различает значений слов или пропозиций.

Можно сказать, вспоминая фрегевское противопоставление между смыс-лом и денотатом [Фреге 1978], что депрессивный человек, конечно, раз-личает значение (денотат) высказывания, но ему становится безразлич-ным его смысл, то есть он в состоянии различать истинность и ложность высказываний. Например, он наверняка понимает, что высказывание (примененное к нему самому) "Я человек" истинно, а высказывание "Я рыба" - ложно. Другое дело, что смысл, содержание (интенсионал) этих высказываний ему безразличен. В этом плане ему все равно, человек он или рыба, хотя он, безусловно, понимает, что первое истинно, а второе ложно. В случае шизофрении (то есть когда не означаемое подавляет оз-начающее, а означающее подавляет означаемое) все происходит наоборот. То есть шизофреник в параноидно-бредовом состоянии не сможет пра-вильно разграничивать истинностное значение высказываний, но зато для него чрезвычайно актуальным будет их смысл. То есть он может счесть высказывание "Я человек" ложным, а "Я рыба" истинным - он может считать себя рыбой. Он может считать истинными оба высказывания, по-скольку шизофренику закон исключенного третьего не писан. И, наконец, оба высказывания могут показаться ему ложными, ведь он может вообра-зить, что он не человек, не рыба, а бабочка (в духе "Чжуан цзы") или вет-ка жасмина (в духе "Школы для дураков" Соколова). Именно вследствие этой редукции истинностных значений при шизофрении нагрузка на

162

смысл будет гораздо большей, чем при нормальном мышлении. Высказы-вание "Я рыба" может породить у шизофреника самые причудливые ассо-циации, например что он Христос, потому что символ Христа - рыба. Или что он маленькая рыбка, которую преследует огромная рыба. Или, наобо-рот, что он и есть эта огромная рыба.

Депрессивный же человек начисто лишен фантазии. Даже в психотичес-ком состоянии (если это МДП, а не шизофрения) его бред будет семиоти-чески (вернее сказать, семантически, потому что в психотическом мире уже нет семиотики, поскольку нет знаконосителей) чрезвычайно скудным. Этот бред будет повернут всегда в сторону умаления - ему будет казать-ся, что он совсем нищий, что он виноват перед всем миром и т.д. Пациент Блейлера, депрессивный психотик, говорил: "Каждый глоток воды, что я пью, украден, а я столько ел и пил" [Блейлер 1993: 387]. Здесь обращают на себя внимание три вещи. Первое - отчетливо оральный характер этого высказывания. Второе - это его повернутость в сторону умаления, унич-тожения: он выпивает, интроецирует воду, которую он до этого крал, то есть он отнимает воду у других. Умаление вещества соответствует умале-нию знаковости. Противоположный депрессивному человеку - параноик, наоборот, будет преумножать вещи и знаки. Он будет замечать каждую но-вую деталь на платье жены, каждого прохожего на улице, и все это будет служить означающими его мономанической идеи (например, измены жены или преследования). Третья особенность высказывания блейлеровского па-циента - это его универсальность. Каждый глоток украден. Эта особен-ность чрезвычайно характерна для депрессивного мышления. Все плохо, все ужасно, все кончено, весь мир - это юдоль скорби. Все окрашено в мрачные тона. Ничто не радует (ничто это "все" с логическим оператором отрицания) (вспомним Онегина: "Ничто не трогало его, не замечал он ни-чего"). Отсюда же деперсонализированное "все - все равно". В этой деп-рессивной универсальности тоже кроется антисемиотизм. Потому что если все одинаково, все окрашено одним и тем же цветом, что ни скажешь, все будет восприниматься как плохое, то это и означает, что нет семиозиса. Потому что семиозис предполагает хотя бы два знака - плюс или минус, да или нет, хорошее или плохое. А для депрессивного человека существует только плохое. Депрессивный как будто каждой фразе приписывает кван-тор всеобщности.

И другая логическая особенность депрессивного мышления - это его не-транзитивность (может быть, Фрейд бессознательно это и имел в виду, го-воря об отсутствии трансфера при меланхолии). Мы имеем в виду, что меланхолик не говорит "Я хочу того-то" или "Я должен делать то-то", он говорит "Я виноват", "Мне плохо", "Я плохой", "Все ужасно", "Мир отвра-тителен". В этом смысле можно сказать, что вместе со знаками для мелан-холика теряют ценность и объекты вообще, поскольку единственный лю-

163

бимый объект утрачен и он (субъект) сам в этом виноват, потому что он - плохой.

Сравним эту безобъектность меланхолии с повышенной, акцентуированной объектностью классических неврозов отношения. Так, истерик может зая-вить: "Я хочу этого", обсессивно-компульсивная личность - "Я должен де-лать это", а фобик просто скажет: "Я боюсь вот этого". Всегда есть объект и отношение "Я" к этому объекту - желание, долженствование или страх. Меланхолик - ничего не хочет, ничего не должен и, в общем, если это чи-стая депрессия (не шизофренического типа с примесью идей преследова-ния), ничего не боится. Он окутан своей депрессией, проглочен ею, как ма-теринской утробой, он ничего не замечает, глух и слеп, полностью погру-жен в свою тоску.

Поэтому высказывания депрессивного человека могут быть вполне здравы, но они лишены живого смыслового переживания, вернее смены пережива-ний, которая и составляет смысл идеи переживания. Такое положение ве-щей весьма симптоматично показано в депрессивной литературе потерян-ного поколения, особенно у Хэмингуэя, стиль которого строится на том, что рассказчик просто регистрирует события, не давая им никакой эмоцио-нальной оценки. Например, в романе "Прощай, оружие" герой одинаково бесстрастным языком рассказывает и о своих встречах с возлюбленной, и об атаках, оторванных конечностях и смертях, о своем ранении, выздоров-лении, общении с друзьями и, наконец, смерти своего ребенка и свой жены при родах этого ребенка.

Сложнее дело обстоит в романе Камю "Посторонний". Там тоже есть деп-рессивно-деперсонализированная бесстрастность, но она в отличие от чис-того депрессивного переживания шизофренически идеологизирована. Ге-рою Камю важно быть бесстрастным, ему, так сказать, не все равно, что ему все равно. И он, скорее, не различает не только смысла, но и значения, то есть не различает добро и зло или, скорее, членит их по-своему, не так, как обыкновенные люди. Поэтому здесь главной темой становится не простое отсутствие смысла, не отсутствие интереса к смыслу, а бессмыслица как высшая ценность (неслучайно Камю был автором известного эссе об аб-сурде). Вот это принциальное отношение к бессмысленному чрезвычайно характерным образом отделяет депрессию от шизофрении, от психотичес-кого мышления. Депрессия равнодушна ко всему, равным образом к самой идее отсутствия смысла, она ее воспринимает как нечто данное. Шизофре-ник-психотик превращает абсурд в идеологию. Такова была идеология французского театра абсурда или его предшественников обэритутов. Забо-лоцкий называл Введенского "авторитетом бессмыслицы", это был такой шутливый почетный титул. И, действительно, Введенский в своих сти-хах - певец абсурда и настаивает на этом:

164

Горит бессмыслицы звезда, Она одна без дна. Вбегает мертвый господин и молча удаляет время. ("Кругом возможно Бог").

И вот сейчас, пожалуй, самое время рассмотреть вопрос о депрессивном восприятии времени.

ДЕПРЕССИВНОЕ ВРЕМЯ

Как известно, все невротики живут прошлым, тем не менее понимание прошлого, понимание времени в целом, картина времени каким-то обра-зом соответствуют особенностям того невротического сознания, которое эту картину строит. При обсессивно-компульсивном неврозе время пред-ставляет собой повторяющийся круг, оно подобно заевшей пластинке, по-вторяющей фрагмент одной и той же мелодии (кстати, именно такой тип навязчивости бывает у музыкальных людей). Эта особенность воспроизво-дит фигуру навязчивого повторения, характерного для обсессивно-ком-пульсивных расстройств, то есть при обсессии стремление к прошлому ничего не дает - фрагмент прошлого повторяется, проигрывается вновь, без изменений, без становления - отсутствие становления, одной из важ-нейших характеристик времени, является особенностью обсессивной кар-тины времени.

При истерии дело обстоит иначе. Память истерика избирательна, он по-мнит одни события - приятные - и забывает (вытесняет) другие, непри-ятные, поэтому время для него представляет собой некую извивающуюся кривую линию, где объективная хронология нарушена в угоду субъектив-ной антихронологии вплоть до того, что все прошлое в целом или его большой принципиальный фрагмент может быть фальсифицирован в духе, например, Хлестакова или барона Мюнхаузена.

При шизофрении эта истерическая фрагментарная разорванность времени усугубляется, нормальная последовательность событий теряет всякий смысл, время становится мозаичным, эклектичным. В каком-то смысле оно вовсе пропадает.

Однако в истории философии и науки существуют две хорошо разработан-ные и противоположные друг другу модели времени с четкой прямолиней-ной хронологией (подробно см. гл. 1 книги [Руднев 2000]). Первую раз-работал Блаженный Августин. Она соотносится с христианской драмой и является в высшей степени семиотической моделью. Здесь время движется

165

к определенной цели - Второму Пришествию Христа и Страшному суду. Это время можно назвать шизоидным временем. Противоположная модель времени - естественно-научная - была разработана в связи с открытием второго начала термодинамики - ее обследовал в конце XIX века Л. Боль-цман, а в XX веке - Г. Рейхенбах. Суть этой естественно-научной модели в том, что время направлено в сторону увеличения энтропии, в сторону раз-рушения и угасания всех процессов распада и хаоса. Это и есть депрессив-ное время. Его суть наиболее образно выразил в своем последнем стихот-ворении Державин:

Река времен в своем стремленьи Уносит все дела людей И топит в пропасти забвенья Народы, царства и царей. А если что и остается Чрез звуки лиры и трубы, То вечности жерлом пожрется И общей не уйдет судьбы.

Шизоидно-семиотическое сознание не согласилось бы с тезисом, в соответ-ствии с которым то, "что остается чрез звуки лиры и трубы" - то есть культура, - подвластно такому же энтропийному разрушению, как и все природное. Текст, с точки зрения шизоидного сознания, вечен, культура вечна. Однако для того, чтобы воспринимать культуру как нечто ценное, необходимо, чтобы семиотический смысловой канал в сознании был актуа-лизирован. Этого у депрессивной личности как раз и нет. Она воспринима-ет не вещи как знаки, а, наоборот, скорее знаки как вещи, поэтому культу-ра текста для такого сознания лишается ценностного семиотического со-держания и автоматически записывается в разряд вещей, подверженных уничтожению.

Чрезвычайно важным историко-культурным водоразделом в понимании времени шизоидным аутистом и депрессивным циклоидом становится си-туация (конечно, это верно лишь для западно-европейской христианской культуры) изгнания из рая. В философии времени Августина это ключевой момент, момент, с которого потекло время. В раю времени не было, не было изменения и становления ни в плохую, ни в хорошую сторону. Грехо-падение, изгнание из рая - это завязка мировой драмы, кульминацией ко-торой является искупление первородного греха Иисусом, а развязкой - Страшный суд и Второе Пришествие Христа на землю. При таком понима-нии время движется вперед к вполне определенной цели, оно телеологич-но. Для депрессивного сознания (которое тоже может быть религиозным) ситуация изгнания из рая также актуальна, но она воспринимается прежде всего как утрата безмятежного райского существования, подобно утрате

166

груди или внутриутробного состояния, как начало трудной безрадостной жизни на земле и как начало течения времени, ведущее с необходимостью к смерти (смертность была наказанием за грехопадение - в раю перволю-ди, конечно, не знали, что такое смерть).

Кажется, что такая депрессивная философия времени совершенно безрадо-стна. Но вот что пишет о связи изгнания из рая и депрессивного пережи-вания Д. Хелл:

Только благодаря способности познавать самого себя и судить о себе (что в библейском тексте символизировано вкушением яб-лока с древа познания) человек получает возможность обвинять себя, чтобы пережить свою судьбу на депрессивный манер (что отражено в Библии в чувстве вины и страха у первых людей пос-ле их изгнания из рая) [Хелл 1999: 171].

То есть изгнание из рая и жизнь на земле могут быть истолкованы как не-которое испытание человеческой душе, то есть как инициация. Подтверж-дением такого понимания служит история Всемирного потопа, которая уже, несомненно, имеет инициационный хаарктер [Юнг 1996]. Здесь со-вмещаются образы воды =околоплодных вод, поглощения водой и инициа-ционного помещения внутрь "утро6ы"-ковчега, с тем чтобы переждать по-топ (новое рождение) и встретить его с обновленной душой.

Таким образом, то, что депрессивный человек переживает как утрату смыс-ла и энтропию, может быть (в частности, и экзистенциально-психотерапев-тически) осмыслено как временное испытание, причем испытание, данное не за грехи, совершенные в прошлом (то есть понимаемое не детерминист-ски), а испытание (инициация), связанная с предстоящей более сложной и семиотически насыщенной жизнью (личностный, творческий, профессио-нальный рост, сексуальная зрелость), то есть понимаемое телеологически, в духе causa finalis Аристотеля.

Такое телеологическое понимание смысла депрессии созвучно мыслям В. Франкла о психологии людей, заключенных в концлагерь (заключение как поглощение - близко депрессивному переживанию):

Латинское слово finis означает одновременно "конец" и "цель". В тот момент, когда человек не в состоянии предвидеть конец временного состояния своей жизни, он не в состоянии и ставить перед собой какие-либо цели, задачи. Жизнь неизбежно теряет в его глазах всякое содержание и смысл. Напротив, видение "конца" и нацеленность на какой-то момент в будущем образу-ют ту духовную опору, которая так нужна заключенным, по-скольку только эта духовная опора в состоянии защитить чело-

167

века от разрушительного действия сил социального окружения, изменяющих характер, удержать его от падения [Франкл 1990: 141-142].

В этом плане, рассматривая депрессию как экзистенциальное испытание (=инициацию), можно сказать, что ее наличие в психопатологической структуре сознания свидетельствует о том, что сознание в определенном смысле готово к экзистенциальным переменам и ему осталось пройти толь-ко последний, наименее приятный искус. Этому взгляду соответствует из-вестное положение в психиатрии, в соответствии с которым депрессия воз-никает только у людей с развитым сознанием. У слабоумных депрессии не бывает.

Тягостная утрата смысла при депрессии, таким образом, оказывается мучи-тельным способом обретения новых смыслов у того, кто ее преодолел, в построении целостного позитивного мировосприятия (этот вывод в точно-сти соответствует тому позитивному значению, которое придавала Мелани Кляйн младенческой депрессивной позиции).

Приложение

ДЕПРЕССИВНЫЙ ДИСКУРС В РОМАНЕ ГОНЧАРОВА "ОБЛОМОВ"

В свете всего сказанного выше не вызовет удивления тезис о том, что про-блема реализма в искусстве тесно связана с проблемой депрессивного взгляда на мир. Основным пафосом и сутью художественного реализма, как он зародился в 1840-х годах в рамках натуральной школы, было изоб-ражение реальности такой, какова она есть, без обычных условностей ис-кусства, то есть наименее семиотизированно.

Ранний русский реализм ("физиологический очерк" - характерен этот ре-дукционистский в семиотическом смысле термин) изображал мир, пытаясь отказаться от романтических и вообще акцентуированно литературных ху-дожественных штампов - занимательности, увлекательной интриги, жест-кого распределения ролей героев, ярких описаний и стилистической мар-кированности. Реализм изображал мир тусклым и неинтересным, таким, каким видит его человек, находящийся в депрессии. (Примерно таким же изображен мир на картинах художников-реалистов - передвижников.)

Если говорить о культурно-психологических аналогиях, то можно сказать, что реалистическая депрессия в искусстве была реакцией на утрату цен-ностей предшествующего литературного направления (последнее наибо-

168

лее ясно показал Гончаров в "Обыкновенной истории".) Романтизм был первой - материнской - школой зрелой русской литературы XIX века (характерна орально-садистическая (по Абрахаму) интерпретация Пушки-ным в письме Вяземскому критики последним старшего и главного русско-го романтика В. А. Жуковского: "Зачем кусать груди кормилицы, только по-тому, что зубки прорезались?").

Парадигмальным в этом смысле текстом русской литературы является ро-ман о депрессивном Илье Ильиче Обломове, русском Илье Муромце, кото-рый тридцать лет и три года сидел на печи, но так и не сумел встать с нее, так сказать, обломался (интерпретацию фамилии Обломов и корня - ЛОМ- см. в статье [Амелин-Пильщиков 1992]).

Самое ценное, что Гончаров изображает генезис обломовского характера в самом раннем детстве героя, в знаменитом сне Обломова.

Прежде всего здесь бросается в глаза ярко выраженная оральная фиксация всех героев, населяющих Обломовку:

Но главной заботою была кухня и обед. Об обеде совещались це-лым домом; и престарелая тетка приглашалась к совету. Всякий предлагал свое блюдо: кто суп с потрохами, кто лапшу или желу-док, кто рубцы, кто красную, кто белую подливку к соусу. <...>

Забота о пище была первая и главная жизненная забота в Обло-мовке. Какие телята утучнялись там к годовым праздникам! Ка-кая птица воспитывалась! Сколько тонких соображений, сколько знания и забот в ухаживании за нею! Индейки и цыплята, назна-чаемые к именинам и другим торжественным дням, откармлива-лись орехами; гусей лишали моциона, заставляли висеть в мешке неподвижно за несколько дней до праздника, чтоб они заплыли жиром. Какие запасы там были варений, солений, печений! Ка-кие меды, какие квасы варились, какие пироги пеклись в Обло-мовке!

<...>

Обед и сон рождали неутолимую жажду. Жажда палит горло; вы-пивается чашек по двенадцати чаю, но это не помогает: слышит-ся оханье, стенанье; прибегают к брусничной, к грушевой воде, к квасу, а иные и к врачебному пособию, чтоб только вылить засу-ху в горле.

Вторая, очень важная характеристика обломовского житья это ее асемио-тичность, природность и тотальное сопротивление всему когнитивно-эпис-темическому - обломовцы практически ничего не читают, не выписывают

169

газет, ничего не хотят знать о большом мире. Автор иронически обосновы-вает это положение вещей в качестве некой "синтонной" идеологии.

Оттого и говорят, что прежде крепче был народ. ... Да, в самом деле крепче, прежде не торопились объяснять ребенку значения жизни и приготовлять его к ней как к чему-то мудреному и не шуточному; не томили его над книгами, которые рождают в го-лове тьму вопросов, в вопросы гложут ум и сердце и сокращают жизнь.

Характерен в этом плане эпизод с письмом, которое приходит в Обломовку и которое несколько дней не решаются раскрыть, потом читают насторо-женно всей семьей, потом решают, что надо бы на него ответить, но потом забывают об этом и так и не отвечают.

Точно так же относится выросший Обломов к знанию:

Серьезное чтение утомляло его. Мыслителям не удавалось рас-шевелить в нем жажду к умозрительным истинам... Если давали ему первый том, он по прочтении не просил второго, а приноси-ли - он медленно прочитывал.

Потом уж он не осиливал и первого тома...

Интересно, что Гончаров, вполне в духе Мелани Кляйн, отмечает важность младенческих впечатлений от окружающей жизни, формирующей его жиз-ненные стереотипы:

А кто знает, как рано начинается развитие умственного зерна в детском мозгу? Как уследить за рождением в младенческой душе первых понятий и впечатлений?

Может быть, когда дитя еще едва выговаривает слова, а может быть, еще вовсе не выговаривало, даже не ходило, а только смот-рело на все тем пристальным немым взглядом, который взрослые называют тупым, и уж видело и угадывало значение и связь яв-лений окружающей его сферы, да только не признавалось в этом ни себе, ни другим.

Время в романе "Обломов", в частности, самим Обломовым представляется как энтропийное время нарастания энтропии и распада.

Но дни шли за днями, годы сменялись годами, пушок обратился в жесткую бороду, лучи глаз сменились двумя тусклыми точками, талия округлилась, волосы стали немилосердно лезть, стукнуло тридцать лет, а он и на шаг не подвинулся ни на каком поприще и все еще стоял у порога своей арены, там же, где был десять лет назад.

170

В своей исповеди Штольцу эту энтропийную картину Обломов реализует в метафоре угасания.

Нет, жизнь моя началась с погасания... С первой минуты, когда я осознал себя, я почувствовал, что я уже гасну. Начал гаснуть я над писанием бумаг в канцелярии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины, с которыми не знал что делать в жизни, гаснул с приятелями, слушая толки, сплетни, передразнивание, злую и хо-лодную болтовню, пустоту, глядя на дружбу, поддерживаемую сходками без цели, без симпатии; гаснул и губил силы с Миной; платил ей больше своего дохода и воображал, что люблю ее; гас-нул в унылом и ленивом хождении по Невскому проспекту ... гаснул и тратил по мелочи жизнь и ум...

Чрезвычайно интересно и то, что Гончаров (который сам был депрессив-ным человеком), явно почувствовал интроективные корни депрессии, что явствует из следующего фрагмента:

А между тем он болезненно чувствовал, что в нем зарыто, как в могиле, какое-то хорошее, светлое начало, может быть, теперь уже умершее, или лежит оно, как золото в недрах горы, а давно бы пора этому золоту быть ходячей монетой (курсив мой. - В. Р.)

Подобно другим героям депрессивно-реалистической русской прозы - Онегину, Печорину, Бельтову, Гагину, Рудину, Базарову, - Обломову не удалось через любовь к женщине преодолеть депрессию и реализовать свои экзистенциальные возможности. Золото навсегда осталось в недрах горы.

Глава 6. ЯЗЫК ПАРАНОЙИ

"С некоторой смелостью, - писал Фрейд в книге 'Тотем и табу', - можно утверждать, что истерия представляет собой карикатуру на произведение искусства, невроз навязчивости - карикатуру на религию, параноический бред - карикатурное искажение философской системы" [Фрейд 1998: 95].

Данная глава будет носить характер развернутого комментария или, ско-рее, даже медитации на тему этого знаменитого высказывания основателя психоанализа.

Для начала приведем еще одну цитату из работы американского психолога:

Параноидный человек по-своему интерпретирует картину мира, но он очень точен в деталях. Свои предубеждения и интерпрета-ции он накладывает на факты. Его интересует не видимый мир, а то, что за ним скрыто, и в видимом мире он ищет к этому ключи. Его интересуют скрытые мотивы, тайные цели, особое значение и т.п. Он не спорит с обычными людьми о фактах; он спорит о значении фактов [Шапиро 2000: 58].

Это довольно близко к тому, что мы хотим сказать о паранойе.

Паранойяльный бред занимает промежуточное положение между большим психозом типа шизофрении и классическим неврозом вроде обсессии1. С одной стороны, паранойяльный бред - это настоящий бред, то есть такое

1 Проблема разграничения паранойи и шизофрении, то есть наличие двух точек зрения: 1) паранойя это начальная стадия шизофрении; 2) паранойя это отдельное заболевание - до сих пор не решена в клинической психиатрии (обзор точек зрения по этому вопросу см., например, в книге [Смулевич-Щирина 1972]). Мы будем исходить из принятой в западной традиции точки зрения, что любое расстройство личности может проходить в трех регист-рах: невротическом, пограничном и психотическом [Мак-Вильяме 1998, Кернберг 2000] и что паранойя здесь не исключение, то есть может быть паранойяльный невроз (паранойяль-ная психопатия, акцентуация), паранойяльное пограничное состояние и паранойяльное пси-хотическое состояние (паранойяльный бред). В целях концептуальной ясности условной границей между паранойяльным бредом и параноидным бредом (и тем самым между пара-нойей и параноидной шизофренией) мы будем считать наличие экстраекции.

172

положение вещей в сознании, когда картина мира, которую это сознание продуцирует, фундаментально не соответствует картине мира того социу-ма, в котором он находится (говоря на более категоричном языке традици-онной психиатрии - это "неправильное, ложное мышление"). С другой стороны, главная черта паранойяльного бреда, отделяющая его практичес-ки от всех остальных видов бреда, заключается в том, что бредовой (непра-вильной, ложной) в нем является только основная идея, посылка. Осталь-ное содержание бреда, выводящееся из этой посылки, обычно в этом слу-чае бывает вполне логичным и даже подчеркнуто логичным (поэтому па-ранойяльный бред называют систематизированным и интерпретативным) или, как говорят психиатры, "психологически понятным".

Так, например, при паранойяльном бреде ревности ложной является глав-ная посылка больного, что жена ему постоянно и систематически изменяет чуть ли не со всеми подряд1. Все остальное в поведении больного - слеж-ка за женой, проверка ее вещей, белья, гениталий, устраивание допросов и даже пыток с тем, чтобы она призналась (подробно см. [Терентьев 1991]), - все это логически вытекает из посылки. То есть поведение пара-ноика хотя и странно, но оно логически не чуждо здоровому мышлению, в отличие, скажем, от поведения шизофреника, который может утверждать, что он является одновременно папой римским и графом Монте-Кристо, что его преследуют инопланетяне, которые при помощи лучей неведомой при-роды вкладывают ему свои мысли в мозг. Говоря языком двух предыдущих глав, можно сказать короче. Паранойяльный бред тем отличается от ши-зофренического, что в нем нет экстраекции и экстраективной идентифика-ции, то есть у бредящего параноика не бывает иллюзий и галлюцинаций и он не отождествляет себя с другими людьми. Если же это начинает проис-ходить, то это означает, что перед нами была паранойяльная стадия ши-зофренического психоза, и теперь она переходит в параноидную стадию, для которой характерна экстраекция.

Но нас в данном случае интересует именно такой бред, при котором нет экстраекции. Этот феномен интересен тем, что он очерчивает границы, от-деляющие психоз от непсихоза и подчеркивающие сущность психоза. Ос-новное отличие бредящего параноика от шизофреника заключается в том, что параноик разделяет одну и ту же фундаментальную картину мира со здоровыми людьми, не сходясь с ними только в одном пункте, который со-ставляет главную мысль бреда, например измена жены или тот факт, что евреи добиваются мирового господства. Но, сохраняя фундаментально об-

1 Можно было бы с позиций аналитической философии оспорить ложность и этой первона-чальной посылки, сказав, что нельзя с достоверностью доказать, что больному только ка-жется, что жена ему изменяет. А может быть, она ему действительно изменяет? Но это сей-час не наша проблема (ср. [Витгенштейн 1994, Руднев 1997] - разговор о том, может ли что-либо быть абсолютно достоверным; Витгенштейн считал, что может, я возражал с пози-ций релятивистской постмодернистской эпистемологии, что не может; сейчас я временно принимаю точку зрения Витгенштейна: достоверно то, что принято считать достоверным, -у нашего больного действительно бред ревности).

173

щую картину мира со здоровыми людьми, параноик заостряет, акцентуиру-ет ее черты, что позволяет нам тем самым попытаться обнаружить, в чем именно эти черты состоят.

Главное различие между картиной мира нормального человека (нормаль-ного невротика) и картиной мира психотика заключается в том, что в пос-леднем случае означающее, символический аспект, не просто превышает означаемое, "реальность", но полностью ее подменяет [Лакан 1998] (здесь мы возвращаемся к проблематике главы второй нашей книги "Психотичес-кий дискурс"). То есть психотическое сознание оперирует знаками, не обеспеченными денотатами. Этих денотатов просто не существует, и в этом сущность экстраекции.

Поясним, что мы имеем в виду. Когда человек видит реальную фигуру или слышит реальный голос, он видит и слышит денотат - объект, существую-щий в реальности . Когда человек видит или слышит галлюцинацию, такого объекта реально нет. Денотатов галлюцинации в стандартном употребле-нии слова "денотат" не существует. Что это значит? Ответить на этот воп-рос можно, задав другой: "На что это похоже?" Это похоже на ситуацию ху-дожественного произведения, в котором тоже нет денотатов. Например, когда мы читаем фразу "Однажды играли в карты у конногвардейца Нару-мова" (первое предложение повести Пушкина "Пиковая дама"), то подразу-мевается, что ни Нарумова, ни тех, кто играл у него в карты, не существует. Тем не менее мы каким-то образом понимаем эту фразу. Как же мы можем понять предложение, в котором говорится о несуществующих объектах?

В книге [Руднев 1996] мы предлагаем решение этого парадокса в духе ло-гической семантики Фреге, который различает денотат и смысл, то есть способ представления денотата в знаке. Говоря попросту, денотат это "что", а смысл это "как". Так вот, в соответствии в правилом самого Фреге о том, что в косвенном контексте на место денотата знака становится его смысл [Фреге 1998] мы, приравнивая художественный контекст к косвен-ному, говорим, что денотатом художественного высказывания становится его смысл, а именно некоторое соотношение смыслов с структуре сложно-го знака, коим является пропозиция. То есть мы можем представить, что су-ществует некий человек по фамилии Нарумов, что у него дома вполне мог-ли играть в карты и что это, обобщенно говоря, вполне семантически пра-вильно построенное сообщение на русском языке.

Примерно то же самое происходит при эстраекции. Когда человек слышит голоса или видит несуществующие предметы, для него смысл становится на место денотата, то есть он, в принципе, слышит то, что люди обычно склонны действительно говорить, и он видит предметы, которые он вполне мог бы видеть в реальности.

174

Особую проблему представляют собой так называемые объекты с нулевым экстенсионалом, то есть такие, которых не бывает в реальной жизни, напри-мер "единорог". Но это проблема реальной логической семантики (она име-ет много решений, из которых самое известное и элегантное - теория дес-крипций Рассела). Галлюцинаторная логика в этом случае остается той же. Если галлюцинант видит чудовище, которого он, в принципе, не мог бы уви-деть в реальности, например лицо в четырьмя ушами и двумя носами, то предполагается, что он в этом случае апеллирует к той же логике, что и в том случае, когда он видит вполне жизненного персонажа, то есть, как и в первом случае, он подставляет вместо денотата смысл, то есть как бы гово-рит: "Я никогда не видел раньше такое сочетание объектов внутри одного объекта (рожу с четырьмя ушами и двумя носами), и в этом смысле данное 'сообщение' со стороны 'реальности' явно является экстраординарным".

Итак, важно не только то, что психотик все придумывает, но что источник его выдумок - галлюцинации, которые находятся по ту сторону семиоти-ки, поскольку у знака должно быть две стороны: означаемое и означающее, план содержания и план выражения (или денотат) - у галлюцинаций нет плана выражения, нет денотата. В каком-то смысле их странность как раз состоит в этой семиотической неопределенности. Но экстраективное со-знание не нуждается в семиотическом подтверждении. Ему вполне доста-точно ссылок на собственный опыт, который носит транссемиотический характер. Ему все это нашептали голоса - а что это за голоса, какова их семиотическая природа, их статус, не только не известно, но и не важно в принципе. Достоверность экстраективного опыта гарантируется самим на-личием этого опыта. В этом суть шизофренического бреда - он сметает

треугольник Фреге:

 

 

знак

 

 

 

денотат

 

 

 

значение

 

При шизофрении знак, денотат, значение - все смешивается. Слово и вещь перестают различаться. С точки зрения наблюдающего за шизофре-ническим бредом здорового сознания никаких денотатов там вообще нет - у галлюцинаций нет денотатов, во всяком случае для другого1. А если нет денотатов, то нет и знаков. То есть для шизофреника знак и пред-мет, как для первобытного человека, - это, по всей видимости, одно и то же. Поэтому мы говорим, что шизофреник живет по ту сторону семиотики.

1 Это то же самое, что индивидуальный язык, над проблемой которого любил размышлять Витгенштейн. Индивидуального языка не может быть, потому что если этим языком может пользоваться только один человек, то это уже не язык, поскольку язык в принципе соци-альный феномен [Витгенштейн 1994а].

175

И вот паранойяльное сознание интересно как раз тем, что оно предельно заостряет, карикатуризирует семиотичность мира здоровых людей. По на-шему мнению, специфическая гротескная семиотичность является главной отличительной чертой паранойи.

Практически во всех проявлениях окружающей жизни параноик-мономан видит знаки того, что имеет отношение к его бреду (или сверхценной идее). В случае бреда отношения все или подавляющее большинство эле-ментов действительности вокруг больного воспринимаются как знаки того, что все думают о нем и все свидетельствуют о нем. При бреде ревности практически все в поведении жены (или мужа) является знаками того, что она (он) изменяет. При эротомании, напротив, все в поведении объекта яв-ляется знаковыми свидетельствами того, что он влюблен в субъекта (отсюда такие характерные для параноиков выражения, как красноречивый взгляд, многозначительная улыбка, прозрачный жест, не оставляющий ни какого сомнения кивок головой, слишком понятное замешательство и т.п.).

Приведем известные клинические примеры, свидетельствующие о повы-шенно-знаковом восприятии мира при паранойяльном бреде.

Первый пример из Блейлера - бред отношения:

В начале болезни пациентки пастор сказал в проповеди: "Со дня Нового года у меня не выходит из головы: паши новь, не сей между терниями". Вскоре после этого по улицам носили в виде масленичной шутки изображение прыгающей свиньи с надпи-сью: "Выступление знаменитой наездницы мадам Дорн (Dorn - по-немецки - терний). Тогда пациентке стало ясно, что люди по-няли намеки пастора. Свинья - намек на то, что больная была "непорядочной".

Надзиратель отделения входит, насвистывая, в канцелярию. Бре-довая идея: директор больницы хочет отстранить ее от работы; люди знают об этом и уже радуются этому.

Какой-то неизвестный человек идет по направлению к дому и зе-вает. Он хотел дать ей понять, что она лентяйничает и должна быть отстранена от работы.

Когда она была еще у себя дома, она прочла в одной газете, что в Базеле какая-то девушка упала с лестницы. Бредовая идея: жур-налист хочет дать ей понять, что, находясь на прежней службе, она недостаточно хорошо вытирала пыль с лестницы [Блейлер 2001: 103].

Второй пример из книги Ясперса "Стриндберг и Ван Гог" - бред ревности Стриндберга по его "Исповеди глупца":

176

Мария оправляет свои юбки (бредовая интерпретация: чтобы по-нравиться мужчинам. - В. Р.), болтает с принужденным выра-жением лица, украдкой поправляет прическу. У нее вид кокотки; ее сладострастие в интимных отношениях снижается. В выраже-нии ее лица появляются "незнаковые отблески", она проявляет холодность по отношению к супругу. Он видит в ее лице выраже-ние дикой чувственности.

Отправившись в какую-то поездку со Стриндбергом, она ничем не интересуется, ничего не слушает... Она, кажется, о чем-то тос-кует, не о любовнике ли?.. Когда он спрашивает ее по поводу со-мнительного массажа, который делает врач, ее лицо бледнеет. "На ее губах застывает бесстыжая улыбка". Осенью она говорит об одном незнакомце: "красивый мужчина"; тот, по-видимому, прознав об этом, знакомится с ней и ведет с ней оживленные бе-седы. За табльдотом она обменивается с одним лейтенантом "не-жными взглядами". Если Стриндберг отправляется наводить справки, она ожидает его "со страхом, который слишком поня-тен"... Что бы женщина ни сделала, это все равно вызовет подо-зрения, она вообще едва ли может вести себя так, чтобы что-то не бросилось в глаза [Ясперс 1999: 36-37].

Следующий клинический пример (также бреда ревности) - из современ-ной монографии:

...Стоит жене сходить в магазин, как он обвиняет ее в том, что она имела за столь короткое время сношения с несколькими мужчинами. Дома замечает признаки посещения жены мужчина-ми (не так лежат спички, сигареты). Следит за ней, прячась возле проходной предприятия, где она работает; проверяет ее белье, осматривает тело, половые органы, когда жена моется, обвиняет ее в том, что она "замывает следы". Не выпускает жену ни на шаг из квартиры, ревнует ее буквально ко всем мужчинам. <....>

"Вспоминал", что жена была беременна от другого парня, с кото-рым встречалась до замужества, находил уши у детей такими же, как у того парня [Терентьев 1991: 162].

В своем поведении параноик, особенно патологический ревнивец, уподоб-ляется детективу - он следит за женой, устраивает ей допросы, ведет про-токол следствия [Там же], то есть играет в "языковую игру" повышенной степени семиотичности. Фактически мир для этого человека представляет собой послание, адресованное ему одному. Причем смысл этого послания уже заранее ему известен. Все свидетельствует об одном и том же.

В этом основное отличие параноического восприятия мира от обсессивно-го, которое тоже семиотично, но в отличие от паранойяльного, где все зна-

177

ки имеют одно значение, в обсессивном мышлении этих значений два - плохое и хорошее, благоприятное и неблагоприятное. Если встречается баба с пустым ведром, то это неблагоприятный знак, если с полным - бла-гоприятный. Если сложить цифры на номерном знаке проезжающей маши-ны и получится четное число, это благоприятный знак, а если нечетный - то неблагоприятный и так далее. Ср. у Бинсвангера о том, как его пациент-ка Лола Фосс читала благоприятные и неблагоприятные знаки:

Она объяснила, что это навязчивое стремление "прочесть" что-нибудь во всем (курсив автора. - В. Р.) так истощало ее, и тем больше, чем больше она была среди людей. Неохотно и со сму-щенным смехом она сообщила, что, кроме всего прочего, трости с резиновыми наконечниками имели для нее особое значение. Она всегда поворачивала назад, когда видела джентльмена с такой тростью, т.к. в ней она "читала" следующее: "трость" по-испанс-ки - baston; "on" наоборот = по; "резина" по-испански = дота; первые две буквы в английском = "до". Вместе это равняется "по до", что означает "Don't go on! Turn back!" (He ходи дальше! По-верни назад!). Каждый раз, когда она не подчинялась этому рас-поряжению, с ней что-нибудь случалось. Когда у нее на душе было неспокойно и она видела кого-нибудь подпирающего лицо рукой, она успокаивалась. Почему? "Рука" по-испански = mano (второй слог по); "лицо" по-испански = саrа, что напоминало ей английское слово "саrе". Из этого он приходила к "по саrе" (не беспокойся), т.е. нет причин беспокоиться, или, по-испански, по cuidadado. Любое слово, начинающееся с "саr" в испанском или немецком (саrа, carta, Kartoffel) и связанное с чем-то, что означа-ет "нет" (по), означает удачу. Все, что содержит слоги "si" ("да" по-испански) или "ja" ("да" по-немецки), подразумевает "да" на заданный внутренне вопрос [Бинсвангер 1999: 234].

Получается, что у обсессивного человека все же есть надежда на благопри-ятный исход, у параноика ее практически нет, потому что если все имеет значение, причем одно и то же значение, то это почти равносильно тому, что все вскоре значение потеряет, то есть значение перестанет быть зна-чением и станет реальностью. Это действительно происходит, когда пара-нойяльный бред переходит в параноидный.

Когда параноик читает газету или слушает радио и вычитывает и выслу-шивает там что-то о себе и когда шизофреник делает то же самое - раз-ница в том, что параноик читает реальные знаки, но прочитывает все в своем духе. Для параноидного шизофреника реальный источник информа-ции это только повод, "пенетративный" канал связи [Сосланд 2001]. Он может быть и реальным, и галлюцинаторным. Ср. следующее свидетель-ство шизофренички:

178

На следующий день по телевидению передавали концерт "С пес-ней по жизни". И мне вдруг показалось, что все песни исполня-лись специально для меня, для моей мамы, для моего мужа и для Игоря. Игорь - это парень, которого я любила очень давно, лет 8-9 назад. И вот, когда я слушала песни, мне показалось, что ар-тисты поют о той моей первой любви к Игорю. Да и в самих ар-тистах, мне казалось, я узнаю его, Игоря, мужа Родиона и себя.

В тот день я слушала все передачи по радио и стала их конспекти-ровать. Мне казалось, что передача "Шахматная школа" идет по радио специально для меня. Я стала воображать себя уже развед-чиком, а передача "Шахматная школа" как бы была для меня за-шифрованным сообщением из "центра". Итак, сначала я артистка, затем разведчик, наконец космонавт [Рыбальский 1983:193].

Начало как будто паранойяльное - бред отношения, потом мы видим, что это параноид - в момент галлюцинирования, экстраекции; здесь даже присутствует элемент экстраективной идентификации - больная отожде-ствляет себя с социально престижными ролями. При параноидном бреде уже нет нужды в реальных знаконосителях - если бы не было телевизора и радио, пациентка услышала бы "голоса". То есть наша основная мысль заключается в том, что при шизофреническом психозе происходит полное отчуждение сферы символического - шизофреническая "семиотика", се-миотика Даниила Андреева, президента Шребера, экстраективная семиоти-ка строится на мнимых знаконосителях галлюцинаторного характера.

Паранойяльный бред интересен тем, что здесь, может быть в последний раз, больной еще пытается говорить на языке, общем для него и мира. С параноиком уже нельзя спорить о том, действительно ли значит что-либо данный ему знак или нет, но во всяком случае понятным является, на ка-кой элемент реальности он указывает: на улыбки, пятна на белье, много-значительные взгляды - формально-феноменологически они действи-тельно существуют в реальности для другого лица.

Мы уже упомянули, что семиотический механизм восприятия действитель-ности при обсессии и паранойе во многом схож. И в том и в другом случае реальность воспринимается как знаковая система. Можно предположить, что эта особенность вообще характерна для всех невротиков и тем самым для всех людей, поскольку в общем все люди являются невротиками в той или иной мере, то есть у всех в той или иной мере в том или ином аспекте означающее превалирует над означающим, "как" над "что", сигнификат над денотатом, что, по Лакану, является особенностью "симптоматической" невротической речи [Лакан 1994] . Можно даже высказать гипотезу и ска-зать, что язык в принципе - это невротическое явление, потому что мето-нимия и метафора его постоянные атрибуты. То есть в самом языке означа-

179

ющее преобладает над означаемым: об одном и том же всегда можно ска-зать по-разному, многими способами. Слов, в принципе, больше, чем вещей, а предложений - чем ситуаций. Вот в каком смысле сам язык невротичен.

Если у слова даже одно значение, то смыслов всегда много, и ему всегда можно приписать фактически любой смысл. Этим и пользуется параной-яльное мышление.

"Реальность" всегда воспринимается каким-то сознанием, и это всегда в той или иной мере невротическое сознание, то есть в большей или мень-шей степени реальность всегда воспринимается как знаковая система. И можно сказать, что чем более "здоровым" является человек, чем более "синтонным" (выражаясь кречмеровским языком), тем менее важной для него является эта семиотичность реальности. Чем в большей степени чело-век невротичен, чем больше означающее будет преобладать над означае-мым, тем более семиотично он будет воспринимать реальность.

Для кречмеровского шизоида реальность насквозь символична. Однако при шизофрении означаемое настолько подавляет означающее, что оно исчеза-ет вовсе, реальность поглощается знаками, и знаки начинают сами выпол-нять роль вещей.

В чем же особенность паранойяльного семиозиса и как вообще разные не-вротические сознания, "невротические стили" воспринимают реальность, в чем различия их реальностей?

Мы уже говорили о том, что паранойя стоит где-то рядом с обсессией. По-пробуем понять их различие, рассмотрев случай, в котором имеет место и то и другое. Это случай из книги Э. Блейлера "Аффективность, внушение, паранойя", где рассказывается о переплетчике, который был протестантом, но женился на католичке, не посоветовавшись со своим пастором. После этого у него начался бред отношения. Он думал, что все смотрят на него и осуждают за недостаточное уважение к окружающим. Тогда он стал со все-ми подчеркнуто вежливым. Он стал отдавать поклоны. Он кланялся всем подряд на улице. Утром он вставал, кланялся своей жене и говорил ей: "Здравствуйте, мадам Мейер!" В больнице он все время кланялся и изви-нялся. В то же самое время, как подчеркивает Блейлер, он сам осознавал бессмысленность своих поклонов [Блейлер 2000] (что обычно считается особенностью обсессии). В этом примере содержание бреда - это пара-нойя, сверхценное ощущение центрированности всех на собственном Я, но выражением его является обсессия, навязчивые компульсивные поклоны. Кроме того, здесь есть элементы депрессии - чувство вины перед окружа-ющими, ощущение своей "плохости" и суицидальные попытки. Более того, здесь есть элементы и истерии (деиксомании, по А. Сосланду [Сосланд 1999]), поскольку само тело больного, сгибающееся в поклоне, становится

180

иконическим выражением идеи почтительности. Здесь мы можем наметить основные различия в семиозисе неврозов, в данном случае - обсессии, па-ранойи, депрессии и истерии.

В изучении семиотики истерии важнейшее значение имеет работа Т. Саса [Szasz 1974], который показал, что истерический симптом является икони-ческим выражением коммуникации (подробнее см. выше главу "Апология истерии") . Здесь мы видим два важнейших различия между реальностью истерика и параноика. У истерика само его тело является знаконосителем, его телесный симптом является знаком, который должны считывать другие люди. Истерик выступает объектом семиозиса. Параноик является субъек-том семиозиса. Знаконосителем для него является тело мира, например тело его жены. Второе отличие состоит в том, что истерический знак ико-ничен, в то время как паранойяльный знак - конвенционален, но эта кон-венциональность особого рода. Прежде зададимся вопросом: какова приро-да обсессивно-компульсивного знака? Ответить на этот вопрос несложно. Если ведро полное - это коннотирует идее благоприятности, если пус-тое - неблагоприятности. "Пустое" как плохое, полное как "хорошее". Ясно, что это метонимия, индекс. Но вот паранойяльная ситуация: есть ли метонимическое отношение между найденным в кармане пальто жены фантиком от конфеты и выводом, что это ей подарил конфету любовник? На этот вопрос ответить трудно. С одной стороны, нельзя сказать, что здесь точно нет никакой связи. Каким-то образом все-таки можно восстановить ход мысли параноика. И все же, по нашему мнению, это скорее символ, конвенциональный знак. Но только эта конвенция произошла в сознании одного человека. Он ищет доказательства измены. Вот одно из них. Оно прочитывается как пропозиция. Здесь важно не то, что этот фантик - ме-тонимия того, что жена ела конфеты с любовником. Если воспринимать этот знак как метонимию, как индекс, то это будет обсессивое созание, а не паранойяльное. Допустим, наш больной - обсессивный невротик. Он на-ходит фантик от конфеты в кармане пальто жены. О чем он будет думать при этом? Он будет, как можно предположить, думать о том, какого рода это знак - благоприятный или неблагоприятный. Непонятно. С одной сто-роны, конфета - это вроде бы нечто хорошее. Но, с другой стороны, это уже съеденная конфета, это пустышка - нет, это неблагоприятный знак. Пожалуй, лучше сегодня никуда не ходить.

Можно придумать пример, в котором метонимическое отношение между знаком и выводом, что "жена изменяет", будет предельно произвольным. Например, параноик приходит куда-то и видит на стене портрет Бетхове-на. "Все ясно, - думает, - он, это намек на то, что жена изменяет с музы-кантом". Вообще любой элемент реальности может быть воспринят как знак измены жены, поэтому говорить здесь о метонимичности нет смыс-ла - все знаки языка в какой-то мере метонимичны друг по отношению к

181

другу. Он может увидеть летящую птицу и понять это так, что жена его по-лагает, "что она, свободна как птица и поэтому может делать все что угод-но". Увидев кошку, он, конечно, подумает, что его жена развратна, как кош-ка. И так до бесконечности.

Вообще, конечно, деление знаков на иконы, индексы и символы условно. В каждой иконе есть некоторая степень конвенциональности, в каждом сим-воле есть нечто иконическое (см. ключевую в этом плане статью [Якобсон 1983]).

Тем не менее мы видим, что семиотические различия есть и они важны. Истерик - сам носитель иконической знаковости. Его сообщения нужно конвенционализировать, перевести в вербальный язык [Szasz 1974]. Об-сессивный невротик считывает знаки судьбы, а параноик ищет подтверж-дения тому единственному означаемому, которое его волнует.

Почему мы говорим, что паранойяльное восприятие мира конвенциональ-но? Разве для параноика совершенно не существенно, есть ли какая-то хотя бы тень подобия между тем элементом реальности, который он считы-вает как знак, и фактом, подтверждения которого он ищет?

Чтобы пояснить нашу мысль, вспомним рассказ Честертона "Сапфировый крест". Отец Браун оставляет сыщику Валентэну следы своего передвиже-ния по городу с грабителем Фламбо: он разбивает стекло в ресторане, ме-няет ярлыки у овощей в зеленной лавке, выливает на стенку суп. Здесь формально присутствуют какие-то иконические знаки - разбитое стекло, пятно от супа на стене. Но их иконическая и метонимическая природа не важна. Важно просто обратить внимание сыщика чем-то необычным, все равно чем. Поэтому, в сущности, это квазииконическая пропозиция, смысл которой "Я был здесь, и можно узнать, куда я последую дальше". Примерно так же происходит и считывание знаков при паранойе. В каком-то смысле параноик рассматривает весь мир как огромное истерическое тело, на ко-тором разными почерками, на разных языках, при помощи разных знако-вых систем написано одно и то же.

Пирс писал, что чистый икон связан с прошлым (портрет, фотография "го-ворит" о том времени, когда он был написан, и о том облике человека, ко-торый тогда был на ней запечатлен), индекс связан с настоящим (вывеска с ножницами - "Здесь стригут волосы"), символ связан с будущим: "Цен-ность символа в том, что он служит для придания рациональности мысли и поведению и позволяет нам предсказывать будущее" (Цит. по [Якобсон 1983:116]).

Действительно, истерический симптом устремлен в прошедшее время, вре-мя получения травмы; обсессивное считывание судьбы укоренено в насто-ящем, так как обсессивно-компульсивный человек боится будущего и в

182

принципе предпочитает плохие предзнаменования хорошим, чтобы можно было бездействовать, никуда не идти, не проявлять никакой инициативы. Параноик устремлен вперед, к окончательному установлению истины. Это стремление к истине параноика есть еще одна важная его характеристика (модальная), отличающая его от обсессивного невротика. Для обсессивно-го невротика важна идея, что все так или иначе предопределено, мисти-ческая идея (поэтому действовать и не нужно), то есть его доминантная модальность это алетика (подробно см. главы "Модальности, характеры и механизмы жизни" и "Поэтика навязчивости"). Параноика мистика совер-шенно не интересует - ему важно подтвердить то, в чем он, впрочем, и без того уверен. Его доминантная модальность - эпистемическая.

Эта направленность параноика на истину хорошо видна на примере "здо-рового" паранойяльного мышления, которое является предметом профес-сиональной гордости сыщиков и частных детективов. Вспомним, например, знаменитый фрагмент из повести Конан Доила "Этюд в багровых тонах", когда Шерлок Холмс впервые объясняет Ватсону свою удивительную спо-собность из внешности человека или предмета черпать огромное количе-ство информации:

Наблюдательность - моя вторая натура. Вы, кажется, удивились, когда при первой встрече я сказал, что вы приехали из Афганис-тана?

- Вам, разумеется, кто-то об этом сказал.

- Ничего подобного. Я сразу догадался, что вы приехали из Аф-ганистана. Благодаря давней привычке цепь умозаключений воз-никает у меня так быстро, что я пришел к выводу, даже не заме-чая промежуточных посылок. Однако они были, эти посылки. Ход моих мыслей был таков: "Этот человек по типу - врач, но форма у него военная. Значит, военный врач. Он только что приехал из тропиков - лицо у него смуглое, но это не природный оттенок кожи, так как запястья у него гораздо белее. Лицо изможден-ное - очевидно, немало натерпелся и перенес болезнь. Был ра-нен в левую руку - держит ее неподвижно и немножко неесте-ственно. Где же под тропиками военный врач мог натерпеться лишений и получить рану? Конечно же, в Афганистане". Весь ход мыслей не занял и секунды.

Эта особенность действительно отличает паранойяльное мышление и от об-сессивного, и от истерического. Но это роднит его с шизоидным мышлени-ем и ставит новую проблему - разграничения паранойи и шизоидии. И там и здесь эпистемическая модальность доминантна, и в том и в другом случае важнейшую роль играет символическая реальность. В чем же различие?

183

Здесь нам помогут механизмы защиты. Главный механизм защиты парано-ика это проекция. Как писал Ф. Перлз, "человек, склонный к проекции, на-поминает того, кто сидит в доме с зеркальными окнами. Куда бы он ни по-смотрел, ему кажется, что он видит сквозь стекло мир, тогда как на самом деле перед ним предстают лишь отвергнутые частицы его личности" [Перлз 2000: 209].

Главный механизм защиты шизоида - отрицание. Шизоид ищет не под-тверждения истины, которая уже есть (именно этим занимается параноик), он скорее опровергает устоявшиеся истины и занят поиском новых. И, ко-нечно, щизоиду мало одного означаемого с бесконечным числом означаю-щих. Шизоиду нужна большая система означаемых, сопоставимая с числом означающих.

Параноику важно защитить себя подтвержденной информацией. Шизоиду важно защитить себя отвергнутой информацией. В сущности, стандартная семиотика, как она представлена в трудах Ч. Пирса, Ч. Морриса, Ф. де Сос-сюра и Л. Ельмслева, это наука, которую создали и которой пользуются ши-зоиды. Шизоидная семиотика это полная правильная семиотика с синтак-сисом, семантикой и прагматикой. (В этом смысле в иконической семиоти-ке истерии преобладает семантика, в индексальной обсессивной преобла-дает синтаксис - обсессивная изоляция это изоляция от аффекта и тем са-мым и от смысла), а в мономанической семиотике параноика смысл всегда один, а самое важное - это определить положение вещей применительно к собственному "я", то есть прагматика.)

Шизоидное стандартно-семиотическое мышление в этом смысле противо-стоит циклоидному синтонному, а истерическое иконическое (и аксиологи-ческое) мышление противостоит обсессивному индексальному (деонтичес-кому).

Чему противостоит паранойя? Нетрудно сказать, если вспомнить, чему противостоит проекция. Проекция противостоит интроекции. Паранойя противостоит - депрессии.

Ф. Перлз, говоря о проекции и интроекции, исходил из того, что эти про-цессы противопоставлены не так умозрительно (это он так считал, что умозрительно), как в психоанализе, но чисто биологически. Интроекция это поглощение, грубо говоря, еда, проекция - это выделение, в первую очередь дефекация [Перлз 2000]. И вот раз речь зашла о фекалиях, то это переносит нас к теме ранних фикасаций и психосексуального развития (ср. приложение "Метафизика рекламы"). Фекалии - это первый овеще-ствленный знак в жизни ребенка, некий золотой слиток [Фрейд 1998а]. Что же означает этот знак? Что означает проекция? Она означает, что "это не я виноват, это они виноваты", то есть, переводя на язык просторечья,

184

"это не я говно, это - они (изменяющая жена, начальник, сосед-ответчик, евреи, коммунисты, негры, чеченцы)". В случае интроекции, то есть в слу-чае депрессии (психастенической психопатии, дефензии), вина берется на себя. Депрессивный человек как бы говорит: "Это я во всем виноват, это я - полное говно" (поэтому при депрессии такое обычное дело запоры) [Перле 2000: 225].

Все это так, но при чем здесь семиотика? Семиотика имеет самое непос-редственное отношение к проекции. Семиотика это и есть проекция. Про-екция знака на означаемое есть значение знака. Ср. "Логико-философский трактат":

3.11 Мы используем в пропозиции чувственно-воспринимаемые знаки (звуковые или письменные) в качестве проекции возмож-ной ситуации.

3.12 <... > Пропозиция это пропозициональный знак в его проек-тивном отношении к миру [Витгенштейн 1999: 150].

Так, например, в пропозиции "Земля круглая" знак "Земля" соединяется со знаком "быть круглым", что является проекцией того факта (или возмож-ной ситуации), что Земля является круглой. Другим знаковым "проектом" того, что Земля является круглой, может служить глобус как логическая картина (модель) Земли.

И здесь слово "проекция" в логико-семантическом смысле не является омо-нимом проекции как психологической защиты - семиотическое это всегда что-то внешнее. Семиотика в ее стандартном понимании может существо-вать только в социуме. Надо, чтобы были не только знак, означаемое и оз-начающее, но чтобы были еще и пользователи знаков - отправитель и ад-ресат.

В этом смысле интроекция - это уничтожение семиотики (см. также [Руд-нев 1998]). Когда пища перемалывается во рту и переваривается в желуд-ке, она теряет свою знаковость, свою информативность, превращаясь в рав-новероятную энтропийную массу, до тех по пока она не выйдет наружу в виде фекалий или рвоты (символа отвращения) [Перлз 2000]. Почему же когда человек говорит: "Меня тошнит от вас" и показывает это истеричес-ки в виде рвоты, или "Плевать я на вас хотел", или "Вы все говно!" - то это семиотика, а когда он говорит: "Я во всем виноват, я полное говно" - это десемиотизация?

Потому что мир для него теряет значение. А "терять значение" это и зна-чит десемиотизироваться. А при депрессии мир действительно теряет зна-чение. Потеря смысла это главный признак депрессии в ее экзистенциаль-ном понимании [Франкл 1990]. Но конституционально-депрессивный че-

185

ловек это парадоксальным образом и есть синтонный человек, разновид-ность циклоида в клиническо-характерологическом понимании [Ганнуш-кин 1998], с диатетической пропорцией настроения, по Кречмеру. А мы уже говорили о том, что синтонный циклоид не воспринимает мир семи-отически. При депрессии такой человек теряет интерес к миру, при гипо-мании мир для него приобретает интерес, но не своей знаковой стороной, а вещной, чувственной. Сангвиник в противоположность шизоидам скло-нен воспринимать знаки как нечто естественное, вещное.

Есть ли в таком случае у депрессии язык? Есть, но это язык истероподоб-ный, иконический язык симптомов - пониженный тон речи, согбенные плечи, опущенные веки и т.д. Сообщение здесь такое же, как и при исте-рии: "Мне плохо", "Помогите мне". Различие же в том, что истерический икон более проработан, театрален, а депрессивный более смазан, он боль-ше похож на "реальность". Депрессивный как бы говорит: "Заметят, что мне плохо, слава богу, нет - так мне и надо".

Конечно, все, что мы здесь пишем, - это упрощения. Но все это полезные упрощения. Так, в сложном случае господина Мейера, который кланялся по утрам своей жене, мы видим и паранойю, и обсессию, и депрессию, и исте-рию. И мы видим, как он одновременно пользуется различными семиоти-ческими механизмами: его поклоны - это одновременно и истерическое выражение почтительности, и депрессивное выражение вины, и обсессив-ное, изолированное о аффекта, навязчивое повторение, и паранойяльный символ доискивания истины. Только в данном случае эта истина носит деп-рессивный характер, поскольку это случай не обычный для классической паранойи. Этот человек, в сущности, доискивается до прощения, параной-яльным здесь является лишь застревание на одном аффекте. Сам Блейлер был склонен рассматривать этот случай скорее как шизофрению (с харак-терной, как добавил бы M. E. Бурно, мозаикой радикалов [Бурно 1996]).

Прежде чем идти дальше, попробуем как-то суммировать сказанное о раз-личии и сходстве семиозиса в различных невротических расстройствах:

"невроз"

 

паранойя

 

обсессия

 

истерия

 

депрессия

 

шизоидия

 

тип знака

 

символ

 

индекс

 

икон

 

икон

 

символ

 

модальн.

 

эпистемика

 

алетика

 

аксиология '+'

 

аксиология '-'

   эпистемика

 

механизм

 

проекция

 

изоляция

 

вытеснение

 

интроекция

 

отрицание

 

защиты

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Все же представляется не вполне очевидным, что специфический параной-яльный знак это символ, то есть конвенциональный знак. Ведь для того чтобы могли существовать конвенциональные знаки, во-первых, надо, что-бы была система знаков, а не один знак, во-вторых, нужно, чтобы был не только получатель, но и отправитель. В случае шизоидного мышления все

186

это так и есть. В случае паранойяльного мышления все обстоит не так про-сто. Во-первых, непонятно, кто является отправителем сообщения; во-вто-рых, непонятно, с кем и когда заключена конвенция относительно того, что такой-то знак будет обозначать такое-то положение вещей или ситуацию, если говорить в терминах раннего Витгенштейна. Все же не будем забы-вать, что параноик ближе всех находится к шизофрении, от паранойяльно-го бреда до параноидного один шаг. То есть паранойяльный символ может в любую минуту разрушиться и превратиться в архаический знак, который одновременно является и своим собственным денотатом. Поэтому вопрос о конвенции и отправителе знаков при паранойе можно решать лишь с уче-том этого сильного крена в сторону взаимного растворения Umwelt'a в Innenwelt'e.

Но действительно, если встать на точку зрения параноика, то кто посылает ему сообщения о том, что все имеет отношение к нему? В случае бреда от-ношения это те люди, которые кивают, подмигивают, краснеют, делают "слишком понятные" жесты и т.п. В случае бреда ревности все сложнее. Ведь если реконструировать паранойяльную логику, то если при бреде от-ношения люди стремятся подчеркнуть, показать свое отношение, то при бреде ревности подозреваемая жена и ее любовник, в принципе, должны скрывать "истинное" положение вещей. Жена не посылает никаких сооб-щений ревнивцу, наоборот, она должна стараться не посылать ему никаких сообщений или посылать ложные, сбивающие с толку сообщения. Можно сказать, что бред ревности это в каком-то смысле истерия наоборот. При истерии сам субъект позиционирует свое тело как некую вывеску, на кото-рой висит картина. При паранойе ревности или, наоборот, эротомании тело объекта наделяется свойствами быть носителем знаков. То есть в со-знании параноика объект выступает как истерик, желающий скрыть свою истерическую сущность, что ему не удается. Или же можно сказать, что па-раноик это антипсихиатрический психотерапевт, который производит деи-конизацию в духе [Szasz 1974], конвенционализацию, считывая с тела сво-ей жены знаки ее измены. Но по каким правилам происходит эта конвен-ционализация? Ведь как ни поведет себя жена, все это будет расценено как доказательство измены. Эта семиотическая презумпция виновности, апри-орный приговор, который выносит параноик, в какой-то мере обессмысли-вает его поиски. По-видимому, можно сказать, что, подобно сыщику, напав-шему на след преступника, параноик убежден в виновности объекта, но для доказательства "в суде присяжных" ему нужны улики. В этом случае стратегия у параноика примерно такая же, как у сыщика, у которого уже есть убедительная версия преступления и который только ищет ее под-тверждения, и в этом смысле он поневоле будет замечать одни улики и не замечать другие или все улики стремиться интерпретировать в смысле сформированной им версии.

187

Правила же для конвенционализации предоставляет сам язык. В языке зало-жена возможность одну и ту же вещь называть по-разному, приписывать од-ному денотату множество значений, одному предмету множество имен и дескрипций. На этом построен эффект универсальности метафоры и мето-нимии. Одного и того же человека можно назвать по имени, фамилии, про-звищу, дать ему множество новых прозвищ и кличек, он может быть описан как сын, отец, брат, зять, шурин и т.д., как "милый", "негодяй", "безответ-ственное трепло", "истинный джентльмен", "хам", "само совершенство", "вылитый дядя Коля в юности", "гениальный шахматист", "полное ничтоже-ство", Тартюф, Дон Жуан и т.д. В сущности, любой объект может быть назван любым именем. На этом построена поэзия. Ср. стихотворение Ахматовой о том, что такое стихи. Она говорит, что стихи - это все что угодно:

Это - выжимки бессонниц, Это - свеч кривых нагар, Это сотен белых звонниц Первый утренний удар... Это теплый подоконник Под черниговской луной, Это - пчелы, это - донник, Это - пыль, и мрак, и зной.

Именно этой особенностью языка, его невротической перенасыщенностью значениями пользуется параноик. В случае паранойи ревности в качестве предмета, который должен быть поименован или описан, выступает измена жены, которую, опять-таки, можно выразить при помощи неограниченного количества имен и дескрипций, различного рода жестов и мимических дви-жений, красивой одежды, следов на теле, ухода и прихода в любое время. Как любому денотату, в принципе, может быть приписано любое имя и дес-крипция, так и конкретному денотату "измена жены" может быть поставлен в соответствие любой признак и любое действие. Конвенция здесь заключа-ется между языком и самим параноиком. Язык позволяет это делать.

Возвращаясь к началу статьи, к цитате из Фрейда, можно сказать, что идея соотнесенности истерии и искусства (иконичность плюс аксиологичность), так же как обсессии и религии (повторение и мистика), понятна. Все же слишком сильным кажется соотнесение паранойи и философии. Более привычным кажется представление, что философ это шизоид. Но во время написания книги "Тотем и табу" такого понятия, как шизоид, не было. Его гораздо позже ввел Кречмер в книге "Строение тела и характер". Слово же "паранойя", как оно употребляется Фрейдом в работе о случае Шребера [Freud 1981с], по экстенсионалу скорее соответствует тому, что в нынеш-ней терминологии называют параноидной шизофренией. Во всяком случае, хотя бредовая система Шребера носила связный и внутренне логичный ха-

188

рактер, но она вся основана не на бытовой семиотике, как классическая крепелиновская паранойя, а на галлюцинациях - общении с божествен-ными лучами, разговорах с Богом и т.д. То есть, в сущности, говоря о род-стве паранойи и философии, Фрейд, видимо, имел в виду паранойяльнопо-добное стремление философа строить систему знаков, мало считающуюся с реальным положением вещей, в угоду заранее сформулированной концеп-ции. Сам Фрейд с гордостью считал себя не философом, а ученым, занима-ющимся концептуализацией конкретных вещей, то есть, по-нашему, шизо-идной семиотизацией "реальности".

Но на самом деле не существует принципиальной разницы между гумани-тарной наукой и философией. И если рассматривать такие жесткие фило-софские системы, как, например, систему витгенштейновского "Трактата", то там действительно есть элементы паранойяльности: имеется одна глав-ная мысль=посылка, что "все, что может быть сказано, должно быть сказа-но ясно, а о чем невозможно говорить, о том следует молчать". И вокруг этой мысли, которая сама по себе, конечно, спорна (и впоследствии была опровергнута самим поздним Витгенштейном), закручивается дальнейшая "бредовая фабула": учение о взаимном соответствии предметов, положе-ний вещей и фактов, с одной стороны, и имен, элементарных пропозиций и пропозиций - с другой; толкование логических пропозиций как тавтоло-гий; выведение общей формы предложения из тотального отрицания всех предложений; отказ в существовании этике, которая "невыразима", и т.д.

Конечно, "Трактат" полностью не укладывается в паранойяльную парадиг-му. Мистические его идеи - обсессивны, а наиболее шокировавшая логи-ков мысль, что не надо ничего говорить, надо молчать, - интроективна, депрессивна, то есть антисемиотична (что не удивительно, так как во вре-мя написания "Трактата" Витгенштейн страдал тяжелейшей суицидальной депрессией [McGuinnes 1989]). Но характерно также и то, что попытка Рассела шизоидизировать "Трактат" в своем предисловии к его английско-му изданию, придать ему стандартную форму нормальной "математической философии" встретила у Витгенштейна протест, так как вместе с водой Рассел выкидывал из ванны ребенка. "Трактат" был интересен именно сво-ей нестандартностью, паранойяльностью. Но тогда за эту паранойяльность зацепились Шлик и его друзья из Венского кружка и сделали из этой моно-идеи целое философское направление, которое носило подлинно параной-яльный характер: есть только предложения опыта, "протокольные предло-жения", цель философии - верификация, постоянная проверка того, ис-тинно это предложение или ложно, а если не то и не другое, то оно бес-смысленно [Шлик 1993]. Такая жандармская суперпаранояйльная филосо-фия продержалась недолго. В ее недрах зародилась антипаранойяльное на-правление, которое говорило, что не истинность правильного является

189

критерием хорошей теории, а ложность неправильного (фальсификацио-низм Поппера). Позднее и эта версия показалась слишком жесткой. После-дним жестким паранойяльноподобным течением в философии, взыскую-щим истины, был структурализм, особенно в его отечественном, "остзейс-ком" изводе.

Пол Фейерабенд в книге "Против метода" смешал все карты, провозгласив, что самая лучшая теория - эклектическая, анархистски не подчиняющаяся никаким жестким правилам. Так в философию пришел постмодернизм, мяг-кий вариант шизофренической постсемиотической идеологии. Это был дей-ствительно конец традиционной семиотики и философской паранойи, так как истину стало искать немодным, основные задачи стали заключаться в проблеме письма, в сущности, рефлексии над невозможностью семиотики.

Можно сказать в этом смысле, что первым философом-постмодернистом был Шребер с его "Мемуарами нервнобольного". Слово "шизоанализ" у Де-леза и Гваттари появилось, конечно, неслучайно. Принципиальная не толь-ко неверифицируемость, но просто нечитабельность, непонятность, запу-танность мысли и терминологии, постулирование принципиальной невоз-можности разграничить знаки и вещи, кризис самого понятия реальности (понятие "Реального" у Лакана совершенно не соответствует традиционно-му структуралистскому понятию семиотической реальности, последнему скорее соответствует понятие "Воображаемого") - все это говорит о том, что моделью философии стала не паранойя, а шизофрения.

Появление антипсихиатрического направления в психотерапии 1960-х го-дов, основным пафосом которого стала мысль, что шизофреники не просто тоже люди и к ним надо относиться как к людям, но что шизофреники в ка-ком-то смысле гораздо лучше нешизофреников, окончательно реабилити-ровало шизофреническое мышление, узаконило его как некую конструк-тивную альтернативу "устаревшему" паранойяльному философствованию, ищущему "какую-то там истину".

Поворот к "здоровой паранойяльности" наметился в последнее десятиле-тие в связи с кризисом шизофренической постмодернистской идеологии. Этот возврат к традиционным ценностям - понятию истины, разграниче-нию знака и денотата, реабилитации понятия реальности - позволяет на-конец упокоиться духу Фрейда и Витгенштейна, всегда ратовавших за яс-ность и внятность научно-философского дискурса.

Глава 7. ФЕНОМЕНОЛОГИЯ ГАЛЛЮЦИНАЦИЙ

Тот, факт что галлюцинации выполняют функцию механизма защиты, то есть прежде всего функцию понижения тревоги, разумеется, не новость. (Ср., например: "... прежде всего, существование стремится избежать экзи-стенциальной тревоги. Галлюцинации - это тоже форма попытки избе-жать этой тревоги" [Бинсвангер 1999]). Наша цель состоит в том, чтобы, встроив этот феномен в систему учения о механизмах защиты, постараться лучше понять его феноменологию и попытаться построить метапсихологи-ческую теорию его функционирования.

С этой целью мы вводим термин экстраещия. Мы будем понимать под эк-страекцией сугубо психотический механизм защиты, суть которого состоит в том, что внутренние психологические содержания переживаются субъек-том как внешние физические явления, якобы воспринимающиеся одним или сразу несколькими органами чувств (зрительные, слуховые (в частно-сти, вербальные), тактильные, обонятельные обманы), локализующиеся либо во внешнем пространстве (в экстрапроекции - технический термин клинического учения о галлюцинациях), что касается прежде всего истин-ных галлюцинаций, или во внутреннем телесном пространстве, "в голове" (в интрапроекции) - здесь речь идет прежде всего о зрительных и слухо-вых обманах ("голосах"), которые наблюдаются при псевдогаллюцинациях Кандинского и психических (ложных) галлюцинациях Байарже (подробно типологию обманов см. [Ясперс 1996, Рыбальский 1983]).

Ниже будут рассмотрены проблемы соотношения понятий экстраекции, с одной стороны, и проекции, паранойи, бреда и сновидения - с другой; бу-дет обрисован контур коммуникативной теории экстраекции при шизофре-нии; экстраекция будет рассмотрена также в свете типологии нарративных модальностей.

Таковы проблемы, которые мы намереваемся затронуть в этой статье.

191

ЭКСТРАЕКЦИЯ И ПРОЕКЦИЯ

Разграничение экстраекции и проекции представляется первоочередной задачей прежде всего потому, что на первый взгляд кажется, будто экстра-екция есть лишь продолжение, своего рода материализация проекции или даже просто ее разновидность. Многие психиатры, по-видимому, так и счи-тали и продолжают считать. Например, ранний Юнг в книге "Психология dementia praecox" 1907 года недвусмысленно пишет: "Галлюцинацию мож-но определить как простую проекцию наружу психических элементов" [Юнг 2000: 97]. Мы постараемся показать, что это не так.

Прежде всего, "области интересов" проекции и экстраекции не совпадают экстенсионально. Если проекция характерна и для неврозов, и для погра-ничных состояний, и для психозов, то экстраекция это сугубо психотичес-кий вид защиты, она может иметь место при шизофрении, алкогольных психозах, эпилепсии, аменции, инволюционных пресенильных и сениль-ных, а также органических психозах, связанных с мозговыми травмами, при маниакальной фазе маниакально-депрессивного психоза (см. [Ясперс 1994,1996, Блейлер 1993, Рыбальский 1993]); о том, можно ли рассмат-ривать как экстраекцию феномен сновидений, см. ниже; что касается нар-котических галлюцинаций или трансперсональных психоделических пере-живаний пациентов Грофа, то их феноменология, безусловно, может быть приравнена к психотической.

С точки зрения интенсиональной кажется, что экстраекция и проекция, если последнюю понимать так, как ее понимал Фрейд, суть принципиально различные феномены. И хотя в обоих случаях идет речь о вынесении чего-то внутреннего во что-то внешнее, тем не менее особенностью проекции являются две вещи. Первая заключается в том, что между проецирующим субъектом и объектом, на который направлена проекция, всегда устанавли-вается некоторое амбивалентное эмоциональное отношение (например любви/ненависти). Вторая заключается в том, что при реконструкции про-екции как механизма защиты имеет место активно-пассивная трансформа-ция. Мы имеем в виду, что проективное представление, выражающееся высказыванием "Он меня ненавидит", является пассивной трансформацией представления, выражающегося высказыванием "Я ненавижу его" (в духе теоретического фрагмента статьи Фрейда 1912 года о случае Шребера [Freud 1981с]). То есть при проекции факт отвержения субъектом некоего психического содержания как внутреннего и перенесения его на какой-либо объект - этот факт всегда прозрачен. Когда мы говорим: "Это проек-ция", то мы подразумеваем, что нам ясно что и на что проецируется. Так, например, в хрестоматийном примере проективной ревности "субъект за-щищается от собственных желаний неверности, вменяя неверность в вину супругу" [Лапланш-Понталис 1996: 381].

192

В случае экстраекции мы не наблю