[5]

17 ноября 1979 года

Ты читаешь немного старомодное любовное пись-мо, последнее в этой истории. Но ты его еще не полу-чила. Да, по недосмотру или из-за чрезмерного стара-ния оно может попасть в чьи угодно руки: открытка, открытое письмо, в котором секрет угадывается, но не поддается расшифровке. Ты можешь воспринимать его или выдавать, к примеру, за послание Сократа к Фрейду.

О чем тебе стремится поведать эта открытка? При каких условиях она возможна? Ее назначение прони-кает в тебя, и ты уже больше не знаешь, кто же ты на са-мом деле. И в тот самый момент, когда своим лукавст-вом она взывает к тебе, только к тебе, и вместо того, чтобы соединиться с тобой, она делит тебя, и даже, мо-жет быть, уводит в сторону или игнорирует. И ты, в од-но и то же время, и любишь и не любишь, она сделает из тебя все, что ты захочешь, она захватывает тебя, а потом бросает на произвол судьбы.

Переверни открытку и там ты увидишь сделанное тебе предложение, именно там написано Сип, Сократ и плато. Сразу впечатление такое, будто бы Сократ од-ной рукой пишет, а другой стирает написанное. Но что в это время делает Платон, упершись пальцем в его спину? В то время как ты вертишь ее то так то этак, пы-таясь уяснить себе скрытый в ней смысл, это она тебя перелистывает, как прочитанную с ходу страницу, она растет, наполняя собой все вокруг, навязывая тебе и слова и жесты и все те ипостаси, что, на твой взгляд, всплывают у тебя в сознании в поисках разгадки. И сейчас именно ты находишь себя на ее пути.

Плотная основа открытки напоминает некую кни-

[6]

гу, объемистую и в то же время легковесную, это как призрак той самой сцены анализа, разыгрываемой между Сократом и Платоном и включенной в про-грамму совсем другими лицами. Подобно предсказа-тельнице будущего, 'fortune-telling book' надзирает и размышляет над тем, что должно произойти, над тем, что бы это могло означать: приходить, должно прихо-дить, позволить или заставить прийти, предназна-чать, адресовать, посылать, завещать, наследовать и т. д., если это еще хоть что-то обозначает, в чем раз-ница между здесь и там, близким и далеким, da und fort, одним или другим.

Быть может, ты определишь место сюжета этой книги где-нибудь между почтами и аналитическим движением, принципом удовольствия и историей те-лекоммуникаций, почтовой открыткой и украденным письмом, одним словом, возможно, это и будет являть-ся тем самым переносом от Сократа к Фрейду и далее. Подобная пародия на эпистолярную литературу и должна быть полна самых разнообразных вещей, это могут быть адреса, почтовые коды, зашифрованные послания, анонимные письма, - и все это принадле-жит столь разнообразным манерам письма и жанрам. Мне хочется еще сказать о своих бесконечных злоупо-треблениях датами, подписями, именами и ссылками, и даже самим языком.

Жак Деррида

ПОСЛАНИЯ

[8]

Предлагаемые послания могли бы сойти за предисловие к книге, которую я не написал.

А в книге этой повествовалось бы обо всем, что связано с доставкой почтовых отправле-ний и почтами различного рода и как почто-вая тема перекликается с темой психоана-лиза.

И не столько в целях извлечения психоана-литических наблюдений из того, что вызыва-ет у нас упоминание о почте, сколько чтобы, оттолкнувшись от такого своеобразного яв-ления, как психоанализ Фрейда, отследить ис-торию и технологию обработки корреспон-денции, вывести некую общую теорию почто-вого отправления и всего того, что создает видимость доставки адресату тем или иным средством телекоммуникации того, что ему предназначено.

Последние три части данного опуса - Страсти по 'Фрейду', Носитель истины. От-нюдь - отличаются друг от друга объемом, обстоятельствами, манерой изложения и да-тами. Но все они подчинены единому лейтмо-тиву, который зачастую прорывается сквозь общую канву.

Что до самих Посланий, то я не убежден, на-сколько они пригодны для чтения, что, однако, не мешает вам при желании рассматривать их в качестве остатков не так давно уничтожен-ной переписки, уничтоженной огнем или тем, что обладает столь же разрушительной силой, разрушительной настолько, что не остается даже пепла, если он и был.

Но случается и удача.

[9]

Да и назвать это перепиской будет слишком или, напротив, недостаточно. Может, она та-ковой и появлялась вовсе (в той или иной степе-ни), а если и была, то не очень полноценной. Здесь требуется внести ясность.

Сегодня, 7 сентября 1979 года, перед нами лишь послания и только послания из того, что удалось сохранить, или, если хотите, 'спасти' (хотя я уже слышу, как кто-то бор-мочет о так называемом 'подтверждении' в получении), и обязаны мы этим, именно обя-заны тому довольно странному принципу от-бора, который я со своей стороны и по сей день считаю спорным, как, собственно говоря, и то самое решето, сито, распределительный пункт, сквозь ячейки которых просеивается материал, предназначенный для хранения, а может быть, и для самого архива. Однако я не одобряю такой подход, более того, я отвер-гаю его, и примирение в этом случае невоз-можно. Нетрудно заметить, с каким посто-янством я настаивал на этой точке зрения. Но все-таки я был вынужден уступить, и это вы должны мне сказать почему.

Сначала я обращусь к тебе: я жду лишь одно-го ответа, и он обязательно вернется к тебе.

Итак, я хотел бы прибегнуть к апострофе, которая, в свою очередь, является определенным способом самовыражения, использующим свой стиль и тон. Само же понятие 'апострофа' оз-начает речь, адресованную кому-либо, т. е. жи-вое обращение (говорящий или пишущий чело-век прерывает связную цепь повествования, од-ним движением поворачивается и обращается к тебе), а также это слово подразумевает ис-кусство иносказания.

Итак, 'просеять' огонь? Тот самый, унич-

[10]

тожающий все 'язык, пламени'? Я не отказы-ваюсь сделать это, нужно лишь отдать этому должное.

Что касается некоторых эпох, я все-таки стараюсь объяснить самому себе, понять, сравнить сам процесс, практическую работу, технику выполнения: средства пожаротуше-ния, голосотушители, углекислый снег. Это происходит в феврале 1979 года (письма 4,5 и 6 хранят представление о некоторых сред-ствах), в марте и апреле 1979 (в письмах от 9 и 15 марта можно встретить довольно тол-ковые инструкции) и, наконец, 26 и 31 июля того же года.

Поскольку я все же люблю его, хотел бы все-таки предостеречь скверного читателя от излишней торопливости: я называю сквер-ным и тем самым уличаю читателя оробев-шего, которому хочется определенности, пол-ного решимости таки отважиться (на то, чтобы отторгнуть читаемое, иначе говоря, притянуть его на себя в стремлении хоть так выведать, на что же ему рассчитывать; он стремится предвосхитить случившееся, хоть как-то предвосхитить). Так вот, не-благодарное это занятие, милейший. Хуже не-куда, чем стремиться предопределить чита-емое. В предсказаниях мало проку, как нет проку, читатель, в твоем нежелании возвра-щаться к прочитанному.

Какой бы ни была их первоначальная длина, утраченные пассажи обозначаются прямо по месту сожжения пробелами в 52 знака

и величина уничтоженного пространства согласно некому уговору у же не подлежит уточнению. Таким об-разом, речь может идти об имени собственном

[11]

или знаке препинания, об апострофе, который всего лишь заменяет опущенную букву, либо о целом слове, об одной или нескольких буквах, а также о коротких или длинных фразах, мно-гочисленных или редких, а иногда и изначально незаконченных. Естественно, я говорю о связи слов или фраз и знаков, которых недостает внутри, если так можно выразиться, открыт-ки, письма или письма-открытки. Что же каса-ется полностью уничтоженных посланий, то обозначить их хоть как-нибудь не представля-ется возможным. Сначала я думал сохранить числа и даты, места, где были сделаны подписи, но отказался от этого. На что в таком случае была бы похожа эта книга? Прежде всего, я дей-ствительно хотел, такова была одна из целей моей работы, создать книгу - отчасти по при-чинам, которые покрыты тайной и, я думаю, останутся таковыми, отчасти по другим, о ко-торых я должен умолчать. Какая-то книга, но вместо чего? Или кого?

Что касается 52 знаков, '52 молчаливых свидетелей', речь здесь идет о числе, которое мне представляется загадочным и символич-ным - иначе говоря, криптограммой, выве-денной научным способом, а потому наивной, которая стоила мне долгих подсчетов. И если бы я сейчас заявил, и это правда, клянусь вам, что я полностью забыл как правило, так и со-ставляющие этих подсчетов, забыл настоль-ко, как если бы я бросил их в огонь, я заранее предугадываю ту реакцию, которую этот по-ступок вызвал бы у одних и у других. Я бы даже смог написать огромную диссертацию по этой теме 'Все 'за' и 'против', с или без пси-хоанализа', но здесь это было бы не к месту, Замечу только, что об этом как раз, хоть и не

[12]

напрямую, и будет идти речь на протяжении всей книги.

Кто пишет? Кому? И чтобы отправить, ад-ресовать, доставить что? По какому адресу? И без какого-либо желания вызвать удивление и тем самым привлечь внимание ореолом та-инственности, я должен со всей честностью заявить в конце концов, что этого я не знаю. Более того, я бы не проявил и малейшего инте-реса к этой корреспонденции, к пробелам в ней, я имею в виду публикацию переписки, если бы у меня не было хоть какой-то уверенности на этот счет.

Так пусть же авторы и адресаты не всегда будут с необходимой очевидностью идентич-ны от послания к посланию, пусть авторы не обязательно совпадают с отправителями, а адресаты с получателями и даже с читате-лями (тобой, например) и так далее, вы сами испробуете и почувствуете это, иногда очень живо, и в то же время останетесь в замеша-тельстве. Это именно то неприятное чувст-во, за которое я прошу прощения у каждого чи-тателя и читательницы. По правде говоря, это не только неприятно, это неотвратимо связывает вас с трагедией. Это запрещает вам регулировать дистанции, устанавливать или разрывать их. Я в какой-то степени ока-зался в таком же положении, и в этом мое единственное оправдание.

Как бы вы ни были подкованы в вопросе об-ращения корреспонденции или движения пси-хоанализа, во всем, что под этой маркой мо-жет оказаться ложным, вымышленным, псевдонимным, одноименным или безымянным, вам это не принесет желаемого успокоения, причем ничто не может быть ни в коей мере

[13]

сглажено, смягчено или прояснено только из-за того, что я безоговорочно беру на себя всю ответственность за эти послания, за все то, что сохранилось от них либо было утрачено, и, дабы помочь вам обрести душевное равно-весие, я подписываю своим собственным име-нем Жак Деррида¹.

7 сентября 1979 года

¹ Я сожалею, что ты не очень-то полагаешься на мою подпись исходя из того, что нас будет много. Это вер-но, но я говорю это не для того, чтобы добавить себе авторитета и вырасти в твоих глазах. Еще менее, чтобы вызвать чье-либо беспокойство, я знаю, чем это может быть чревато. Ты прав, нас бесспорно мно-го, и я не настолько одинок, как иногда говорю, жалуясь тебе или пытаясь тебя соблазнить.

[15]

понятным и убедительным (в конечном счете как будто для других), мне стыдно говорить и пи-сать на общепринятом языке, что-либо значить в отношении тебя, как если бы

Я похож на послан-ника античности, некоего гонца, несущего то, что мы дали друг другу, которого едва ли можно назвать наследником, ведь в этом качестве он до такой степени искалечен, что не способен даже принимать, соизмериться с тем, что ему довере-но хранить, и я бегу, бегу изо всех сил, чтобы принести им весть, которая должна остаться в тайне, но я все время падаю. Хорошо, оставим это. Сегодня на это еще нет времени, итак, толь-ко эти открытки. Мне никогда не хватало време-ни написать тебе о том, о чем я хотел бы напи-сать, да, времени никогда не оставалось, и если я пишу тебе не прерываясь

я буду отправлять тебе все-го лишь почтовые открытки. Даже если это пись-ма и несмотря на то, что в конверт я всегда их кладу несколько

После заседания обмен мнениями продолжается на лужайке в Бальоле. Ты можешь представить себе, в глубине, чуть слева малень-кая квартирка колледжа, в которой я спал, к ней ведет узкая каменная лестница (этот цветок, что это? он оттуда?)

Вокруг слишком много кроватей, ко-торые зовут

Я тебе сейчас же позвоню.

3 июня 1977 года.

и когда я зову тебя: любовь моя, любовь моя, тебя ли я зову или свою любовь? Ты, моя любовь, тебя ли я так называю, к тебе ли об-

[16]

ращаюсь? Я не знаю, насколько хорошо сформу-лирован вопрос, и он меня пугает. Но я твердо уверен, что ответ, если я его когда-нибудь получу, придет ко мне от тебя. Только ты, моя любовь, только ты должна узнать об этом.

мы действительно требуем от себя невозможного, оба.

'И ангелы небезупречны',

любимый.

когда я называю тебя моя любовь, зову ли я именно тебя или я говорю тебе: любовь моя? и когда я говорю тебе любовь моя, призна-юсь ли я тебе в своей любви или просто тебе го-ворю: ты - любовь моя, и, значит, ты и есть моя любовь. Я хотел бы столько тебе сказать.

3 июня 1977 года.

а ты, скажи мне

я люблю все те лас-ковые слова, которыми называю тебя, и все-таки у нас есть как бы только одна губа, чтобы все вы-сказать

с древнееврейского он переводит 'язык', если это можно назвать переводом, как губа. Они хотели возвыситься, чтобы их губа стала единст-венной во Вселенной. Вавель, отец, давший свое имя смешению, беспорядку, размножил губы, вот почему мы разделены, и в это мгновение я уми-раю от желания поцеловать тебя нашей губой, единственной, которую я не устану слушать.

4 июня 1977 года.

я не слишком отчетливо помню, но я был не прав. Я ошибался, считая, что мне не

[17]

воздалось то, чего я, по сути, не воздал себе сам, для тебя, тебе. Тебе? Что это значит? Хорошо, не будем об этом, оставим рассуждения.

Посмотри хорошенько на эту открытку, это репродукция

Я до-веряю тебе секрет этого торжественного, напы-щенного афоризма: разве не все между нами на-чалось с репродукции? Да, и в то же время нет, в этом вся трагедия. Я помню почти наизусть то, что ты написала мне в первый раз: 'Выбрать поч-товую открытку это для меня бегство, которое, тем не менее, избавит вас от той обильной лите-ратуры, поток которой вы должны были бы вы-держать, если бы я осмелилась завести разговор о

.>> Мы разыграли почтовую открытку как карту против литературы, недопустимой литературы.

Ты видела эту открытку, картинку на ней? Я наткнулся на нее совершенно случайно, вчера, в Бодлейне (это знаменитая оксфордская библиотека), я расскажу тебе. Я застыл как вкопанный, это было похоже на галлюцинацию (он что, свихнулся? да он просто попутал имена!) и в то же время на ка-кое-то просто апокалиптическое откровение:

пишущий Сократ, пишущий под диктовку Плато-на, мне кажется, глубоко в душе я всегда это знал, это было похоже на негатив фотографии, прояв-ляющейся в течение 25 веков внутри меня, разу-меется. Не проще ли было написать об этом на свету. Итак, проявитель вот он, но мне пока недо-стает ключа к расшифровке этой картинки, что наиболее вероятно. Сократ тот, кто пишет, - си-дящий, склоненный, исправный писец или пере-писчик, этакий секретарь Платона. Он перед Платоном, нет, Платон позади него, ростом по-

[18]

меньше (почему меньше?), но он изображен стоя. С указующим перстом, он всем своим ви-дом либо направляет, либо указывает путь, либо отдает приказ, либо диктует, властно, как бы по-учая. Он почти зол, ты не находишь, преднаме-ренно зол. Я купил этих открыток целую пачку.

Преж-де чем отправить открытку, я наверное, позвоню тебе.

Ну вот, я только что повесил трубку в малень-кой красной кабинке, я на улице, во мне звучит твой голос, не знаю откуда, и сам также раство-ряюсь в нем, как будто я

4 июня 1977 года.

Я продолжаю ходить туда-сюда. После чего я вышел, чтобы купить почтовых ма-рок, а возвращаясь и поднимаясь по этим камен-ным ступеням, я спрашивал себя, как мы смогли бы полюбить друг друга в 1930 году, в Берлине, когда нужны были целые горы марок, чтобы ку-пить одну почтовую

Что меня заставляет все время писать тебе? Даже прежде чем я смогу обернуть-ся, чтобы увидеть, с появлением единственного предназначения, единственного, ты слышишь, безымянного и невидимого, у которого твое имя и лицо, и даже прежде чем я смогу обернуться и задать вопрос, приказ уже получен, каждое мгновение писать тебе, неважно что, но писать, и я люблю, и благодаря этому я понимаю, что люблю. Нет, не только благодаря этому, также

Твой голос все еще звучит (маленькая красная кабин-ка, стоящая на улице, под деревом, какой-то пья-ный не сводил с меня глаз и хотел заговорить; он

[19]

ходил вокруг стеклянной клетки, иногда оста-навливаясь, немного устрашающий и в то же время торжественный, как будто собираясь вы-нести приговор), твой голос близкий как никог-да. Достижение телефона - никогда не упускать предоставляемую им возможность, он доносит до нас голос вечерами, особенно ночью, еще лучше когда она одна и телефонный аппарат нас отрезает от всего мира, он как бы закрывает нам глаза (я не знаю, говорил ли я тебе когда-нибудь, что очень часто, разговаривая с тобой, я закры-ваю глаза), когда связь устойчива и тембр голоса приобретает этакую 'отфильтрованную' чисто-ту (примерно в таком духе я воображаю себе воз-вращение призраков под воздействием или бла-годаря тонкому и возвышенному просеиванию, а это важно, от помех-паразитов, поскольку этих самых паразитов полным-полно, ты же знаешь, у призраков нет ни малейшего шанса, тем не ме-нее стоит только произнести 'приди', как всегда появляются только призраки. Однажды, занима-ясь мелкой работой, я заметил, что это слово 'па-разит' регулярно всплывало передо мной, неис-числимое количество раз, на протяжении мно-гих лет, от 'главы' к 'главе'. Однако паразиты, они тоже способны любить друг друга. Мы

и тогда ты посылаешь мне только тембр своего голоса аб-солютно без содержания, а мне это и неважно, и я упиваюсь этими звуками и погружаюсь в их пучину. Причем всякий раз я уподобляюсь ему все больше и больше. Я весь в этом звучании, в этом чередовании звуков, в этом следствии из всех наших разговоров... Однако пока я разгова-ривал с тобой, с этим не покидающим меня чув-ством завораживающей близости (но при отчет-ливом разделении звуков и даже великолепной

[20]

слышимости), я не сводил глаз с пьяного англи-чанина, я не отрывал от него взгляда (на нем бы-ло некое подобие униформы), мы рассматри-вали друг друга, извини, с таким вниманием, ко-торому даже не помешало мое бесконечное абстрагирование от слов, произносимых тобой. Я уверен, что он был похож (как мне чудится по-стоянно, не так ли), но невозможно определить на кого, тем более сейчас. Еще раз извини (при-дется мне, видимо, просить у тебя прощения до конца дней моих), я не подумал о разнице во времени

Но я пишу тебе завтра, я всегда говорю об этом в настоящем времени.

5 июня 1977 года.

Я бы хотел писать тебе просто, очень просто, более чем просто. Чтобы ничто никогда не задерживало внимания, кроме как твоего, и еще, стирая все те характерные черты, даже наиболее незаметные, те, что определяют тон или принадлежность к определенному жан-ру (например, письму или почтовой открытке), мне бы хотелось, чтобы языка не касалась оче-видность, как будто бы каждый раз он придумы-вался заново, и после того как глазами пробега-лась бы его треть, он тотчас бы сгорал без следа (кстати, когда ты согласишься на то, чтобы мы сожгли все это, мы сами?). Ведь только желание приуменьшить масштаб уникальной трагедии заставляет меня предпочесть открытки, сотню открыток или репродукций в одном конверте, вместо одного 'настоящего' письма. Когда я пи-шу 'настоящее' письмо, я вспоминаю твое пер-вое послание, в котором было именно это:

'я захоте-

[21]

ла тотчас же на него ответить; но, говоря о 'на-стоящих' письмах, вы запрещали мне их пи-сать 'Я снова посылаю тебе Сократа и Платона

мой ма-ленький апокалипсис из библиотеки. Я все еще вспоминаю того англичанина, слоняющегося вокруг телефона: он чиркал новым карандашом по спичечному коробку, и я пытался ему в этом помешать, он рисковал опалить себе бороду. А потом он выкрикнул твое имя с каким-то странным акцентом и

Я еще не отошел от этого ка-тастрофического открытия: Платон позади Со-крата. Позади, он был там всегда, как считалось, но не таким образом. Что касается меня, я знал это, и они тоже, я хочу сказать они оба. Какая па-рочка! Сократ поворачивается спиной к плато, который диктует что угодно ему, делая вид, что усвоил это от него. Здесь продают эту репродук-цию как простую почтовую открытку с позд-равлениями и адресами, ты сама видела. Сократ, который пишет, представь себе только, и на почтовой открытке. Я не знаю об этом ничего, кроме того, о чем говорит легенда (это отрывок из книги Предсказаний по астрологии: предска-зание будущего, книга судеб, судьба, жребий, встреча, удача, что еще, нужно бы взглянуть, но мне нравится эта мысль), мне сразу же захо-телось послать ее тебе как весть, предсказание, как удачу одновременно и незначительную, анекдотическую и потрясающую, самую старин-ную и последнюю.

некое подобие личного послания, тайна между нами, тайна этой репродукции. Они, похоже, ничего в этом не поймут. Тем более все то, что мы друг другу предназначаем. И все-

[22]

таки это почтовая открытка, две или три одина-ковых открытки в одном конверте. Главное, если возможно, - это чтобы адрес был единым. Чем мне нравятся почтовые открытки, так это тем, что даже в конверте они как открытые письма, открытые, но их невозможно прочесть

я пишу тебе завтра, но буду, без сомнения, в очередной раз, до прибытия моего письма

В противном случае, если и не приеду раньше, ты всегда знаешь, что

я прошу те-бя забыть, хранить в забвении

5 июня 1977 года.

Ты даришь мне слова, ты их выде-ляешь мне по одному, мои слова, оборачивая их к себе и себе же их адресуя, а я никогда не любил их с такой силой, где самые банальные преобра-жаются в редчайшие, я люблю их до самой их по-гибели, дабы, уничтожив, спасти от забвения в самый миг получения их тобой. И этот миг предвосхитил бы все: и мое послание, и самого меня. Уничтожив, спасти от забвения, до меня, чтобы они прозвучали лишь один раз. Всего один раз. Чувствуешь, как безумно это звучит по отношению к слову? Либо к какому-нибудь штриху?

Эрос в возрасте технического репродуци-рования. Ты, конечно, знаешь эту старую исто-рию репродукции, с мечтой о неком таинствен-ном языке

Желание написать великую историю, эн-циклопедию о почте, о тайнописи, но написать ее в зашифрованном виде, отправить тебе, приняв все меры, чтобы только ты одна могла ее расшиф-

[23]

ровать (написать ее и подписать), различить здесь свое имя, единственное имя, которое я тебе дал, которое ты позволила мне тебе дать, весь этот кладезь любви, предполагающей, что моя смерть будет записана здесь, более того, что мое тело бу-дет здесь погребено с твоим именем на коже и что в любом случае моя жизнь или твоя будет ограни-чена одной твоей жизнью.

И как часто, сама того не за-мечая, ты подсказываешь мне слова, так что и ты тоже пишешь историю, это ты диктуешь, в то время как я, высунув язык от прилежания, пишу букву за буквой, никогда не оборачиваясь

на что я ни-когда не решусь, так это опубликовать что-нибудь, кроме почтовых открыток, рассказать об этом. Мне кажется, ничто и никогда не оправдает этого. Подростком, когда я занимался любовью у стенки и что я говорил себе о них - ты знаешь, я расска-зывал тебе

Что меня привлекает в этой открытке, так это то, что не определишь, что впереди, а что по-зади, здесь или там, ближе или дальше, Платон или Сократ, на лицевой или обратной стороне. Неизвестно, что все-таки важнее, картинка или текст, а в тексте - само ли послание, легенда ли, или ловкачество. Здесь же, в моем апокалипсисе почтовой открытки, есть имена собственные, С. и п., они над картинкой, и вот включается про-цесс обмена местами, он набирает сумасшедшие обороты

я говорил тебе раньше, сумасшедшая - это ты, причем буйная. Ты заранее извращаешь все, что я говорю, ты ничего в этом не понимаешь, ничегошеньки, либо, наоборот, все ты понима-ешь, но тотчас же отрицаешь, что побуждает ме-ня безостановочно говорить

[24]

Он что, все перепутал, этот Матье Парис, или я не понимаю, в чем дело, попутал имена как шапки, поместив имя, при-надлежащее Сократу, над головой Платона и на-оборот? Точнее, над их странными шапками, плоской и островерхой, похожими на зонтики. Имя собственное задает форму зонта. И в этом мы видим некий комический трюк. Немое кино, они обменялись своими зонтиками, секретарь взял себе тот, что принадлежит патрону, поболь-ше, а ты заметила заглавную букву, с которой пи-шется имя одного и прописную с точкой над именем другого. Из этого завязывается полноме-тражная интрига. Я уверен, что в данный момент ничего не понимаю в этой иконографии, но в то же время это не мешает моей уверенности в том, что я всегда знал, что именно говорится на этом языке тайнописи (что-то напоминающее нашу историю, по крайней мере огромный эпизод, из которого наша история может быть выведена методом дедукции) о том, что здесь происходит, что необходимо знать. Однажды я обязательно найду то, что с нами произошло в этой книге су-деб XIII века (Fortune-telling book), и когда мы бу-дем одни, то, что нас ждет

Ты сказала мне по телефону те слова, что я говорил тебе в знаменитой гале-рее

что я и есть твое терроризирующее 'сверх-Я' (какая глупость, позволь тебе заметить) и имен-но из-за этого ты всегда будешь говорить мне 'уйди' в ответ на мое 'приди'. О, ты не хотела бы освободиться от своего 'сверх-Я' и сохранить себе меня? Нет, я знаю, что это гораздо серьезнее и для меня тоже. Все потому, что ты не захотела сжечь первые письма. 'Сверх-Я' обосновалось здесь, оно устроило себе дом в этой маленькой

[25]

деревянной шкатулке. Я отдал ее тебе очень быс-тро, этакий зловещий маленький подарок, с не-ким благодарным успокоением, но с предчувст-вием худшего. В этот момент мы начали обвола-киваться неврозом как коконом, очень нежным, но не очень добрым, замешанным на ревности. Ты сама мне доходчиво растолковала, что рев-ность возникла с первого письма

Как я тебе сказал еще по телефону, нет смысла писать мне сюда, я пробуду здесь совсем недолго, и в Лондон, до востребования, тоже не стоит. Я высылаю тебе календарь отдельно

Я предусмотрительно оставил дверь телефонной кабины открытой, но он так и не вернулся. По твоему совету я назвал его Эли, ты знаешь секрет. Я прочел в его взгляде, что он просит невозможного

6 июня 1977 года.

Я тебе не рассказал, все как-то не-досуг, о том, как в тот раз произошла эта встреча с Сократом и Платоном. А накануне - семинар (в Бальоле по теме Объездного пути, десятью го-дами спустя после лекции, которую я проводил здесь же, мне не забыть ту неловкую тишину, ту смущенную вежливость, нужно было видеть ли-ца Райла, Айера и Строусона, ну да ладно, + 'фи-лософия и литература', тема семинара касалась Алана Монтефьора и Джонатана Кюллера, о ко-торых я тебе говорил, + Limited inc., and on so, я пишу тебе письма коммивояжера, надеясь, что ты услышишь смех и пение единственные (един-ственные что?), которые невозможно передать письмом, так же, как и слезы. В глубине души ме-

[26]

ня интересует только то, что невозможно ни отправить, ни послать никаким образом). На английском: больше чем когда-либо я делал вид, что говорю и думаю то, что говорю в тот момент... Позже, на лужайке, где дискуссия по-катилась по столь же непредвиденной, сколь и неизбежной колее, какой-то молодой студент (весьма недурен собою) решил спровоциро-вать меня и, я думаю, даже слегка покрасовать-ся, задав вопрос, почему я не кончаю жизнь са-моубийством. По его мнению, только так и можно было ^перевести мою теоретическую речь в практическое русло' (его слова), только таким путем можно было сохранить последо-вательность и совершить нечто выдающееся. Вместо того, чтобы вступать в полемику, при-водить в качестве доводов то или это, я ответил ему этаким пируэтом, сейчас расскажу, возвра-щая ему его же вопрос, давая ему понять, что он, по-видимому, собрался поделиться со мной тем интересом, который он настолько явно проявлял в тот момент к данному вопросу, к ко-торому я к тому же проявляю интерес наряду с другими людьми, но б частном порядке. И что же доказывает вам, сказал я ему, насколько помнится, что я этого не делал и даже не один раз? Я тебе задаю тот же вопрос в том же пись-ме. Заметь, мне не просто навязывают эту мысль (что, дескать, я должен бы покончить жизнь самоубийством и без долгих проволо-чек, не заставляя долго ждать). Эта мысль очень распространена сегодня, я осмелюсь сказать, в мире, в газетах (просмотри некоторые заго-ловки), во всяком случае в публикациях: вспом-ни Лорда Б., его предложение весьма недву-смысленно и

ты сама, ты сохранишь меня лучше, и я

[27]

с нежностью думаю о всех невинных, о всех обе-щаниях невинности.

Я возвращаюсь к Платону и Со-крату. Итак, вчера Джонатан и Синтия меня води-ли по городу. Я их очень люблю, он работает над поэтической апострофой. Мы идем, и она рас-сказывает мне о своих планах работы (коррес-понденция в XVIII веке и вольнодумная литера-тура, де Сад, этакая палитра стилей, что в двух словах и не передашь, и потом Даниель Деронда, Ж. Элиот, история обряда обрезания и двойного чтения), мы кружили в лабиринте улиц между колледжами. Я подозреваю, что у них был план. Они оба знали карту. Нет, не карту города, а ту открытку, что я высылаю тебе, это невероятное изображение Сократа (если это точно он), по-вернувшегося спиной к Платону, чтобы сочи-нять. Они ее уже видели и легко могли предуга-дать впечатление, которое она на меня произве-дет. Итак, программа составлена и все идет по плану. Неужели все это было предсказано в той таинственной книге судеб? Посмотри хоро-шенько на Сократа, подписывающего свой смертный приговор, по приказу Платона, своего ревнивого сына, а потом медленно поставь на проигрыватель пластинку 'Сельва морале' (сто-рона 4, помнишь?) и не двигайся, пока я не войду в тебя

Я закончил писать тебе на улице и бросаю Платона и Сократа в ящик, еще до выемки писем, скоро я продолжу писать тебе на одной из крова-тей, на обороте все той же открытки, я пишу тебе все время, я не занимаюсь ничем, кроме этого, интересуюсь только этим все то время, когда не могу тебя увидеть или оставить песню, совсем одну они не догадываются об этом, как и о моем 'са-

[28]

моубийстве' - направляя меня, ты слышишь, к тебе. И я просеиваюсь или 'пропадаю', почерк не позволяет с определенностью остановиться на одном из двух вариантов.

6 июня 1977 года.

это жестокое исключение, которое мы делаем из всего - из каждого возможного читателя. Целый мир. Худшее из 'окончательных решений', без предела, вот что мы с тобой про-возглашаем, ты и я, зашифровывая все, вплоть до нашей одежды, даже наши шаги, то, что мы едим, а не только послания, как они говорят, то, что мы говорим, пишем, 'значим' и т. д. Однако доказа-тельство от противного не менее правдиво. Все, кто оказался в ряду исключений, никогда не бы-ли настолько живыми, даже назойливыми, я к ним обращаюсь, как тот властный нищий, с ко-торым тогда вечером я активно общался через стекло, как раз в тот момент, когда я был обра-щен к тебе, проводя руками

Ты веришь, что существу-ет пульт прослушивания? Что наши письма вскрывают? Я не могу сказать, что это предполо-жение меня ужасает или что я в нем нуждаюсь

Джо-натан и Синтия держались рядом со мной, у вит-рины, скорее у стола, где плашмя в стеклянном 'гробу' были разложены сотни репродукций, и надо же, чтобы именно эта бросилась мне в глаза. Я больше ничего не видел кроме нее, но это не мешало мне чувствовать, как совсем ря-дом со мной Джонатан и Синтия искоса наблю-дали за тем, как я вперился взглядом в эту от-крытку. Как если бы они караулили момент эф-фектной сцены финала спектакля, который они

[29]

же сами и ставили (кажется, они только что по-женились)

Я больше не знал, куда себя деть. Что мож-но разглядеть за всеми этими прямоугольника-ми, изображенными между ног Сократа, если только это он? Я никогда не замечаю того, что за-служивает внимания. Возникает впечатление (посмотри на обратную сторону, поверни от-крытку), что Плато, если это он, видит не больше, даже, похоже, не пытается разглядеть, смотря ку-да-то в сторону и далее, через плечо другого, на то, что С. все еще продолжает писать или ца-рапать на одном из последних маленьких пря-моугольников, на том, который в середине всех остальных (сосчитай, их по меньшей мере 23). Этот последний прямоугольник из 'самого нут-ра', он кажется девственным. Это и есть прост-ранство с тем, что написал Сократ, и ты можешь себе представить послание или прямоугольную хартию, почтовую открытку Сократа. Как ты ду-маешь, кому он пишет? Для меня всегда важнее знать это, чем то, что пишут; а вообще я считаю, что это сводится к одному и тому же, а скорее к другому. Вот плато, такой маленький, карабка-ющийся позади Сократа, с одной ногой на весу, как будто стремящийся возвыситься или как бы пытающийся впрыгнуть в идущий поезд (ведь именно так он и поступил, разве нет?). Если толь-ко он не толкает коляску с ребенком, стариком или инвалидом (Gangelwagen, как сказал бы, к примеру, великий наследник сцены). Перевер-ни быстрее открытку: теперь Плато разгоняется на скейте (если тебе трудно представить эту сце-ну, то закрой какой-нибудь карточкой Сократа, сделай несколько таких карточек и перемещай их в разных направлениях, изолируя части каж-дого персонажа, как будто ты прокручиваешь

[30]

фильм), а теперь Плато - кондуктор трамвая в какой-то бедной стране, он стоит на подножке и подталкивает молодых людей внутрь вагона в момент, когда трамвай трогается с места. Он подталкивает их в спину. Или Плато - водитель трамвая, его нога на педали или на предупреди-тельном сигнале (хотя и сам он достаточно по-хож на предупредительный знак со своим пер-стом указующим, ты не находишь?), и он ведет, ведет, не допуская схода с рельсов. А может, ввер-ху, на лестнице, на последней ступеньке, он вы-зывает лифт

ты постоянно упрекаешь меня в том' что я обрежу', и ты прекрасно знаешь, что это означа-ет, увы, на нашем языке

никогда я так не бредил

я сры-ваю голос, зовя тебя, поговори со мной, скажи мне правду.

6 июня 1977 года.

я даже ревную к этому Матье Пари-су, которого не знаю. У меня есть желание разбу-дить его, чтобы поговорить с ним обо всех на-ших бессонных ночах. Моя открытка вдруг пока-залась мне, как бы это сказать, непристойной. Непристойной, ты понимаешь, в каждом своем штрихе. Штрих сам по себе нескромен; что бы он ни рисовал и ни представлял, он неприличен (любовь моя, избавь меня от штриха). И из-за этих непристойных штрихов у меня тотчас по-является желание воздвигнуть монумент или не-кий карточный замок из открыток, роскошный и хрупкий, настолько же недолговечный и лег-кий, как то, что зачастую я адресовал тебе, чтобы развеселить тебя (лучшие воспоминания о нас,

[31]

о моей жизни может быть, о тех восхитительных моментах между нами, то, чем я довольно глупо больше всего горжусь как единственной милос-тью, которую я заслужил). То, что я созерцаю на открытке, слишком ошеломляет и пока еще не-доступно моему пониманию. Я не могу ни смот-реть, ни не смотреть, лишь строить предположе-ния и, как ты говоришь, бредить. Когда-нибудь другие попытаются отведать настоящего науч-ного чтения. Оно уже должно существовать, дремлющее в архиве, сохраненное для тех ред-ких, оставшихся в живых, последних хранителей нашей памяти. А на данный момент говорю тебе, я вижу, как Плато 'покрывает' Сократа со спины, как безумно приподнимается край его одежды под воздействием нескончаемой эрекции, не-пропорционально огромной, позволяющей пройти в едином порыве как через голову Пари-са, так и сквозь кресло писца, прежде чем про-скользнуть, нисколько не потеряв своего жара, под правую ногу Сократа в унисон с этакой гар-монией или симфонией движения, в которую во-влечены и окружающие предметы: перья, персты, ногти, скребки и даже письменный прибор, образующие некую совокупность фаллосов, на-правленных по единой директории. Директория, ди-Эректория этой парочки старых безумцев, проказников на лошади, - это в общем-то мы с тобой (они наезжают на нас). Мы лежим бок о бок в чреве кобылицы, как в огромной библиоте-ке, и нас раскачивает в такт ее галопу. Время от времени я поворачиваюсь к тебе, ложусь сверху и, угадывая, воссоздавая эту картину посредст-вом всякого рода прикидок и рискованных пред-положений, я восстанавливаю в тебе карту их перемещений, которые они будто бы вывели лег-чайшим движением пера, едва прикасаясь к уди-

[32]

лам. Затем, даже не освобождаясь, я выпрямля-юсь

Что происходит под ногой Сократа, ты узнаешь этот предмет? Он погружается в волны ткани вокруг пухлых ягодиц, ты видишь эту двойную округлость, достаточно неправдоподобную, он погружается прямо и твердо, как нос какой-то торпеды, чтобы поразить старика током и под-вергнуть его анализу под наркозом. Знаешь, это очень бы их устроило, их обоих, такое вот пара-лизующее животное. Но заставишь ли его писать, парализовав? Все это, чего я не знаю или пока не хочу разглядеть, возвращается из темных глубин моей памяти, как будто я нарисовал или выгра-вировал эту сцену, без всякого сомнения, с того первого дня в лицее Алжира, когда я впервые ус-лышал об этих двоих. Люди (я не имею в виду 'философов' или тех, кто читает Платона), отда-ют ли они себе отчет в том, насколько глубоко эта пожилая парочка вторглась в самую сердце-вину нашей личной жизни, вмешиваясь во все, принимая во всем участие и испокон веков за-ставляя нас присутствовать при их колоссаль-ном, неутомимом анапарализе? Один в другом, один перед другим, один после другого, один по-зади другого?

Меня никогда не покидало ощущение, что мы пропали и что это первоначальное бедст-вие служит отправной точкой пути, которому нет конца

эта катастрофа, очень близкая к началу, это потрясение, которое мне пока не удается ос-мыслить, явилось условием всего, не так ли, со-стоянием нас самих, состоянием всего, что было нам дано, или того, что мы друг другу предназна-чали, обещали, давали, заимствовали, да мало ли еще что

[33]

мы сами погубили друг друга, сами, ты слы-шишь? (я представляю себе компьютер подслу-шивающего пульта, пытающегося перевести или классифицировать эту фразу. Пусть помучается и мы тоже: так кто же погубил другого, погубив себя сам?

Однажды, много лет назад, ты написала мне то, что я, не отличаясь сильной памятью, знаю наизусть или, скажем, почти наизусть: 'за-бавно отметить то, что в принципе я не отвечаю на твои письма, да и ты на мои

или мы бредим каж-дый сам по себе, каждый для себя самого. Дожи-даемся ли мы ответа или чего-то еще? Нет, пото-му что в глубине души мы ни о чем не просим, нет, потому что мы не задаем ни одного вопроса. Просьба

.' Хорошо, сейчас же позвоню. Ты все зна-ешь, еще раньше меня

ты всегда будешь опережать меня.

6 июня 1977 года.

Итак, я потерял тебя из виду. А ты, где ты меня 'видишь', когда говоришь со мной или когда мы близки, как ты говоришь, по теле-фону? Слева от тебя, справа, сбоку или прямо пе-ред тобой, впереди, позади, стоя, сидя? Я ловлю каждый шорох в комнате вокруг тебя, я стараюсь перехватить взглядом то, на что ложится твой взгляд или взгляд того, кто смотрит на тебя, как если бы кто-нибудь, кто может оказаться мною, рыскал там, где ты, и часто я становлюсь невни-мательным к тому, что ты говоришь, чтобы тембр звучал сам по себе, как в языке, восприни-маемом тем ближе, чем более он чужд и чем ме-

[34]

нее я его понимаю (эта ситуация прекрасно мо-жет быть той, которая держит меня рядом с то-бой, на твоем проводе), и вот я лежу навзничь, на земле, как в те великие моменты, о которых ты знаешь, и я приму смерть без малейшего ропота, я бы даже хотел, чтобы она пришла

и я представляю, что он не способен повернуться к Плато. Ему это как будто запрещено. Он весь в анализе, он дол-жен подписать в тишине, потому что Платон, по-видимому, сохранит написанное; что именно? Ну, скажем, это может быть чек, выписываемый согласно требованию другого, поскольку ему пришлось дорого заплатить, либо свой собст-венный смертный приговор. А сначала, по этой же причине, мандат на привод под охраной, ко-торый он сам на себя выписывает по приказу другого, своего сына или своего ученика, того, кто внедрился у него за спиной и кто, возможно, играет роль адвоката дьявола. Поскольку, в об-щем-то, Платон и утверждает, что Сократ сам се-бе его послал, этот знак смерти, он сам напраши-вался и бросился к ней без оглядки.

и в гомосексуаль-ной фазе, которая последовала за смертью Эвридики (и, по-моему, ей предшествовала

) Орфей боль-ше не поет, он пишет и предается утешению с Платоном. Подумать только, все в нашей билдо-педической культуре, в нашей энциклопедичес-кой политике, во всех наших средствах телеком-муникаций, в нашем телематикометафизическом архиве, в нашей библиотеке, например в великолепной библиотеке Бодлейна, все зиждет-ся на протокольном уставе одной аксиомы, кото-рую можно бы изобразить, разложить на одной большой, конечно же, почтовой открытке, на-

столько это просто и элементарно, некая крат-кая ошарашенная стереотипность (главное - не говорить и не думать ничего такого, что способ-но увести с привычных рельсов и внести помехи в телеком). И этот устав на основании изложен-ного гласит ничтоже сумняшеся, надо думать:

Сократ явился до Платона, а между ними проле-гает в обычном порядке следования поколений необратимый этап наследования. Сократ явился до Платона, не перед ним, а именно до. Следова-тельно, его место позади Платона, и устав привя-зывает нас к такому порядку: только так следует ориентироваться в мыслительном процессе, вот лево, вот право, шагай. Сократ, тот, который не пишет, как утверждал Ницше (сколько раз я тебе повторял, что и его я иногда, или даже всегда, считал наивным до крайности; ты помнишь его фотографию, этакий добродушный толстяк, еще как бы до того бедствия?). Он ничего не понял в той первоначальной катастрофе, не более, чем в этой, так как, по мнению других, он разбирался в этом. Он поверил, как и все на свете, что Сократ не писал, что он явился до Платона, который в той или иной степени сочинял под его диктов-ку и даже позволял ему сочинять самому, кажет-ся, так он где-то говорил. С этой точки зрения, Н. поверил Платону и тем самым ничего не пере-вернул. Весь 'переворот' как раз и заключался в таком легковерии. Это правда тем более, что всякий раз это 'тем более' будет отличаться от предыдущего и всякий раз будет разбиваться в пух и прах по-разному, от Фрейда до Хайдеггера¹. Итак, моя почтовая открытка этим утром,

¹ Я должен отметить это прямо здесь, этим утром, 22 августа 1979 года, около 10 часов; в то время, как я печатал эту страницу в том виде, как она сейчас

[36]

когда я бредил о ней или пытался освободить ее от той ревности, которая меня самого всегда пу-гала, она наивно переворачивала все. Она все изображала иносказательно, безотчетно, беспо-рядочно. В конечном итоге приходишь к тому, что перестаешь понимать, что значит идти, идти впереди, идти позади, предвосхищать, возвра-щаться, что значит разница между поколениями, что значит наследовать, писать свое завещание, диктовать, говорить, писать под диктовку и т. д. И, наконец, попробовать любить друг друга

Все это как-то не сходится, и не мне вас этому учить без каких-либо политических последствий. Их пока сложно просчитать

опубликована, зазвонил телефон. Соединенные Шта-ты. Американская телефонистка спросила меня, при-му ли я звонок 'collect call' 'за счет вызываемого або-нента' от Мартина (она как-то странно произнесла, то ли Мартина, то ли Мартини) Хайдеггера. Я слы-шал, как часто бывало в подобных ситуациях, кото-рые мне хорошо знакомы, когда мне самому приходи-лось звонить 'за счет вызываемого абонента', голоса где-то на другом конце межконтинентального прово-да, которые я узнавал: меня слышат и наблюдают за моей реакцией. Что же будет он делать с призраком этого Мартина? Я не могу представить здесь все те молниеносные расчеты, которые заставили меня от-казаться (и я ответил по-английски: 'It's a joke, I do not accept' - это шутка, я не принимаю звонок) по-сле того, как я несколько раз повторил имя. Мартин Хайдеггер, надеясь, что шутник наконец, назовет себя. Короче, кто все же платит: вызывающий или вызывае-мый? кто должен платить? Это очень непростой во-прос, но этим утром я посчитал, что нс должен пла-тить, разве только путем выражения благодарности.

Я знаю, что меня заподозрят в том, будто бы я все вы-думал, как-то уж чересчур складно выходит, чтобы оказаться правдоподобным. Но что я могу поделать? Это правда, абсолютно все, от начала до самого кон-и,а: дата, бремя, содержание и т. д. Имя Хайдеггера уже значилось после 'Фрейда', в письме, которое как раз в этот момент я перепечатывал на машинке. Это правда, легко доказуемая, если задаться к,елъю и прове-сти дознание: есть свидетели и почтовый архив. Я призываю своих свидетелей (этой связи между Хайдеггером и мной) представиться. Все это не должно дать повод считать, что никакая телефонная связь не со-единяет меня с фантомом Хайдеггера или с кем бы. то ни было другим. Напротив, сеть моих коммуникации, а доказательств тому достаточно, перегружена, и понадобится не одна центральная станция, чтобы осилить эту перегрузку. Проще говоря, ради моих кор-респондентов этого утра (с которыми, к моему сожа-лению, я не успел поговорить) я бы. хотел сказать, что моя частная связь с Мартином не проходит по тому же образцу.

[38]

рванные, неоднократно резаные. Столько тебе сказать, и все и ничего, более, чем все и менее, чем ничего. Сказать тебе - и все. Почтовая от-крытка - хорошая тому основа, она не должна быть ничем, кроме голой опоры, сказать тебе о тебе, тебе одной, такой же обнаженной. То, что моя картинка

Ты подумаешь, что я боготворю эту ка-тастрофическую сцену (мои новые фетиши 'хит' сезона): например, Плато-учитель, в состо-янии эрекции, позади ученика Сократа, к приме-ру, и когда я говорю 'катастрофическая', я ду-маю, конечно же, о перевороте, инверсии отно-шений, и тут же вдруг об апотропе и апострофе; п. отец, который ростом меньше своего сына или своего последователя, это случается, п., если только это не С., на которого он дьявольски по-хож, итак, п. на него указывает, на С., он на него указывает (другим) и в то же время он ему указы-вает путь, он отсылает его и тут же резко его ок-ликает. Это равносильно тому, что сказать 'иди' и 'приди', fort, da. Fort/da, что соотносится как С. и п., вот что это на самом деле, вся эта онтология почтовой открытки. Что же она оставляет стран-ным образом необъясненным) так это обращает-ся ли он сам к себе, либо к С. или к кому-то друго-му, помимо С. Поди тут разберись

плато/Сократ, а о/о а. Посмотри хорошенько на их физиономии, шапка плато плоская, ну как плато, а буква 'а' в слове Сократ, начертанном над его головой, напоминает по форме написания его капюшон. Все это, мне кажется, имеет какой-то профилак-тический, даже предохраняющий смысл, все, вплоть до точки над маленьким п. Но кто они? С. есть п. - это мое уравнение с двумя неизвестны-ми. Я всегда был очарован этим пассажем из "По

[39]

ту сторону принципа удовольствия', где после стольких утомительных гипотез и бесполезных уловок Фрейд приходит к тому, что провозгла-шает тоном, в котором заметно смущение, но в котором я всегда различал какое-то лукавое удовлетворение; результат, которого мы нако-нец-то достигаем, в том, что у нас теперь вместо одного неизвестного - два. Как если бы он заре-гистрировал некую прибыль, пополнение. Ре-естр, точно, вот нужное слово, Сократ держит реестр, т. е. книгу для записей, куда он тайком за-носит все, что тот, другой, так называемый тор-педист, у него украл, растратил, чеканил фаль-шивые монеты со своим профилем. Если только это не изображение двух самых великих в исто-рии фальшивомонетчиков, соучастников, гото-вящих денежные эмиссии, к которым мы все еще привязаны, а они без конца запускают в оборот просроченные векселя. Они заранее навязывают нам что угодно, взимают пошлины, погашают марки с их собственными изображениями, и от тебя ко мне

Мне хотелось бы общаться с тобой без какого-либо посредничества, напрямую с тобой, но это невозможно, и это самое большое несчас-тье. Это и есть, любовь моя, трагедия назначения. Итак, все вновь становится почтовой открыткой, которую может прочесть каждый, даже если он в ней ничего не поймет. Даже ничего в этом не понимая, он в тот момент уверен в обратном, это всегда может случиться и с тобой, ты можешь ни-чего не понять, а следовательно, и со мной, и, та-ким образом, не дойти, я имею в виду до назначе-ния. Я бы хотел достичь тебя, дойти до тебя, мое-го единственного назначения, и я бегу, бегу и всю дорогу падаю, спотыкаясь на ухабах, ведь все это уже, наверное, было и до нас

[40]

Если бы ты меня послушала, ты бы все сожгла и ничего бы не про-изошло, не дошло. Напротив, я хочу сказать, что что-нибудь, то, что невозможно уничтожить, обязательно бы произошло, дошло бы, вместо того бездонного несчастья, в которое мы погру-жаемся. Но несправедливо было бы сказать, что ты меня не послушала, ты ведь прекрасно услы-шала тот голос (нас набралось уже на целую тол-пу в этом первом конверте), который просил те-бя не уничтожать, но сжечь, чтобы спасти. Но ни-чего не произошло, потому что ты захотела сохранить (а значит, потерять) то, что в самом деле составляло смысл призыва, заключенного в интонациях моего голоса, ты помнишь, про-шло столько лет после моего первого 'настояще-го' письма: 'сожги все'. Ты мне ответила сразу же, на следующий день, и твое письмо заканчива-лось так: 'Письмо заканчивается требованием этого наивысшего наслаждения: желания быть разорванной тобою' (ты настоящий знаток дву-смысленности, мне очень понравилось, как ты перенесла это желание на письмо, а потом доба-вила) 'Я сжигаю. У меня возникает глупое чувст-во верности тебе. Однако я храню некий образ твоих фраз [после того как ты мне их показал]. Я пробуждаюсь. Я вспоминаю пепел. Какая это уда-ча - сжечь, да

.'Твое желание требует, приказывает, заставляет достичь своего назначения все то, че-го мы боимся. И то, что погубило нас, так это твое банальное желание - я называю это ребен-ком. Если бы мы уже могли умереть, один или другой, мы бы лучше сохранились. Я вспоминаю, как однажды кому-то сказал по-английски, еще в самом начале нашей истории, 'I am destroying my own life' (Я разрушаю свою собственную

[41]

жизнь). Должен все-таки уточнить, что, когда сначала я написал 'сожги все', я сделал это не из чувства осторожности или из соображений сек-ретности, не из-за заботы о самосохранении, но для того (исходное условие), чтобы вновь возрождалась уверенность в каждом мгновении и без непосредственного участия памяти. Сде-лать невозможным сам процесс забывания, сим-волически конечно, вот в чем ловушка. В одном порыве (так ли уж искренно?) я говорил тебе, я хотел сказать, что предпочитаю оправдывать твое желание, даже если оно не относится ко мне. Я был совершенно сумасшедшим, вне себя, но какая удача! С тех пор мы с тобой переневро-некрозировались, это прекрасно, но вот

Повинуясь безотчетному побуждению, ты захотела сохра-нить и меня тоже, и вот мы лишены всего. Я еще мечтаю о втором холокосте, который не заста-вит себя долго ждать. Знай, что я всегда к этому готов и в этом моя верность. Я чудовище вернос-ти, извращенно неверный.

Первая катастрофа - это существование пресловутого архива, который отравляет все, это потомство, при котором все катится по наклонной

Я не знаю, когда вернусь, в по-недельник или во вторник, я позвоню, и если ты не можешь прийти меня встретить на вокзал, я

8 июня 1977 года.

и я согласен с тобой, что мое 'же-лание' - ты нашла лучшее слово - подарить бессмертие этой открытке может показаться слегка подозрительным. Прежде всего потому, что она, вне всякого сомнения, была в програм-

[42]

ме двух самозванцев, сцена, разворачивающаяся между ними, очевидцем которой был Парис, оче-видцем или первым изобличителем, ты можешь также назвать его тем, кто уводит с накатанной дороги, или даже поставщиком ('purveyor of truth' они выбрали такой перевод для названия 'Носи-теля истины'), или еще разоблачителем, но тогда он должен был принять в этом участие. И в планы этих двух ловкачей входит также иметь ребенка от меня, причем за моей спиной.

Передача смысла или семени может быть отвергнута (штемпель, марка и возврат к отправителю). Представь тот день, когда, как я уже говорил, можно будет по-слать сперму почтовой открыткой, без выписы-вания чека в каком-либо банке спермы, и что она останется живой, живой для того, чтобы искусст-венное оплодотворение привело к зачатию и да-же желанию. Моя дорогая, докажи мне, что не в этом заключается обыденная трагедия, старая, как Мафусаил, древнее тех сомнительных мето-дов, к которым мы прибегаем.

Невозможное при-знание (сделать которое мы рискнули, которое кто-то другой выудил из нас, прибегнув к беззас-тенчивому шантажу истинной любви), я пред-ставляю, что оно может быть сделано только ра-ди детей, для детей, единственных, кто не сможет это выдержать (внутри нас, разумеется, так как 'реальным детям', в принципе, на это наплевать) и, соответственно, заслужить. А взрослым же можно признаться во всем и ни в чем.

К дьяволу ре-бенка, как будто нам и поговорить больше не о чем, все ребенок, ребенок, ребенок. Это не сю-жет для переписки. Ребенок - это то, что не должно подлежать отправке. И никогда этого не

[43]

будет, это не может быть знаком, письмом, даже символом. Послания - это те же мертворожден-ные дети, которые отправляются, чтобы больше никогда и ничего о них не слышать - именно потому, что дети - это прежде всего те, кого слу-шают, когда они говорят. Во всяком случае так говорят эти два старика.

Они предпочитают ловка-чество. А на этот счет у меня опыта более чем предостаточно. Эта напасть меня прикончит.

Пред-положи только, что мы бы дали одному из наших многочисленных детей (возможных) какое-ни-будь проклятое имя того, кто всегда будет для нас открытой раной (например

), как мы сможем полю-бить его. У раны может быть (должно быть) толь-ко одно, присущее ей имя. Я признаю, что я люб-лю - тебя - за это; ты оставляешь во мне рану, которую я бы не хотел ничем заменять.

Они думают, что нас двое, и любой ценой, несмотря ни на что, хотят ухватиться за этот вздор. Двое, ни больше ни меньше. Я представляю, как ты улыбаешься вместе со мной, нежная любовь моя.

Я посылаю тебе всегда одни и те же открытки. С. пишет на своем пюпитре средневекового писца, как на фаллосе или на камине. Поди узнай, принадлежат ли эти вещи ему, но он полон усердия и обе его руки за-няты. В левой, без сомнения, специальный но-жик для подчистки, им он царапает картонную основу, а другой окунает перо в чернильницу. Две руки - это некий магический блок (он его предназначает, как и почтовую открытку, тому другому бородатому старцу, который захотел воспроизвести все это, анамнез, через 25 веков

[44]

и который, тайком, тем не менее полностью сти-рает Сократа со сцены Пира* [weg! fort!]). Одной рукой он стирает, царапая, а другой царапает также, но во время письма. Где можно было со-хранить всю эту информацию о том, что же он все-таки стер и как он стер того, другого? Этот вопрос достоин свободной дискуссии в 'Монд'.

Я не смог ответить тебе по телефону сразу же, я очень страдаю. 'Решение', о котором ты уже в который раз попросила меня, невозможно, ты это знаешь. Оно к тебе вернется, я отошлю его. Что бы ты ни сделала, я оправдаю тебя, я буду делать это с того самого дня, когда станет ясно, что никогда ника-кой контракт между нами, никакие долги, ника-кие охранные печати и никакая память не удер-жит нас - и тем более никакой ребенок.

Конечно, это был день священного союза, по той же причине, но в тот момент, когда заработал мотор, по-мнишь, первая передача была включена, мы смо-трели друг на друга через стекло, мы говорили себе (каждый про себя и каждый другому, в пол-ной тишине, а позже мы говорили об этом в пол-ный голос, по-разному и много раз), что отсутст-вие памяти и вера без заклятий будут той удачей, тем самым необходимым условием. Это тоже клятва. Естественно, я никогда не принимал ее, да и тебя тоже, этого просто не могло быть, но теперь я этого желаю. Что есть любящего во мне, прочие не в счет, этого желает и с этим при-миряется. Разумеется, я этим страшно терзаюсь, но по-другому было бы еще хуже.

* В которой Платон высказывается о любви, физической красоте, красоте идеальной и вечной, рисует великолеп-ный словесный портрет Сократа (прим. ред.).

[45]

Я согласен, таковой отныне будет моя подпись, но пусть тебя это не беспокоит, ни о чем не волнуйся. Я никогда не пожелаю тебе никакого зла, вслушайся в это сло-во по буквам, это мое имя - я согласен, - и ты можешь на это рассчитывать, как на все, что есть светлого в жизни, для тебя я на все согласен.

8 июня 1977 года.

это имя, как залп почтовых откры-ток, всегда одних и тех же, который вновь разда-ется, сжигая строфы, одну за другой, чтобы ис-пробовать, вплоть до тебя, свою удачу. Предыду-щий залп, только что отправленный так быстро, чтобы не упустить момент выемки писем, и вот я снова пишу тебе стоя, стоя на переполненной улице, я так часто пишу стоя, не имея возможнос-ти ждать, - и я занимаюсь этим, как животное, даже иногда просто прислонившись к дереву. Но это потому еще, что мне нравится писать тебе стоя, и я принимаю тот факт, что меня могут за-стать за этим занятием, в точности так, как я от-казываюсь от всего, когда речь идет о том, чтобы писать что-нибудь другое, для других и для пуб-ликации, И в то же самое время, ты знаешь, я не люблю писать тебе эти несчастные обрывки, эти маленькие точки, рассеянные на нашем гигант-ском пространстве, которые не позволяют хоть как-то отобразить его или хотя бы вообразить. Они так же мало занимают это пространство, как точка над 'I', единственная точка над единст-венным 'I', бесконечно маленькая в бесконечно огромной книге. Но (я с трудом могу вынести и обосновать словами эту мысль) в тот день, ког-да я больше не смогу этого делать, когда ты боль-ше не позволишь мне расставить точки над мои-

[46]

ми 'I', небо рухнет мне на голову и падение бу-дет бесконечным, и я распространюсь, но уже в другом смысле

от моей основы. Я думаю, ты сказала мне это однажды, я всегда пишу на основе, но не забывая о сюжете. Как и ожидалось, это дефор-мирует основу, таким образом я вызываю ее раз-рушение, выставляя напоказ ее сущность, того, что подвержено разрушению того, как она распа-дается на части, подобно пьесе в театре, а потом истлевает на твоих глазах, и больше нет ничего, кроме твоих глаз. Понимаешь, это и есть безос-новательное деление основы. Можно по праву и не обосновывать этого, и я это прекрасно по-нимаю, так как я здравомыслящий человек, как ты и как все, и действительно это достаточно ра-зумно. Ну да ладно.

Например, я пишу на почтовых от-крытках, ну да, я пишу на почтовых открытках. 'Я' опять начинается с репросукции (смотри-ка, я написал 'репроСукция', замечала ли ты, что я делаю все чаще какие-то странные ошибки, ска-зывается ли усталость или возраст, иногда орфо-графия дает сбои, выступает фонетический спо-соб написания, как в начальной школе, кстати, раньше мне это было несвойственно, это каса-лось только других и за что я их безотчетно пре-зирал, я имею в виду их ляпсусы и оговорки, ра-зумеется). С одной репродукции, в свою очередь растиражированной, с неизменной картинкой, но на другой основе, хотя и полностью идентич-ной, отличающейся лишь номером. Когда, по-твоему, появилась первая почтовая открытка в собственном смысле слова? Не ранее девятнад-цатого века, с появлением фотографии и приме-нения почтовой марки, разве только... Желание писать и собрать огромную библиотеку матери-

[47]

алов о переписке, о почтовых учреждениях, о технических средствах и нравах телекоммуни-кации, о различных сетях, об эпохах телекомму-никации через всю историю - но, конечно же, 'библиотека' и 'история' сами по себе являются не чем иным, как 'почтовыми отделениями', т. е. местами транзита или промежуточными пункта-ми среди прочих, местами отстоя, целыми пери-одами до востребования, но также и способами отображения, своеобразными и все более огра-ниченными, тех моментов жизни, которые мель-кают, как в кино, по мере развития Всемирной сети связи. Чем стала бы наша корреспонденция

ее, не подлежащая расшифровке тайна, в этом ужас-ном архиве?

Желание превозмочь почтовый прин-цип: не для того, чтобы приблизить тебя и нако-нец забрать с собой, взять верх над отдалением, но чтобы тобой мне было дано то отдаление, что относится только ко мне.

Как, по-твоему, касается ли нас то, что произошло между С. и п.? Разве только взглядом, но и это всего лишь видимость, их гла-за обращены в другую сторону, у них даже и мыс-ли не возникло о нас.

9 июня 1977 года.

Плато хочет искусственно, меха-нически освободиться от семени. Этот демон, Сократ, уже держит шприц. Осеменить всю зем-лю, послать всему миру эту плодоносную от-крытку. Этакую табличку, которая у нас на спине и к которой мы никогда по-настоящему не смо-жем обернуться. Например, бедный Фрейд, Пла-тон через Сократа, через всех адресатов, кото-

[48]

рые находятся на пути к Западу, через эстафеты, носильщиков, читателей, писцов, архивариусов, хранителей, профессоров, писателей, почтальо-нов, не знаю, кого еще, Платон прикрепляет к не-му свою табличку, и вот она на спине у Фрейда, и он уже не может от нее избавиться. Результат, результат, а не все так просто, и-я-доказываю-это-в-своей-книге, что в таком случае именно Платон - наследник для Фрейда, который сыг-рал с Платоном такую же шутку, как Платон с Со-кратом. Вот что я называю катастрофой.

9 июня 1977 года.

отдалиться, чтобы писать тебе. Ес-ли сейчас я все время посылаю тебе одну и ту же открытку, это потому, что я хотел бы умереть или укрыться наконец в том единственном мес-те, которое будет просто местом, причем на ок-раине, в единственном слове, имени. И только эта картинка завладеет моим неподвижным 'рас-простертым' телом, а затем медленно

то, что ты мне

будто бы вернула

сейчас ты знаешь, со времени ка-кой катастрофы, какого ужасного бедствия воз-никло во мне это смертельное желание замуро-вать себя в отзвуках одного имени, желание поз-волить только одному имени стучать в висках, и только одному образу. Образ и имя - это одно целое. Ты дала мне это, но я хотел бы, чтобы ты забрала это, без

Возвращение путает меня, я даже боюсь позвонить. А если бы тебя не было дома и ты бы не могла меня предупредить? Во время путешествий, в те моменты, когда я недосягаем, между двух 'адресов', когда никакая ниточка не

[49]

связывает меня ни с чем, даже с тобой, я умираю от тревоги, и тогда, без сомнения, ты даришь мне (и в то же время прощаешь меня) удовольствие, которое готово выплеснуться через край, на гра-ни этого, насколько возможно, оно безмерно, оно царит над всем, что у нас по причине указан-ного блаженства,

два крыла, вот что мне необходи-мо без чего рухнуть, свалиться из гнезда

как дрянная невыигрышная карта, которую нужно открыть не только другому, но и себе. Когда я узнаю, ка-кую игру веду с собой, любовь моя. Но почему, когда я летаю с тобой, тревога не покидает меня? Ты-то спокойна, ты наслаждаешься пейзажем, всем, что вокруг тебя, как будто ты только что ро-дилась. Я иногда себя просто спрашиваю, суще-ствуешь ли ты и догадываешься ли ты хотя бы об этом.

Но никакой литературы, не с тобой, любовь моя. Иногда я говорю себе, что ты моя любовь: всего лишь моя любовь, говорю я себе, задаваясь во-просом. И тогда ты больше не существуешь, ты мертва, это как смерть в моей игре, и только тог-да моя литература становится возможной. Но я знаю, кстати, для меня этим утром явилось опре-деление знания, я должен это опубликовать, - что ты за пределами того, что я постоянно назы-ваю 'любовь моя', живая, живая, живая, я хочу этого, но тогда нужно, чтобы я отказался от все-го, я хочу сказать оттого, чтобы любовь ко мне вернулась, от того, что, вновь обращаясь ко мне, ты позволишь мне услышать то, что я говорю, когда говорю, говорю тебе или себе, любовь моя

Вна-

чале, в принципе, была почта, и я никогда не уте-

[50]

шусь в этом. Но, наконец, я знаю это, я воспринял это известие как известие о нашем смертном приговоре: это было написано по всем правилам всех жанров и возможных языков, как призна-ние в любви. Вначале почта, скажет Джон, Шон или Тристан, и это начинается с назначения без адреса, в конце концов, даже направление не поддается определению. Нет назначения, моя до-рогая, предназначенная мне

ты понимаешь, уже внут-ри каждого знака, каждой отметины, каждого штриха присутствует отдаление, почта, то, что нужно, чтобы это было читаемо другим, другой, чем ты или я, все безнадежно заранее, карты на стол. Условием того, чтобы это дошло, является то, что это закончится и начнется тем, чтобы не дой-ти. Вот как это читается и пишется, открытка не назначения. Гнусная литература встает на пути, она тебя подстерегает, впивается в язык, и, как только ты открываешь рот, она лишает тебя всего, не оставляя тебе даже маленькой радости вновь вернуться на свой путь. Совсем раздетым к той, которую любишь, живым к живой, там, вне преде-лов досягаемости. Условие, при котором я не от-кажусь ни от чего и чтобы ко мне вернулась моя любовь, это то, чтобы ты оказалась дома, там, по-настоящему живая, вне меня. Вне досягаемости. Ты отправишь мне

Это немного напоминает то, что я го-ворил сейчас, не так ли? Если только не полной противоположностью, но ты знаешь, что тебя я никогда не перечитываю

Пример: если однажды ут-ром Сократ передал для Платона, если Платону, своему адресату, он отправил какое-то послание, точно так же п. мог бы иметь возможность полу-чать, ждать, желать, короче, вызвать каким-либо

[51]

образом то, что С. впоследствии сказал ему; та-ким образом, то, что С. - под диктовку, делая вид что придумывает сам, - в общем, пишет, п. отправил сам себе почтовой открыткой (легенда + картинка), он отправил ее себе от самого себя или даже он заполучил себе С. И вот, мой милый ангел, мы оказываемся на маршруте. Неисчисли-мые последствия. Поди узнай, если ты в этот мо-мент, от своего имени

это катастрофа: когда он пи-шет, посылает, доставляет, С. есть п., скорее п., чем кто-то другой (в конце концов, я уже и сам не знаю, С мог бы оказаться тем другим, но если бы только он сам был другим, по-настоящему дру-гим, ничего не произошло бы между ними, и нам бы не пришлось друг другу посылать их имена, их фантомы, как бы жонглируя ими, как мячиками пинг-понга), пп, пС, Сп, СС, сказуемое рассчитыва-ет отправить подлежащее

Галлюцинация очень реаль-ная в это мгновение: ты знаешь, что я хочу этим сказать, ты была дома. Сейчас 6.10, все еще ночь

10 июня 1977 года. Невозможно писать сегодня. Слишком скверно. Ты помнишь: все началось с ра-достного решения не писать больше, единствен-ное утвержцение, единственный шанс (нет писем, нет и литературы), условие в том, что нужно себе что-то дать, чтобы наконец-то что-нибудь произо-шло. Признай, признаемся: это был провал, три-умф коммуникации, чего там (в общем, нам лучше бы никогда нс переписываться, даже друг с дру-гом), триумф негативного и худшего, полупровал, полутраур, серость, сумерки

и опять эта шлюха-почта

и 'съём' на тротуаре

[52]

10 июня 1977 года.

Я еду

Я опять забыл о часовых по-ясах, несомненно, потому, что знал, что скорее всего ты будешь не одна. Ты представляешь (мне бы хотелось, чтобы мы прочитали ее вместе, те-ряясь в ней) огромную карту так называемых 'молниеносных' связей (телефон и т. д., называй это телепатией), преодолевающую расстояние и сеть 'часовых поясов' (все красные точки, ко-торые одновременно зажигаются на нашей кар-те Европы). Мы бы с тобой так устроили этим прекрасным утром: первая скорость включена, чтобы неустанно говорить друг с другом, писать друг другу, видеть, касаться друг друга, есть, пить, посылать, предназначать то или это, тебя или ме-ня, постоянно, без малейшего перерыва, просто полагаясь на теорию относительности и высчи-тывая универсальное несовпадение (сколько и чего требуется добавить или убавить для его ус-транения?). Впрочем, так оно и происходит. Пи-сать пером или говорить по телефону - какая разница. Слово есть слово. Я хорошо знаю систе-му возражений, но она не выдерживает критики. Ты прекрасно видишь, что С. говорит по телефо-ну, а тот, другой за его спиной подсказывает.

Фрейд

подключил свою линию к автоответчику Филеба или Пира. Американская телефонистка вклини-вается и прерывает разговор: Фрейд недорого за-платил, он опустил недостаточно монет в авто-мат. Грандиозный симпозиум куда там, юмореска о Европе, Эросе в телефонной конференцсвязи. Демон вызывает, Сократ снимает трубку, минут-ку, я соединяю с Фрейдом (какая разница, просто значительное несовпадение часовых поясов), и демон говорит с Фрейдом, напрямую, из потус-

[53]

тороннего мира, как его фантом, который гово-рит ему 'погоди', hold on, не клади трубку, не прерывайте, соединяю с Хайдеггером. Я пере-даю Хайдеггера ученику: на-ка, возьми, пойми, и меня с ним, и меня первого и тебя также (дер-жи, это от 'держать' - то, что делают, когда го-ворят 'держи', переводчики с центрального французского языка Хайдеггера переводят 'reichen* как 'porriger' - а мне слышится как 'porridge' (овсянка) - а еще, отталкиваясь от 'держать', можно сказать посылать, предназна-чать, schicken и т. д., Zeit und Sein (жизнь и бы-тие) это могло бы иметь силу (не Мартин Хайдеггер, не Zeit, не Sein, но что-нибудь со сторо-ны und, и Хайдеггер очень хорошо говорит об этом), и, однако, точно так же могло бы иметь силу (знать) (думать), пересоединить все, поду-мать вновь пересоединить все, все направления доставки, все пути (Weg) возможные и вообра-жаемые, прежде бытия и времени, что есть то, что можно дать. Игра мастера и разыгрывание сцены (без представления и без мастерства это еще нагляднее), чем то самое соединение: вот откуда этот главпочтамт. Все доставки должны сходиться сюда и рано или поздно пройдут че-рез этот гигантский сортировочный пункт, где они должны быть таксированы, снабжены мар-ками, за погашение которых непременно взима-ется плата в соответствующем размере, в память об имени собственном, изображение которого вы видите здесь, на фоне гор и леса вокруг Фрайбурга. Я мечтаю о том, что однажды от-крытка С. и я. станет маркой или этикеткой, на которые я буду иметь авторские права и кото-рые должны будут оплачивать все те, кто... кто что? Откуда мне знать, все и неважно кто, те, кто думают, читают, пишут, звонят, общаются,

[54]

не имеет значения как, пусть в конечном итоге платят раз за разом

великий мыслитель, в этом всегда есть немного от главпочтамта, но здесь это также конец (исторический, предначертанный) почты, финиш гонки и финал переписки, по меньшей мере великой эпохи, огромной остановки в поч-товой технологии

сама сила, мощь (Esti, Vermag) - в этом все дело - то, что ты мне даешь, когда приходишь, если приходишь, но я знаю, что ты больше не придешь - ты начала с того, что вер-нулась, но больше не вернешься, ни к своему ре-шению (извини, к твоему 'предопределению', как ты всегда говоришь!), ты больше не захочешь прийти соединиться со мной, и это моя ошибка, непростительная ошибка моей неисправимой невинности, не поддающейся воспитанию. По-слушай, я хочу с нежностью сказать тебе

это ничего,

если ты не сможешь прийти встречать меня, я позвоню тебе из аэропорта.

Hold on, не кладите труб-ку, думаешь, это одно и то же?

10 июня 1977 года.

то, что останется от нас, имеет силу музыки, не слова и не буквы, а музыки. Еще в поезде я пишу, где-то между Оксфордом и Лон-доном, около Ридинга. Я держу тебя спящую на коленях. Собираюсь писать тебе (тебе? для те-бя?) эту мысль, в духе Оскара Уайльда. Что бы он подумал об этой открытке? об инверсии имен и мест? Быть может, он знал о ней

необходимо, что-

бы ты поняла, если я пишу на открытке, как с та-

[55]

ким же успехом писал бы на тебе, и я люблю ее, это для того, чтобы уничтожить, чтобы ничего не осталось, ничего, кроме нечитаемой основы, или просто одно клише, ничего, что бы заслужи-вало или стоило сохранить. И если мы не унич-тожим все эти следы, мы спасены, а значит, по-гибли

Сколько же я уничтожил писем за эту корот-кую жизнь (как она все-таки коротка!). Тем более один день (это длилось целый день, я думаю, что мы еще не были знакомы), я расскажу тебе одну из самых комических, трагических и непозволи-тельных сцен моего существования. Это было как бесконечное убийство. Технически, матери-ально, я никак не мог управиться с этим, потому что из-за нетерпения и абсурдного страха быть захваченным врасплох я всегда выбирал наихуд-шие средства. Все было уничтожено, причем в разных местах, я выезжал на машине (я дошел до того, что не отрывался от зеркала заднего ви-да, чтобы убедиться в отсутствии преследова-ния). Самые роскошные письма в мире, лучше любой литературы, я начал рвать на берегу Сены, но на это понадобились бы целые сутки, а слу-чайные прохожие, а обрывки, которые можно было сложить, а все эти ищейки, которые как одержимые все время следят за мной, за моей ча-стной жизнью, о которой никто ничего не знает, и все такое... Я снова запихнул все в машину и в каком-то неизвестном мне предместье, на краю дороги, медленно сжег все. Я сказал себе, что это больше не повторится

В наши дни бытует представле-

ние, что, сжигая, можно убить письмо или знак, билет на метро, который кто-то держал в руке, билет в кино, обертку кусочка сахара. Настолько же много говорят о 'фантазме', но с какой силой

[56]

и настойчивостью он диктует мне, из-за спины, все мои жесты. Убийство может произойти где угодно, единственная моя, ненаглядная. Мы - наихудшие преступники в истории. И даже здесь я тебя убиваю, спасай, спасайся ты, спасай себя, единственная, живущая где-то там, та, которую я люблю. Услышь меня, когда я пишу, даже здесь, на этих бесчисленных почтовых открытках. Я уничтожаю не только то, что говорю, но и един-ственного указываемого мною получателя, а зна-чит, и всякого получателя и все назначение. Я убиваю тебя, я аннулирую тебя прикосновением своих пальцев, одним из моих пальцев. Для этого достаточно, чтобы я оказался читабелен - а для тебя я становлюсь не читабелен, ты мертва. Если я говорю, что пишу для мертвых адресатов, не тех, кто рано или поздно окажется за чертой, но уже мертвых, мертвых на тот момент, когда я заканчиваю фразу, то это не ради красного словца. Женэ говорил, что его театр обращался к мертвым, и я воспринимаю его так из поезда, где я пишу тебе без конца. Адресаты мертвы, на-значение - это смерть: нет, не в смысле пропо-веди С. или п., исходя из которой мы будем пред-назначены смерти, нет, не в смысле достичь на-шего назначения, нас, смертных, это значит закончить тем, что умереть. Нет, сама идея назна-чения аналитически включает в себя идею смер-ти, как сказуемое (п) включено в подлежащее (С) назначения, адресат или отправитель. А ты, моя единственная любовь

доказательство, причем убеди-тельное, что письмо всегда может не дойти по назначению и что, таким образом, никогда и не доходит. И это так, большой беды тут нет, жизнь есть жизнь, живая жизнь, избитая, в этом траге-дия еще теплящейся жизни. Для этого, для жизни,

[57]

я должен погубить тебя, для жизни, и сделаться для тебя нечитаемым. Я согласен.

Я еще не уничтожил ничего твоего, твоих листков бумаги, я хочу ска-зать, может быть, - тебя, но твоего - ничего. Но, это неизбежно случится. (Я по-прежнему в поез-де, и становится, без сомнения, все труднее меня читать.) Есть очень простое объяснение тому, что я возвращаюсь постоянно к одной и той же открытке (плато, вынуждающий Сократа дать обещание, заставляя его подписать обязательст-во: дескать, я не оставлю ничего после себя, даже фальшивой монеты со своим изображением). В конечном счете это для того, чтобы остано-вить на ней взгляд, глаза, неважно, что незрячие (это и к лучшему, чем меньше я буду понимать 'истинный' смысл этой иконографии, тем мень-ше мои глаза, цвет моих глаз, пятнышко на од-ном из них и движение моих ресниц позволят себе забыть тебя), таким образом, это для того, чтобы направить глаза на открытку, я говорю о глазах, а не о зрении, о глазах, в которые ты, бывает, смотришь, склоняясь надо мной. Но это было до того, как мы свихнулись, чтобы не заме-чать ничего, кроме нашего образа, угадываемого в этих ужасающих лицах. Я вглядываюсь в эту от-крытку для того только, чтобы направить на нее свои глаза, определить им строго обозначенное место, наложить их на него, а затем послать тебе по почте оптический центр, в точности тот, где сейчас, именно здесь и сейчас, открыв коробку и вскрыв конверт, ты, в свою очередь, направишь свои глаза, подобные влажным губам, ты пла-чешь, и это становится нашей кроватью, кро-вать - это как открытое письмо. Ты помнишь день, когда мы купили эту кровать (сложности с кредитом и перфокарта в огромном магазине,

[58]

а потом одна из этих ужасных сцен между нами).

не-

обходимо, чтобы взгляд и свет служили тому, чтобы дотрагиваться глазами. Для этого необхо-димо видеть, не понимая, ничего не думая о том, что дает себя разглядеть с излишней очевиднос-тью.

Когда я найду приемлемое толкование этой от-крытке (Сип), если это вообще возможно, тебя уже не будет дома

Обратный поезд из Лондона, сей-час, для меня, это по-прежнему Фрейд и Адами.

10 июня 1977 года.

Я кружил более двух часов в ка-ком-то квартале, плача, бедный потерявшийся ребенок. Об этом случае у меня остались весьма отчетливые воспоминания, я не помню, расска-зывал ли тебе когда-нибудь об этом, мне тогда было восемь или девять лет, это случилось на яр-марке в Эль-Биаре. Я не мог найти своих родите-лей, и меня, ослепленного слезами, отвели к ма-шине отца, она была наверху, за церковью, ка-кие-то ночные существа, добрые привидения. Почему, когда пишут письма, всегда призывают фантомов? Им разрешают явиться, вернее, их компрометируют и пишут для них, им оказыва-ют поддержку, но почему? Ты уговорила меня прочесть это письмо Милена, где он говорил почти то же самое, что-то вроде того, как спеку-лировать на духах - то же самое, что разобла-чаться перед ними; он не писал ничего, кроме писем (о письмах), а одно из последних, в конце концов, с Фрейдом. Это и есть Европа, централь-ная, центр Европы, карта между Веной и Прагой, знакомые все места, с продолжением железной

[59]

дороги или Восточного экспресса, до Афин или до Ридинга, между Оксфордом и Лондоном. В од-ном и том же письме он, как всегда, говорит, а мне кажется, он ненавидит письма, что это су-щий ад, он клянет почту, телеграммы, телефон. В другом месте он утверждает, что сжигает пись-ма, и рассказывает об эпистолярном колдовстве. Да, но кто ему поверит?

Опять эта открытка (С. и п., нам сделали предложение, и если ты его полу-чишь, приходи на свидание). С самого начала этого путешествия у меня складывается впечат-ление - это набирает темп очень 'компульсивный', как они говорят (компульсация - это очень красивое слово, вслушайся только, никто уже не чувствует, что оно напоминает пульс [ты, ты и есть пульс], и, тем более, повторение) - так вот, у меня впечатление, что все становится по-хожим, и прежде всего я, в почтовой открытке, почтовая открытка - это и есть я. Нет ничего, кроме этого, эта репродукция репродукции, от которой я умираю и которая меня озадачива-ет, которая из тебя, такой живой, делает запрет

они

нас перехватили.

я не думаю, что правильно будет называть 'почтовой открыткой' уникальную и оригинальную картинку, если только что-либо подобное имеет место, произведение живописи или рисунок, предназначенный кому-то в каче-стве почтовой открытки, которую оставляют некоему третьему, анонимному лицу, неодушев-ленной механике, которая, как предполагается, должна доставить послание по назначению и до-ставляет туда, как минимум, его основу, так как, если почтовая открытка - это в какой-то мере открытое письмо (как все письма), в таком слу-

[60]

чае всегда возможно, как в мирное время, так и при некоторых режимах, попробовать сделать ее недоступной расшифровке, не ставя под угро-зу в то же время ее доставку. Не поддающаяся расшифровке, моя уникальная, даже для своего адресата. И, однако, нет ничего, кроме почтовой открытки.

Это ужасно.

п. внушает мне страх этим вече-ром. Смотри - это закон, это ты, это я. И их игра рук. Та, которая пишет, действительно кажется не принадлежащей С. Скорее, просунутая из-под мантии, она похожа на руку кого-то другого, кто пишет за него. В такую игру играли в моем детстве. Один становился за другим, прячась под накидкой, но освобождая руки, выставляя их вперед, и активно ими жестикулировал (можно было чесать нос, тереть руки, грозить пальцем). Очень громко смеялись, и в то же время здесь была тревога и желание: а если рука опускалась немного ниже, чтобы описать кое-что как в пир-шестве Балтазара? Эти четыре руки не принад-лежат никому либо какому-то единому невиди-мому божеству, фантом которого играет с С. и п. Парис захотел нас сбить с толку, ты видела игро-ков в 'bonto' (я не знаю, как это пишется)? Их было несколько в порту Алжира. С удивительной ловкостью они перемещали три карты, одну из которых давали выбрать тебе. Ты уверен, что мо-жешь проследить за его движениями и затем найти место, куда он, в конце концов, положит эту карту, рядом с двумя другими. Ты каждый раз ошибаешься и можешь угадать только в том слу-чае, если наобум выберешь одну из тех двух, ко-торые, ты уверен, не те, что нужно. Они проде-лывают с нами тот же трюк 'bonto' - с творче-ством Платона, разумеется. Ты можешь теряться

[61]

в догадках насчет того, в чем оно заключается, буквально где оно находится, откуда было от-правлено и кому предназначено. То же самое, скажу я, относится здесь к рисунку Матье Пари-са, к тому, что я из него извлекаю и как он на ме-ня воздействует, и то, что ты в этот момент чита-ешь.

Как-нибудь, пожалуйста, перестань читать напи-санное мною и даже забудь, что когда-либо чи-тала меня

Сказал он. Посмотри еще раз на их нево-образимые шапки. Чтобы провести контрабан-дой их фальшивую монету, не труды под манти-ей, как я писал недавно в 'ПУ' (принцип удо-вольствия) о двух хитрецах, но фальшивую монету под шапкой или в шапке, как делали раньше, по словам М., фальшивомонетчики се-мьи Фрейда, конкретнее из Англии, чтобы пе-рейти Ла-Манш. Через Ла-Манш, я думаю, они провозили разные 'плоскости', подносы или плоскопечатный станок для изготовления банк-нот.

Я увижусь с тобой прежде, чем ты прочтешь это. Как было бы чудно, если бы ты смогла приехать в аэропорт. В любом случае я позвоню тебе от-туда, если тебя там не будет. Только что я зво-нил, было занято (более пятидесяти минут, я от-метил время), я умираю в который раз, но ты видишь: 'сеанс продолжается'. Я экономлю на деньгах с конференций (как-нибудь я погово-рю с тобой о проблеме денег между нами и аб-солютном запрете, который я глупо наложил на это, как ужасный средиземноморский мот, что разбрасывается деньгами и не желает упоми-нать об этом), я не обмениваю заработанные фунты, и вскоре мы сможем оплатить автоот-ветчик.

[62]

11 июня 1977года.

это по-прежнему будет выглядеть скандально, и ни один архив не заинтересуется этим, и никакой компьютер не сохранит это в сво-ей памяти. 'Фотоматон' (фотография, сделанная в автомате, на вокзале - Прим. пер), который я приклеил под скребком на столе С, пришел из Пад-дингтона. Когда мне нечего делать в общественном месте, я себя фотографирую и, за редким исключе-нием, сжигаю себя.

Верно то, что эта репродукция реп-родукции (по-прежнему какой-то текст с неизмен-ной картинкой) имеет свои пределы, она, в прин-ципе, регламентирована авторским правом и за-щищена от подделки.

ты знаешь, у него особый дар вы-искивать почтовые открытки и играть ими; он от-правил мне одну, уже давно, обведя в рамочку над-пись 'воспроизведение запрещено', напечатанную сбоку. Я так и не понял, что он этим хотел сказать;

быть может, он хотел привлечь мое внимание к 'общему' парадоксу надписи, которая, как он мог догадываться, меня бы заинтересовала, а может, он ненавязчиво просил меня соблюдать конфиденци-альность и держать при себе то, что он мне выска-зал или, скорее, то, что он едва затронул в этой са-мой открытке. Я до сих пор не уверен в том, что именно я, как мне кажется, понял из содержания этой информации или высказывания. Всполошив-шись, я заключил из этого худшее из худшего, это даже ввергло меня в бред.

Он говорил об 'отклоне-нии', и я замечаю сегодня - даже странно, что это произошло только сегодня, - что 'отклонение' - это анаграмма 'открытки'*. Эта инверсия букв

* Игра слов: ecart - отклонение, carte - открытка, карта, trace - след, recit - рассказ, ecrit - сочинение. Отсюда ряд анаграмм: ecart - carte - trace - recit - еcrit (прим. пер).

[63]

и состава слов, я играл ими, след и карта, рассказ и сочинение, без сомнения, бессчетное количе-ство раз. Лексика открытки, рамки, грамоты, чет-верти, циферблата, патрона и т. д., ты знаешь, что я, скорее, злоупотреблял ими. Однако я никогда не превращал открытку в отклонение, в отклоне-ние от пункта доставки. Итак, сортировка уже произведена и один выход компьютера изоли-рован

Представь себе некий город, некое государство, где удостоверениями личности были бы почтовые открытки. Сопротивление становится немыслимо. Уже существуют чеки с фотографиями. Да и это не за горами. С прогрессом почты полиция государ-ства только укрепляет свои позиции.

11 июня 1977 года.

затем я совершил набег на музеи, как обычно, но я спешно отправлю тебе еще, сре-ди других, плато и Сократа, с ребусом для тебя, над поднятым пальцем. Так как я уверен, что ты не отгадаешь, по возвращении я объясню тебе, но при одном условии

плато уродлив, теперь-то он точно похож на Сократа, отомщенного Парисом, если только тот ненароком не бросал имена как придется, вроде как из шапки, разумеется Сократовой, или рожка для игры в кости. За спиной ве-ликого человека - карлик в плоской шапке, раб или наставник, пытающийся возвыситься. Есть один момент у Ницше, нужно будет его найти, в котором говорится о Платоне и, может быть,

[64]

Аристотеле, о том, что им повезло и у них были писцы, откуда несправедливость по отношению к предшественникам; оттуда и весь ход истории, философии и прочего, революций, литератур, Маркс-Ницше-Фрейд-Хайдеггер, затем эта кро-хотная открытка и мы, поставленные на карту (с этого момента ты окончательно теряешь нить, поскольку не разгадала ребус). То, что Ницше, ко-торый был прав, но не разглядел или не все сказал, а именно, что почетный писец, первый секретарь партии Платона, являлся товарищем Сократом - и что нужно было все привести в соответствие с этой неслыханной генеалогией, даже если бы она стоила не более того, что стоит время, потра-ченное на мою целенаправленную галлюцина-цию. Необходимо также учесть тот интерес, что я мог бы проявить (я означает определенное исто-рическое место, некую сеть телештуковин), к тебе, к этой галлюцинации, к сообщению ее тебе, к из-влечению некоторой пользы, как из этого, так и из тебя, так и из других и т. д. Нужно считаться с ней, с тобой, это именно то, что я в общем-то и делаю.

Ты ме-ня ужасаешь, ты плохо на меня влияешь, когда я перестану бояться тебя, всей этой картинки, кото-рую ты мне отсылаешь? Я даже не знаю, желаю ли этого. Может, я перестану тебя любить, и между тем я не люблю тебя, не тебя, поскольку мне страшно, и что, не в состоянии отделаться от ощу-щения угрозы, исходящей от тебя, накануне свое-го возвращения, опасаясь худшего, я тебе пишу. У тебя занесена рука, и, если я продолжаю замы-каться в упрямое молчание, ты хорошо его зна-ешь, ты готова дать мне пощечину (ты помнишь?). В Сумасшествии дня (ах, как умны эти открытки, даже 'образованны', наподобие того персонажа, кто о себе говорит 'моя' в Сумасшествии, и, одна-

ко, я больше не знаю, кому я писал это все эти дни, литература всегда казалась мне неприемлемой, скандалом, чудовищной моральной ошибкой, и как почтовая открытка, которая хотела бы вы-дать себя за нечто иное, за истинное письмо, ко-торое можно бы подвергнуть цензуре или тамо-женному досмотру, за ложь, к которой у таможни не оказалось бы претензий, 'моя' (он) 'любит' за-кон, женский образ, которому он внушает страх, он тоже, сначала он, и которой он дарит свет дня. Она говорит ему: 'Ах, я вижу свет' и т. д.

Мы не имеем

никакого права, знай это.

'Воспроизводство запре-щено', что можно истолковать иначе: не заво-дить ребенка, запрет наследования, нарушение продолжения рода, бесплодные акушеры. Между нами, я всегда считал (не ты, я знаю), что отсутст-вие продолжения рода оставило бы шанс. Пари на бесконечную генеалогию, иными словами, никакую, условие, чтобы наконец полюбить друг друга. Но так не получается, оставшийся ребенок, живой или мертвый, - самое красивое и самое живое из фантазмов, которое невозможно опла-тить, как и абсолютное знание. Пока ты не узна-ешь, что такое ребенок, ты не узнаешь, что такое фантазм и, конечно же, знание. Ты понимаешь, по крайней мере, о чем речь, делай что хочешь с этой экономией, я имею в виду от Сократа к Фрейду и далее, до нас (включая и не включая)*.

Нуж-но бы проиллюстрировать эту картинку, скорее проиллюстрировать в ней эпопею, ее обложку или, скорее, ее форзац.

* (понимая и не понимая) - как возможное значение (прим. пер.).

[66]

Рейс из Хитроу сегодня ве-чером. Я попробую еще раз позвонить (collect) тебе вскорости, если будет не занято. Если когда-либо я окончательно не приеду, ты знаешь, какой бы была моя последняя, моя последняя что, в са-мом деле? Нет, только не воля. Последняя кар-тинка в глубине моих глаз, мое последнее слово, имя, все это вместе, я бы не застегивал привяз-ной ремень, я не сохранил бы ни одной строфы, ни оргазма, ни заключительной 'компульсии', я бы плыл и плыл в твоем имени не оборачиваясь, но ты никогда не станешь своим именем, ты ни-когда им не была, даже когда и особенно когда ты на него отзывалась. Имя придумано для того, чтобы существовать помимо жизни своего носи-теля, а посему это всегда в какой-то степени имя мертвеца. Невозможно жить, просто быть, не восставая против своего имени, не восставая против своей нетождественности собственному имени. Когда я позвал тебя, за рулем ты была мертва. Как только я назвал тебя, как только я вновь произнес твое имя. И ты не сказала мне его по телефону, перед первой встречей, боязливо ссылаясь на свой 'инстинкт самосохранения'. Через шантаж к благородству ('вы говорите ин-стинкт самосохранения? вы не находите, что этому немного недостает?..) я заставил тебя отка-заться от этого на некоторое время, но исходя из твоих критериев, они никогда не станут моими, самосохранение, кажется, берет верх. Ради со-хранения чего, расчет бессилен. Надеюсь уви-деть тебя во время посадки.

25 августа 1977 года.

было самым ужасным, не так ли, до самого юга мы проехали столько возлюб-

[67]

ленных городов, заселенных примирениями, те-ло, покрытое шрамами, которое временами мы более не замечаем, вновь отсылая друг другу кар-тинку ('мы прекрасны, взгляни').

Никогда, знай это, я не повторю и не добавлю ничего к твоему 'опре-делению'. Ты определяешь и время и все осталь-ное. Я пойму и одобрю все. Я согласен. Нет, нет, это 'определение' неприемлемо для меня, недо-пустимо. Его нельзя ничем оправдать во мне, по-ка я жив. Да, именно, пока я жив. Но дело не толь-ко в жизни, надо думать. И, несмотря на жизнь во мне, я могу признать твою правоту (к тому же я не вижу, что бы я мог еще сделать, если таково твое решение, если ты в конечном счете нахо-дишь для этого желание и силу, отдаешь этому предпочтение; мне ничего не остается, как сми-риться с очевидностью, как и тебе с такой оче-видностью, как ты). Я думаю, как ты. Увы, замети-ла ли ты из всего, что мне склонны менее всего прощать, так это, что я слишком долго отсутст-вую, прежде чем согласиться (как, например, в Носителе истины, одно сообщение возвраща-ется в подтверждение правоты к тем, кто не в со-стоянии были его прочесть, настолько оно было нестерпимо) в присущей мне странной манере. Прости и мне это мое признание твоей правоты. Мое желание неприемлемо, но оно живо.

Ты знаешь, эти бесконечные обсуждения, до потери из виду самого предмета обсуждения, часами, днями и ночами, о сопереживании удовольствия, о том, что ему не соответствует, о расчете и неподдаю-щейся расчету сущности наслаждений, погруже-ние во все эти неочевидные определения при хитрости и изворотливости всех этих экономии, во всем этом мы превзошли себя, этакие непре-

[68]

ложные эксперты, но это-то и было плохим предзнаменованием. Хорошего в этом всего и было, что необходимость, процесс обсуждения этого еще раз вместе, опять до потери нити об-суждаемого, бессилие исчерпать тему, эта бес-предельная предвзятость, ясная как день и гораз-до большая, чем сами мудрствования. Камнем преткновения были формулировки эротическо-го содержания. День, когда мы больше не будем диспутировать

Единственное возможное для меня 'определение' - а я ведь следую ему миг за ми-гом, не подавая виду: все сжечь, все забыть, чтобы увидеть, есть ли сила разделять без следов, без проложенной дороги

Символ? огромный жерт-венный костер, всепожирающий, куда мы в итоге бросим вместе с памятью наши имена, письма, фотографии, безделушки, ключи, фетиши и т. д. И если от этого ничего не останется

Что ты об этом думаешь? Я жду ответа.

28 августа 1977 года. Ты только что позвонила. Ты спросила, слышал ли я, как ты меня звала? Раз-ве это вопрос? Я как бы потерял дар речи. Мысль, что ты могла меня 'позвать', а я не смог ответить, потрясла меня. Этот телефон между нами.

я все еще смотрю на двух наших ловкачей, С. и п., на их не-вероятную игру рук. Конечно же, есть что-то за-кодированное в этих жестах, я должен прокон-сультироваться у доктора, чтобы понять нако-нец, что все это значит. А пока я режу и склеиваю. ' Полюбуйся-ка, я всего лишь переместил левую руку плато. Теперь обрати внимание, как косит

[69]

глазом С, который только этого и ждал. Я никак не могу разобраться в этом, вот уже более двух месяцев, но они стали для меня такими родными, близкими. Я люблю их так же, как воспоминания о наших каникулах. Они выдержали столько по-сланий, передали столько жалоб и признаний (ты знаешь, когда я говорю 'я люблю тебя', это действительно признание - быть может, в стиле классических трагедий - в то же время возвы-шенная абсолютизация любого возможного преступления), это труженики нашей перепис-ки, наши личные почтальоны. В Сиене у писцов (я уже не помню, на какой картине) были одни и те же инструменты, перья, скребки и схожая поза.

29 августа 1977 года.

Я снова принес, а потом и зака-зал целую кучу открыток, у меня их уже две стоп-ки на столе. Этим утром они - это два верных пса, Фидо и Фидо, два переодетых ребенка, два усталых гребца. Долго же им пришлось грести, этим двоим. Вчера вечером я их видел немного иначе. Сократ - дедушка, умеющий писать, у не-го сигара в левой руке, маленький плато - внук, уже серьезный, как папа римский, вертится во-круг него. Он спрашивает, командует, посылает по поручениям: чтобы ему подбросили мяч, что-бы вернули что-то, чтобы ему позволили писать или предоставили слово, быть может, через край кафедры, стола, спинки кресла, - или поверх одеяния С. Кстати, М., который прочел материа-лы семинара по теме Жизнь, смерть, вместе с не-сколькими друзьями, говорит мне, что я должен опубликовать записи, ничего в них не изменяя. Это невозможно, конечно же, если только я не

[70]

извлеку оттуда сеансы по Фрейду или только ма-териалы о завещании Фрейда, история fort/da с маленьким Эрнстом. Это трудно и абстрактно без контекста всего года. Может быть...

Они хотят противопоставить fort и da!!! Там и здесь, там и там

кассета отдельным отправлением: но будь осто-рожна, послушай ее одна, не дай перехватить ее семье, там есть несколько слов для тебя.

Когда ты вер-нешься? Я позвоню тебе максимум в воскресенье. Если тебя не будет, оставь им сообщение. Скажи им, например, чтобы они ни о чем не догадались, как во времена Сопротивления, какую-нибудь фразу со словом 'подсолнух', чтобы я понял, что ты хочешь, чтобы я приехал, а без подсолнуха - наоборот

поскольку я отслеживаю настоящую сеть, движения Сопротивления, с разбивкой на внут-ренние перегородки, на этакие небольшие ячей-ки из трех человек, которые общаются только с одним из троих (как бы поточнее назвать?), чтобы не дать ничего выведать, не дрогнуть под пытками, быть не в состоянии предать. Одна ру-ка не ведает, что творит другая (определение ис-ламской милостыни?)

Это плохо кончится, я сам никак не могу в этом разобраться уже довольно долго, и в самом деле, я все время предаю себя, именно я. Все эти кретины, которые не умеют да-же расшифровать, кому охотно кажется, что жизнь моя не подвержена невзгодам, а тело ли-шениям и протекает без навязчивой идеи и без политического землетрясения, без риска вклю-читься в борьбу... Но это правда, год от года рас-тет презрение, отвращение, но я напрасно защи-

[71]

щаюсь (презрение или отвращение, нет что-то другое, потому что сюда всегда примешивается некая часть грустной солидарности, как я тебе говорил, безнадежное сострадание: я бы разде-лил все, чем отмечена эпоха (по меньшей мере это, что далеко не все и, очевидно, не главное), с теми, кто ничего не понял. Эпоха - это значит задержка в пути и почта. Плюс желание вырвать-ся наружу.

30 августа 1977 года.

никогда в каком-то смысле из-нурение этих разъездов туда и обратно. Ты не выносишь этого мельтешения, а также того, кто подобен выключателю, вроде меня. В этом раз-ница между тобой и мной. Скорее между тобой и тобой, мной и мной. Спасибо за милостивую отсрочку, решение перенесено на более позд-ний срок, своего рода ремиссия. Сколько бы ты ни хотела оставаться, я здесь, даже если ты уй-дешь не обернувшись. Я все еще не знаю, кому, чему предназначена эта верность, быть может, частице меня, ребенку, которого я вынашиваю и черты которого я пытаюсь угадать. Ты единст-венная, кто может мне в этом помочь, но в то же время ребенок должен быть похож на тебя все больше и больше, ты утаишь от меня его черты, ты запретишь мне их разглядеть, и, пока я буду с тобой, я не пойму ничего. Желание наконец из-бавить тебя от этой 'похожести', видеть, как ты проявляешься, но - другой, и не только так, как проявляется некий 'негатив'. Когда я тебя увижу, мы уже покинем друг друга. Когда мы расстанем-ся, когда я отделюсь, я увижу тебя. Я обернусь к тебе. Но я никогда не умел расставаться. Я научусь этому, и тогда я вберу тебя в себя и между

[72]

нами больше не будет никакой дистанции. Я уже чувствую в своем теле, я как-то обращал на это твое внимание, и ты мне поведала то же самое, какие-то странные изменения. Необходимость прибегать к расчетам в отношениях между нами к этим сортировкам, подборам, селекции знаков повергает меня в ужас. Тебе я также обязан по-стижением абсолютного ужаса, ненависти, не-справедливости, наихудшей концентрации зла - я был просто-напросто девственен, хотя вроде бы и знал все. Но песня еще звучит во мне, она возрождается каждый раз, ничто не может ей противостоять, я люблю только ее, то, что в ней. Никогда никакое письмо не в состоянии дать ей зазвучать. Без малейшего усилия она переносит-ся за рамки любого расчета, мелочного расчета, за пределы множества мест (частицы меня в тол-пе, и тебя тоже, расхождения, 'топика', ох уж эта топика!, верность ради верности, клятвопреступ-ление как безусловный категорический импера-тив, брр...

Мне не понравилось, что ты послала мне телеграмму. Я почувствовал в этом не только спешку, а скорее, наоборот, некий экономичес-кий подход, чтобы не писать мне, чтобы сэконо-мить свое время, лишь бы 'сбыть с рук'. Ты меня отсылаешь, как никому другому я бы не позволил этого, - но я больше не плачу, когда ты уходишь, я расхаживаю, не зная, куда себя деть. Первая те-леграмма, ты, может, и забыла, как он танцевал (много лет тому). Он пришел с соседнего почто-вого отделения, ты могла бы сходить за ней сама. Я ничего не мог понять, кроме того, что он тан-цевал.

я держал ее в руке, лежащей на руле, продол-жая вести машину

наш телеграфинеский стиль, на-

[73]

ша любовь к почтовой открытке, наша теле-ор-газмизация, наша возвышенная стенография

все в жанре 'ретро', самое беззаботное, самое бес-стыдное, поворачивающееся спиной к любым приличиям

это было около итальянской границы, во время возвращения из Флоренции, таможня была уже недалеко, ты кормила меня каким-то жирным сыром; в то время как я вел машину, я сказал тебе, что ты все переиначиваешь, ты не расслышала и попросила меня повторить, пово-рачивая ручку приемника (я все еще вижу твои пальцы, жирную бумагу от сыра и кольцо

мы не анге-лы, мой ангел, я хочу сказать не посланцы чего бы то ни было, но все более ангелоподобные

я убедил тебя, пустив в ход всевозможные доводы деталей, на этой самой дороге, где 'галереи' следовали одна за другой (как этим летом, но в другом на-правлении, ночью, я гнал машину как сумасшед-ший, ты ждала меня, и я уже был на исходе сил, я уже не различал, когда ехал в туннеле, а когда снаружи, я звонил тебе из всех кафе), что мы ра-зыгрываем Тристана и Изольду, и даже Танкреда и Клоринду, в эпоху, когда технология связи де-лала это неуместным, абсолютно невозможным, анахроническим, обветшалым, запрещенным, гротескным, 'отжившим'. На первый взгляд. Так как противоположное также справедливо: мы были бы невозможны без некоторого прогресса телемахинации, акселерации скорости ангелов (все ангелы, все посланники, которых мы опла-тили, бросая монетку в автомат: вручную мы бы ни за что не справились, разве только, нет, ни-чего, я так), ни дня без fort:da, подключенных

[74]

к компьютерам дцатого поколения, прапраправ-нуков теперешних ЭВМ, потомков пионеров

Я все-таки никогда не понимал, что психоанализ при-цеплен таким вот образом к технологии, на-столько отсталой, как fort:da или вещание 'в пря-мой трансляции'. Действительно, если он, по несчастью, связан с некоторым состоянием почт, и даже с денежным обращением, денежны-ми клише и денежной эмиссией, то Фрейд запла-тил за это знание. Он внес предоплату.

так как, в кон-це концов, fort:da - это почты, абсолютная теле-матика. И почты - это гораздо больше, чем то, что существовало в эпоху пеших курьеров, как они это себе представляли. И к тому же это ни-когда не сводилось только к ним.

Я всегда жду, что ты ответишь на конкретный, прямой вопрос, кото-рый я тебе задал, что ты ответишь на него по-другому, а не уклончиво и неопределенно. Я не желаю больше ремиссии. Отныне вопрос не тер-пит обиняков, и мы должны, мы сами, без них об-ходиться. Я зашел настолько далеко, насколько смог

и эта неистощимая речь, эти дни и ночи объяс-нений не заставят нас ни изменить место, ни по-меняться местами, хотя мы без конца пытаемся сделать это, подойти с другой стороны, вобрать в себя место другого, заставить двигаться наше тело, как тело другого, даже поглотить его, впи-тывая слова, произносимые им, вместе со слю-ной, стирая грани

но есть другие, другие в нас, с этим я согласен, и мы ничего не можем сделать, это предел. Да что там говорить, их не счесть, вот в чем кроется истина.

[75]

Прочти то, что я написал на об-ратной стороне, на самой картинке, это единст-венная пометка.

30 августа 1977 года.

Я повторяю тебе, что не хочу ремиссии. Когда я получил твою весточку (когда-то я восхищался соответствием между маркой и Мадонной), я еще обращался к тебе, называя тебя разными именами. Затем вернулось твое. В твоем имени ты - моя предназначенная, ты - мое предназначение. Все началось тогда, ты по-мнишь, когда я произнес его, твои руки были на руле, я знаю, что пишу это, предназначенная моя, судьба моя, моя фортуна, и когда на конверте я отваживаюсь, именно так я ощущаю это, я отва-живаюсь, написать первое слово адреса. Я обра-щаюсь к тебе, как если бы посылал себя, никогда не уверенный в том, что это ко мне вернется, то, что мне предназначено. И когда я могу произне-сти его, когда я нежно называю себя твоим име-нем, больше не существует ничего, ты слышишь, ничего больше, никого в целом мире. Даже более того, может быть, мы и наше существование под угрозой. Вот почему я позволяю себе все в твоем имени, столько, сколько я могу произносить его, независимо от себя, сохраняя себя в нем. Оно от-пускает мне все грехи, оно ведет, искушает и за-ведует всем. Тем не менее это не помешало мне только что обозвать тебя. Мы говорили с тобой на разных тонах, писали разными кодами, никто никогда этого не узнает (я надеюсь на это, но, од-нако, не утешусь этим). Прости мне эту грубость, в конце концов, я звоню тебе не за этим, и нам удалось (как заправским дуэлянтам) довольно долго объясняться, чтобы избежать убийства, от-

[76]

водя удары, не спускаясь больше в ад, не возвра-щаясь к одному и тому же признанию. Нет, не твоему (твое было бы возвышенно, а к этому дню, я сжег лишь одно твое письмо - по твоей просьбе, но я подумал об этом спонтанно - поч-ти в твоем присутствии, просто проходя в ван-ную, где я увидел коробку со снотворным, меня как будто бы отбросило), а, скорее, моему, в ко-нечном итоге лишь одно слово и 'да>> в качестве ответа на твой вопрос, ответ, который ты выуди-ла у меня, несмотря на то что я сформулировал вопрос вместо тебя: ты спрашиваешь, было ли это возможно? - да, да. Я мог бы добавить уточ-нение, которое почти признает меня невинов-ным, если это необходимо, но твердо отказыва-ясь говорить об этом, ставя все точки над 'I', тем не менее я решился отправить тебе пространное письмо, конкретное, как ты говоришь, но до вос-требования, из-за хороших и добрых семей. На всякий случай. Сходи за ним и не говори мне больше об этом. Сейчас, прежде чем перейти к другому предмету, посмотри и сохрани то, что я положил между открыткой С/п и писчей бума-гой. Попытайся уснуть, взяв это в рот. Это части-ца меня, которую я посылаю тебе, в глубь тебя. А затем посмотри на их телодвижения: кто же из них ведущий? Кажется, это напоминает некий двигатель истории, ты не находишь? Гондолу? Нет, несмотря на то, что плато изображает из се-бя гондольера, устроившись сзади, глядя далеко перед собой, так, как ведут слепого. Он указывает путь. Если только указательным пальцем своей правой руки он не показывает на С., который ца-рапает какое-то имя, ты видишь, что он взывает к вниманию некоего третьего лица, на этот раз указательным пальцем левой руки. Так как всегда есть некие посторонние, там, где есть мы.

[77]

Если ты не хо-чешь возвращаться сейчас же, позволишь ли ты прийти мне?

31 августа. 1977 года. Нет, марка - это не мета-фора, напротив, метафора и есть марка: налог, пошлина на естественность языка и на голос, на-лог на добавленную стоимость. И, продолжая в том же духе, мы идем к метафорической катаст-рофе. Почта тоже не является метафорой.

Что нас по-губило, так это правда, этот ужасный фантазм, такой же, как тот, о ребенке. Ничего правдивого, ты знаешь это, нет в наших 'признаниях'. Мы еще более чужие, невежественные, далекие отто-го, что 'реально' произошло, и от того, что, как нам казалось, мы говорили, рассказывали, мы еще более лишены знания, чем когда-либо. А по-следствия этого являются разрушительными, не-изгладимыми для тебя, но не для меня. Что каса-ется меня, я всегда могу отпрыгнуть, как ты уже видела. Это то, что я тебе объяснял - в 'дета-лях' - в том длинном послании, немного напы-щенном, которое ты уже должна бы получить.

1 сентября 1977 года. Ты сказала мне, что про-шли те времена, когда я мог попросить тебя о не-возможном. Ты не выдержала этого элементар-ного безумия, для тебя нужно быть или близко, или далеко.

из открытого письма. Мое стремление к тайне (а-б-с-о-л-ю-т-н-о-й): я смогу получить на-слаждение только при этом условии, от этого ус-ловия. НО, тайное наслаждение лишает меня главного. Мне бы хотелось, чтобы все (даже не

[78]

столько все, но наилучшим образом устроенная телескопическая душа Вселенной, называй это Богом, если угодно) знала, свидетельствовала, присутствовала. И это не противоречие, ведь именно для этого, имея в виду именно это, я пи-шу, когда в состоянии. Я разыгрываю тайну про-тив слабых свидетелей, частных свидетелей, да-же если они образуют толпу, именно потому, что они - толпа. Это условие свидетельства - или подглядывания - во вселенском принципе, не-возможности абсолютной тайны конец этой ча-стной жизни, которую я в конечном счете нена-вижу и отвергаю; но между тем частного все-таки необходимо добавить. Решительно и беспово-ротно должно быть право на тайну, и на послед-нее прибежище, и на конфиденциальность. Я не отрицаю вовсе публичного характера свидетель-ства, я даю отвод свидетелям, но лишь некото-рым свидетелям. Одним за другими, это правда, вплоть до сегодняшнего дня, и почти всем. Я сам иногда, и именно поэтому, пишу немного, не ве-ря ни во что, ни в литературу, ни в философию, ни в школу, ни в университет, ни в академию, ни в лицей или колледж, ни в журналистику. До настоящего времени. Поэтому я так цепляюсь за почтовые открытки: такие целомудренные, анонимные, доступные стереотипные, 'ретро' - и абсолютно не поддающиеся расшифровке, то самое внутреннее 'я', которое и почтальоны, и читатели, и коллекционеры, и даже профессо-ра слепо передают из рук в руки, да, с завязанны-ми глазами.

разногласие, драма между нами: не в том, чтобы знать, должны ли мы продолжать жить вместе (подумай, какое бесчисленное количест-во раз мы расставались, сколько раз сжигали се-бя), а можем ли мы жить друг с другом, или без,

[79]

но то, что всегда проходило через наше решение и с какой дистанцией, с каким отдалением. И там

1 сентября 1977 года.

С. есть П., Сократ есть Платон, его отец и его сын, таким образом, отец его отца, его собственный дедушка и его собственный внук. Пусть коляска развернется, ударившись о порог, это первое настоящее событие в 'Сумас-шествии дня', после чего день 'поспешил к свое-му завершению'. Опять некая примитивная, по-вторяющаяся сцена. Догадайся, кто может дога-даться о том, что с нами произойдет. Что бы ни произошло, я больше ничего не могу поделать. Я жду всего от события, которое я не в состоянии предвосхитить. Как бы далеко ни зашло мое зна-ние и каким бы бесконечным ни был мой расчет, я не вижу выхода, который бы не был катастро-фическим. Карта выпала, не оставляя никаких шансов на выигрыш. Как говорится, за что боро-лись... Возникло искушение первый раз в моей жизни, попросить совета у ясновидящей. I can't tell. Мне нравится это слово из-за его звучности и всевозможных оттенков смысла, которые зву-чат в нем одновременно: считать, рассчитывать, догадываться, говорить, различать. Для нас, для нашего будущего, nobody can tell. Однажды я поеду в Оксфорд, чтобы увидеть Платона и Со-крата и проконсультироваться по их книге 'For-tune-telling book'*. Когда однажды, во время лек-ции, он сказал, что 'божественный Платон' стал 'жертвой сократизма', Ницше сделал намек на 'предсказателей будущего'. А у меня появилось желание переписать для тебя перевод, я больше

* 'Книга предсказаний будущего' (англ. - прим. пер).

[80]

не нахожу оригинала - и мне нравится, когда он говорит о шраме Платона, 'он, который из люб-ви к сократизму наступил на горло своей глубо-ко артистичной натуре, он обнаруживает в упор-стве своих суждений то, что глубокая рана в его существе еще не зарубцевалась. Если он с ирони-ей говорит об истинной творческой сущности поэта и если он зачисляет это в ранг талантов божества и предсказателя будущего, это потому, что этот поэтический дар не заключается в яс-ном знании сущности вещей [...], присущая ему манера платоновского диалога, это отсутствие формы и стиля, порожденного смешением всех форм и всех стилей...'. Я нахожу, что он слегка преувеличивает, а если бы это было наоборот? Смешение форм и т. д. и есть письмо, послание, которое не является само по себе жанром, но вбирает в себя все жанры одновременно, вплоть до литературы. В любом случае гениаль-ность Париса, с которым я бы очень хотел позна-комиться, заключается в том, что он поместил их обоих на развороте некой 'fortune-telling book'.

По-нравится ли тебе моя последняя резка, с этой му-зыкальной пометкой на открытке? Открытка - это партитура (невыносимая партитура письма), и плато - маэстро музыки или тот, кто управляет оркестром, дирижер. Кто же руководит? Сократ пишет или переписывает партитуру. А кто же тогда играет? Мы ничего не слышим, глядя на эту открытку, но темп хорошо размечен.

Еще страх уме-

реть, не закончив фразу.

Ты так и не получила пись-мо, которое я отправил тебе в деревню до вос-требования? Я жду тебя. Разве мы с тобой когда-либо встречались?

[81]

1 сентября 1977 года. Мы их видим, но на самом деле они, вне всякого сомнения, никогда даже не обменялись взглядом по-настоящему, поскольку они лежат один на одном и, похоже в разном на-правлении. Дескать, знать не знаю, ведать не ве-даю, между ними, С. и П., никогда не было ника-ких отношений. Только диалоги, диалог П., кото-рый пишет один или другой под диктовку - другого, того, кто остается для него полностью невидимым, недоступным, неприкасаемым. Ни-каких отношений. Слишком очевидно, я, как все-гда, повторяю твою мысль о том, что С. не видит П., который видит С., но (вот в чем истина фило-софии) только со спины. Нет ничего, кроме спи-ны, вида со спины, в том, что пишется, вот по-следнее слово. Все происходит в retro и a tergo*. И, таким образом, никто никогда не докажет, при виде этой открытки, что С. когда-нибудь на-писал хоть одно слово. По большому счету он, макая свое перо или даже с наслаждением один из своих пальцев в то, что представляет собой чернильницу (я вырезаю для тебя тростинку и отверстие в чернильнице, чтобы ты поняла, как я провожу свое время, когда тебя нет дома), он готовится писать, он мечтает писать, он соби-рается писать в том случае, если тот, другой, поз-волит ему это или отдаст приказ; а может быть, он уже написал и теперь лишь вспоминает об этом. Но, что точно, так это то, что он явно не пи-шет, он явно царапает. До сегодняшнего дня: он не пишет. Ты скажешь, что 'писать' - это то же, что царапать, нет, он царапает, чтобы что-то сте-реть, быть может, имя Платона (который, однако, преуспел, придумав Сократа для своей собствен-ной славы, чтобы позволить немного затмить се-

* со спины (латынь - прим. пер).

[82]

бя своим же собственным персонажем), а может быть, диалог Платона. Вполне возможно, что он только исправляет, а тот, другой, который сзади и у которого сердитый вид, призывает его к по-рядку. А может быть, он играет с пробелами, с аб-зацами, с видимостью пунктуации в тексте дру-гого, чтобы подразнить его, ввергнуть его в безу-мие от боли или бессильного желания. Это еще та загадка, эти двое. Если это не неловкость и гру-бость штриха, или, скорее, точки, то взгляд Пла-тона явно выражает гнев.

Я все еще пишу тебе, потому что сейчас ровно 18.00, я позвонил, как догова-ривались, но тебя не было, я почувствовал это.

2 сентября 1977 года. Я действительно очень, очень удивлен тем, что ты не получила моего письма, отправленного тебе до востребования. Я абсолютно не верю этому объяснению, твоей так называемой гипотезе. Эта служащая почты нар-вется на неприятности, даже если она устрои-лась на работу только на время каникул. И если она сделала это назло, из-за какого-то, как ты ут-верждаешь, детского соперничества, она все рав-но вернет письмо в обращение, пусть даже про-чтя его. К тому же я тебе гарантирую, она ничего в нем не поймет. А может быть, и ты тоже. В лю-бом случае я никогда не стану переписывать его, эта 'деталь' стоила мне слишком дорого, по большому счету. Может быть, это и к лучшему, что оно осталось не прочитанным тобой. Ты все еще что-то кричала по телефону. Но нет, это не я сделал тебя такой сумасшедшей, не настолько. А если это сделал я, если я это все-таки сделал, то потому, что ты знала, даже не будучи никогда в этом уверена, что я обращался только к тебе.

[83]

Исключительно к тебе, только к тебе, и ты не вы-держиваешь этого, ты боишься, ты теряешься, ты убегаешь, ты стараешься отвлечься или свалить все на меня, как если бы я смотрел в другую сто-рону. Вот о чем я думаю: может быть, чтобы не оправдывать меня, ты притворяешься, что не по-лучала этого письма? Но я все же не хочу перепи-сывать его, по причинам, о которых уже сказал тебе, и по тем же причинам я не хочу перечиты-вать его, я не собираюсь хранить его дубликат и посылать тебе оригинал заказным письмом с уведомлением о получении. Покончим ли мы когда-нибудь с этим законом, с этой тайной по-лицией между нами?

2 сентября 1977 года. Ты только что позвонила. 'Я сумею забыть тебя, если ты попросишь об этом'. А я и не сомневаюсь, ты уже начала это, в ту самую секунду, когда произнесла эти слова, с первой секунды, когда

извини, зачеркни все это сейчас же, я хочу смеяться вместе с тобой, и это мое самое горячее желание. Это невероятная ис-тория, которую тебе рассказывают о маршруте от вокзала до почты. Да, нужно обязательно по-дать жалобу, официальным путем. Во Франции есть специальный центр, который собирает все потерянные письма, отправленные до востребо-вания, о которых не заявлено их адресатами до определенной даты (срок даже меньше, чем можно предположить) и ни адресатов, ни отпра-вителей которых не находят. Я не знаю, сколько времени они их хранят, прежде чем уничтожить, как я полагаю. Это в Бордо, хотелось бы знать, почему именно там. Очень давно я столкнулся с этой системой. Путешествуя, я отправил само-

[84]

му себе до востребования пакет писем, которые не хотел возить с собой. Я думал, что располагаю гораздо большим сроком, чтобы забрать их по-сле своего возвращения. Я ошибся: появившись на почте, я узнал, что их уже невозможно найти. Персонал в смятении: без сомнения, их снова от-правили в Бордо (надо полагать, потому, что на этот раз на обратной стороне я не написал свое-го адреса; в данном случае это было именно то, чего я хотел избежать). А здесь всегда очень труд-но найти. В любом случае вскрывают все и чита-ют все для того, чтобы догадаться об имени от-правителя или адресата, и все это с наилучшими намерениями. Когда, двумя месяцами позже, я наконец заполучил эти письма, они все, действи-тельно, были открыты. Они превратились в поч-товые открытки, уже будучи таковыми внутри. После того как я очень добросовестно уничто-жил их, я даже не помню, о каких письмах идет речь.

Я провожу свое время, перечитывая тебя. Да, 'слова опаздывают к нам, и, как они [ты хочешь сказать слова или С. и п.?], мы обладаем лишь од-ним полом'. Это действительно 'любопытная кухня - наша судьба'. Уже почти шесть часов, я еду. Ты здесь, на солнце.

Отъезд в Иейл назначен на 27, нужно поторопиться. Когда начинаются школь-ные занятия? Наконец ты будешь здесь, и ника-ких писем за эти несколько дней до моего отъез-да. Необходимо больше не писать

3 сентября 1977 года.

Я клянусь тебе, что отправил его, и даже с обратным адресом. Таким образом,

[85]

у них была возможность вернуть его мне, посмот-рим, сделают ли они это. А между тем, сделала ли ты официальное заявление? Конечно, я чувство-вал в то мгновение, когда писал, что это письмо, как и все другие, будет перехвачено еще прежде, перехвачено случайно - например, этой почта-льоншей, соперницей твоего детства, как ты го-ворила. Какие бы мы ни предпринимали всевоз-можные предосторожности, отправляя все свои послания заказными письмами, с подтверждени-ем о получении, запечатывая их, захоранивая в тайники, вкладывая в несколько конвертов за многими печатями, доходя до того, чтобы не от-правлять письмо вовсе, а держать его при себе, съесть его, и все-таки оно будет перехвачено. Оно попадает в руки неизвестно кого, бедная почтовая открытка, и кончится это тем, что она окажется в витрине какого-нибудь провинци-ального букиниста, классифицирующего свой товар по названиям городов (я признаю, что сам часто рылся в них, но только для тебя, чтобы отыскать воспоминания о наших городах, кото-рые, возможно, прошли транзитом памяти дру-гих людей, других историй, и, скорее, даже до то-го, как родились мы, золотой век). Перехвачен-ное однажды - достаточно одной секунды - у послания уже не остается ни единого шанса, что оно достигнет кого-либо предопределенно-го, ни какого-либо определенного места. Нужно принять это, и я принимаю. Но в то же время я признаю, что это невыносимо, такого рода уве-ренность, для кого бы то ни было. Можно, конеч-но, не признавать эту очевидность, и, исходя из этого, те, кто больше всех не признает это, имен-но они и есть исполнители пересылки почты, хранители писем, архивисты, как профессора, так и журналисты, а сегодня психоаналитики. И,

[86]

конечно, философы, которые одновременно во-площают в себе все, а также люди литературы.

Я дей-ствительно думаю, что эта идея заставляет при-знать себя, да, именно так, в любом случае она за-ставляет меня признать ее, и у меня появляется желание (ужасное желание, сбежать, что еще, уй-ти с головой в проект книги, пустить в ход все-возможные уловки и максимум сознания, ума, бдительности и т. д., оставаясь, чтобы остаться (как ты сказала мне однажды) запертым в этом загоне ребяческой наивности (и мужской), как маленький мальчик в парке, со своими играми в конструктор. Пусть я буду проводить свое вре-мя, составляя что-то из него или просто разбра-сывая его детали, это не меняет главного в нашем деле. А еще я хотел бы, чтобы мной восхищались, чтобы меня любили, чтобы в глазах окружающих отражалось то, как ловко я умею разрушать и да-леко бросать эти безделушки или детали конст-руктора, наконец ты скажешь мне, почему у меня все еще есть желание этого и в некоторой степе-ни желание тебя, чтобы подготовить во время твоего отсутствия то, что я отдам тебе, в конце концов, после твоего возвращения. Что именно? Сделать из ложного вступления к Фрейду длин-ное описание (поддельное) картины или, скорее, ее репродукции, самой почтовой открытки, как если бы мой Фрейд был бы некой fortune-telling book. А на обложку поместили бы С. и п. Я вижу, нет, я не вижу, но ощущаю, все ниточки, за кото-рые можно потянуть. Книга, конечно же, вне вся-кого сомнения, будет называться 'Legs' Завеищание Фрейда: из-за ступеньки и ног, шага Фрейда, который никогда не вырывается вперед По ту сторону, за походкой которого слежу я, за беско-нечной преамбулой, за ногами, которые ведут

[87]

в нужном направлении, как и росчерки пера при письме или стойки камина (jambs) у Э. По, ты знаешь, я, как всегда, играю английскими слова-ми; а также ноги (legs) 'движения', наследование и продолжение рода, внуки Фрейда, назначение наследника, причина, дочки, кольца, зять и т. д., чтобы свернуть - и непременно, ты знаешь, как я работаю, - к молоку Фрейда, к двум Фрейдам; чтобы пародировать, уводя его в сторону, люби-мое выражение ('legs de Freud') Лакана и Граноффа. Кроме этой сцены наследования, повто-ренной несколько иначе в Фармацевтике Пла-тона (сразу же после главы 7 о ПУ, Наследство фармакона: семейная сцена), она касается Пла-тона и Сократа даже в той позиции, в которой ты видишь их на открытке. Предполагаемый на-следник, Платон, о котором говорят, что он пи-шет, никогда не писал, именно он получает на-следство, но в качестве законного адресата, он диктует его, он вынуждает писать его, он отправ-ляет его ce6e.Fort.-da, одобрив мгновенно, с полу-взгляда написанное, Фрейд послал себе свое за-вещание, чтобы пережить своих законных на-следников, как Эрнст, Гейнеле и некоторые другие продиктовали его ему, в свою очередь и т. д. А доказательством, которое я хотел бы при-вести, является то, что и я есть в этой книге, где Платон, Эрнст, Гейнеле и т. д., нет, на полном серьезе. Вот инверсия, которая имеет отношение ко мне (это самолюбование, но мы это уже испы-тали, оба, нарциссизм составляет одно из кон-цептуальных отличий почтовой открытки: ее двухполосной или двуличной логики, такой, как понятие интроекция, и некоторых прочих, напо-добие моего 'я': чем больше их существует, тем их меньше), инверсия, благодаря которой рису-нок Париса, такой, каким я его для тебя предста-

[88]

вил в своих галлюцинациях, мне кажется симво-личным.

Мечта Платона: заставить писать Сократа, заставить его писать то, что хочет он, свою по-следнюю волю, his will. Заставить его писать то, что он хочет, в то же время позволяя (lassen) ему писать то, что хочет он сам. Таким образом, стать Сократом и его отцом, его собственным дедуш-кой (ПУ), и убить его. Он учит его писать. Сократ ist Thot (доказательство ПУ). Он учит его жить. Это их договор. Сократ подписывает договор или дипломатический документ, архив дьяволь-ского двуличия. Однако этим самым он создает Платона, который уже его 'отредактировал' в се-кретаря или министра, на правах магистра. И один и другой, они показываются на публике, они попутно анализируют друг друга перед все-ми. Что произойдет, если есть еще некое третье лицо в кабинете психоаналитика? Или другой аналитик, который тоже хочет отхватить свой кусок в виде сеанса? Косвенно в книге речь бы за-шла о корреспонденции Фрейда (или Кафки, по-скольку таково твое желание), и последние вели-кие переписки (еще спрятанные, запрещенные), в продолжение в нее вошла бы также работа Но-ситель истины, с пространной ссылкой на По ту сторону... на Пир и затем особенно на Филеб об удовольствии, о которых Фрейд, похоже, ни-когда не упоминает и в то же время излагает и перенимает по полной программе. Как если бы через столько эстафет Сократ послал ему почто-вую открытку, уже репродукцию, клише, некую совокупность противоречивых требований, ко-торые Фрейд, в свою очередь, воспроизвел в не-изменном виде, не отдавая себе отчета в неверо-ятном дискурсе о воспроизведении и навязчи-вом повторении.

[89]

С того момента, как первая черта письма отделилась и вынуждена претерпеть раз-деление, чтобы отождествиться, нет больше ни-чего, кроме почтовых открыток, анонимных ку-сочков без определенного места жительства, без определенного адресата, открытые письма, но в то же время малодоступные для понима-ния, как в склепе. Вся наша библиотека, вся на-ша энциклопедия, наши слова, картинки, обра-зы, тайны, огромный карточный замок почто-вых открыток. Игра почтовых открыток (сейчас я вспоминаю, что французский перевод По ту сторону... выстраивает карточный замок из-под пера Фрейда, в том месте, где он говорит бук-вально, я полагаю, что его здание 'спекулятив-ных' гипотез может рухнуть в какое-то мгнове-ние, в любой момент). Ну вот, спекулировать на почтовых открытках, на ценностях, отмеченных печатью венценосных особ. Что делают коллек-ционеры почтовых открыток? Надо бы пона-блюдать за ними.

Что может означать это зашифро-ванное письмо, моя дорогая предназначенная, моя безграничная, совсем близкая незнакомка? Может быть, это: даже если это еще более таин-ственно, я обязан тебе открытием гомосексуаль-ности. Причем наша с тобой незыблема. Я дол-жен тебе все и абсолютно ничего. Мы с тобой од-ного пола, это также верно, как то, что два плюс два - четыре или что С. есть П. Что и требовалось доказать.

4 сентября 1977 года.

Каждый день ты даешь себе один день, а затем еще один, и у меня складыва-ется впечатление, что ты больше не хочешь воз-

[90]

вращаться. По-прежнему никаких новостей о твоем 'заявлении'? Предупреди меня

Какая пароч-ка! Мне кажется, что вчера я написал тебе что-то похожее на 'два плюс два - четыре'. Я заявляю тебе, что так оно и есть. Парадигматическая сцена fort:da, в По ту сторону_ это сцена для четве-рых, fort:da между поколениями, почтовым и те-лекоммуникативным: четыре угла, хартия между папашей (пэпэ) Зигмундом, Софией, Эрнстом и еще одним, четвертым, которому, быть может, назначено (но кем?) - отправиться 'прочь', т. е. возврат к отправителю. Это зять, муж, отец, 'безу-тешный' вдовец, как говорит Фрейд, по проше-ствии семи лет, и в то же время это специалист по воспроизведению, фотограф Хальберштадт. Марика, с которой я завтракал в Ростанде, под-сказала мне: фОтОгрАф ХАльберштАдт, ОО ААА. Он весь в гласных и как оглашенный посылает себе своего отца, малыша и также вновь отсыла-ет (прочь!), придумывая почты и железную доро-гу.

Конечно, если я привязан к слову почта, как ты говоришь, если оно навязло у меня в зубах и я об-сасываю его все время, если оно постоянно нахо-дится у меня во рту, до полного его растворения, до того момента, когда уже невозможно отличить его от меня, таким образом оно становится гер-мафродитом, или обоеполым, mannweibliche, среднего, третьего рода или. первого (сначала подхваченным Фрейдом, прямо из уст Аристофа-на, после того как Платон, 'как только язык пово-рачивается, позволил ему эту идею развить'). Почта, пост, оба без ума друг от друга, одна друго-го стоит (какая парочка!), это закон рода, как уже было сказано в выписке из 'Носителя', который они, естественно, совсем не читали, выписка, ко-

[91]

торая скромно устанавливает всю программу, выписка номер 3, если точно: 'Пост отличается от почты только родом' (Литтре). Весь этот сло-варь, весь этот почтовый код, если ты включаешь-ся в игру, подойдет весьма удачно по своей глу-бинной сути к тому, что навязывается мне при чтении По ту сторону... и в частности типология расстановки мест, положений, ловкачества и осо-бенно позиции (Setzung, thesis), тезиса, атезиса ги-потезы. И это почтовый, именно Почтовый Принцип, как обводное реле, которое регулярно препятствует, затягивает подачу тезиса, не дает покоя и без конца побуждает бежать, приводит к основанию или уводит в сторону спекулятив-ное движение. Вот почему его дочь продолжает молчать, моя дорогая филателия, которая терпе-ливо склоняет тебя к моей диссертации о почто-вой открытке, поглядывая на часы (ты только что вышла из воды, почтальон только что прошел и скоро будет полдень, ты посмотришь на солн-це, когда я, в ту же секунду...

в тот день, когда ты больше не придешь на это свидание, течение моей жиз-ни прекратится и я умру, но не своей, а нашей смертью), вот почему старик не оставляет попы-ток ухватиться не за одну гипотезу, так за другую, не за тезис, так за контр-тезис. Он просматрива-ет почту, после главы По ту сторону ПУ, шаг за шагом, он бесконечно размышляет, а за его спи-ной что-то затевается и толкает его, он хочет наследовать самого себя, он в постоянном дви-жении, а если и присаживается, то совсем нена-долго и всегда сзади. Кстати, попробуй-ка рас-шифровать то, что я на скорую руку написал под помостом СОкрАта и на самом хоботе слона, это для тебя.

Я только что повесил трубку, это всегда на-

[92]

столько трудно. Договорились, в б часов, в вос-кресенье; в полдень я танцую с тобой в воде (Ас-тор Пьяццола, Либертанго, Медитанго, Ундер-танго, Адьос Нонино, Вьолантанго, Новитанго, Амелитанго, Тристанго), и я не остановлюсь, по-ка не свалюсь замертво от усталости.

К тому време-ни я попытаюсь позвонить тебе, по меньшей ме-ре раза три, но чтобы ни родители, ни дети не подходили прежде тебя. Но я предпочел бы, что-бы ты на самом деле подошла, если ты понима-ешь, что я хочу сказать, ты

там или здесь, где есть я и где я присоединяюсь к тебе.

4 сентября 1977 года.

если бы ты знала, как я изго-лодался, и не надо опасаться отправить меня ку-да подальше: weg! Однажды именно ты скажешь мне, как я притворялся, иногда угрожая тебе этим, 'привет!'. Уходи прочь! и мы снова вверг-немся в войну, в худшую из всех, где все против всех, как только прервем телефонную связь: если мы предадимся войне, войне беспощадной, если она к тому же окажется длительной и удержит нас вместе, в таком случае мы придем к миру, ты не забудешь этого, мы будем пребывать в мире, как никто и никогда, навечно.

Вешая трубку в тот мо-мент (как всегда, 'повесь', - 'Нет, повесь ты', - 'Нет, ты', - 'Повесь ты', 'Повесь ты', 'Я вешаю' и т. д.), я был на седьмом небе, я тихо смеялся над этим научным разговором (мы совсем свихну-лись!) по поводу слова 'филателия'. Конечно, на-учным - это громко сказано. Так как, по поводу Диотима, жаль, что в вашем загородном доме не

[93]

хватает словаря. Нет, филателия не означает лю-бовь к расстоянию, завершению, телосу или те-левидению, ни любовь к письмам, нет, моя близ-кая и полная солнца, это относительно недавнее слово, возникшее с появлением марок либо с мо-нополией государства, и имеет сходство с 'ateleia' ('Носитель', но не истины). Ateleia - это освобождение, освобождение от налогов, откуда и марка. Таким образом, истина и то, что это со-храняет отношение к одному из значений telos: уплата, освобождение, оплата, цена, трата, расхо-ды. От уплаты можно было бы идти далее к дару, приношению и даже, как у Софокла, к церемо-нии бракосочетания! Фил-ателия, итак, это лю-бовь without, с/без женитьбы, и коллекция всех марок, любовь к марке с/или без любви, опла-ченной маркой. Но, наряду со всеми другими значениями telos (в частности, значением мощи, абсолютной юрисдикции или полноты власти, значением принципа удовольствия, ПУ, о кото-ром я все время толкую в Завещании), видишь, сколько таится всяких возможностей. Я отложу этот вопрос на время, пусть все сложится само собой, как это я делаю постоянно. Но в то же вре-мя у меня есть желание назвать эту книгу фила-телией, чтобы в тайне увековечить наш сумбур-ный телефонный разговор.

Мы чудовищные ангелы, вся эта жалкая экономия, эта растраченная энер-гия, это время, которое нам придется провести, пытаясь проанализировать тот налог, который мы платим, чтобы остаться вместе, ту цену, во что нам это обходится, никчемные подсчеты, реестры их качества, да, моя дорогая, более или менее высокие прибыли, извлекаемые из возве-дения в абсолют, тайные долги, налог на страда-ния других в нас, эти ожесточенные дискуссии,

[94]

эти бесконечные анализы, все наши мудрствова-ния стали бы отвратительны, стали бы полной противоположностью любви и дара, если бы они не предоставляли еще хоть немного времени, чтобы соприкоснуться словами. То, что считает-ся значимым и, таким образом, что-то значит, это то, что мы делаем, не переставая говорить то, что мы себе делаем, как мы соприкасаемся, сме-шивая наши голоса. И не то чтобы (еще бы) бес-конечные тонкости вроде do ut des* взяли верх над нами, ни их непостижимая хитрость, но что-бы, наконец, ты оказалась дома и еще твой го-лос - близость любящего существа, вот что я го-ворю себе тогда, она все еще любит меня потому, что говорит со мной. Она не здесь, но там, она говорит со мной, она приближает меня ко мне, поскольку я так далек от всего. Она дотрагивает-ся до меня, она вбирает меня в свой голос, уко-ряя, она убаюкивает меня, она омывает, захлес-тывает меня волной, ты обволакиваешь меня, как рыбу, и я позволяю любить себя в воде.

При этом, что считается значимым, так это то, что еще возвра-щается к нам, чтобы истощить наш язык, и разум приходит в смятение (и мы забываем все, что го-ворим, для этого понадобился бы архив, гораздо более обширный, чем весь мир, ничто не спо-собно вместить это, никакому воображению не под силу охватить целые Гималаи книг, досье, кассет или электроэнцефалограмм), но я припо-минаю на переднем плане положение тел, пере-мещение ног, которые, сгибаясь, всякий раз по-другому разгибаются, шаги, призванные обозна-чать движение, и эту пристальность взгляда, эту странную манеру упиваться тем, что часами, бес-

* даю, чтобы ты дал (латынь - вариант перевода).

[95]

конечными часами, совместно созерцать одну и ту же картинку на стене, чуть выше секретера, не замечая ее и даже не глядя друг на друга, толь-ко эта упорная дуэль, этакая исступленность, в которой я никак не мог определить, чья плоть поддалась прежде, позволила кромсать себя, плоть ли слова или твоя или моя плоть, такой во-прос, без сомнения, неправомерен, этакое не-преодолимое крючкотворство, излишество суда присяжных, чьи заседания не знают перерыва (мы ни в коем случае не должны были, пони-маешь, докатиться до этого), где, прибегая к красноречивой жесткости, любовной ритори-ке, которая не отступает ни перед каким жан-ром, поскольку полагает, что любовь оправдыва-ет все, - и это так, но все-таки - и эта поэтика главного защитника на процессе, этот орфизм претория, доводящий аргументы до такой сте-пени утонченности, что они облекаются в са-мую бредовую форму, искаженными до комиз-ма-и затем экстаз. Изобилие пускаемых в ход средств, любовь моя, вот что ввергло нас в су-масшествие, оснащенность всем, что возбужда-ет чувственность речи, только не нашей, тот са-мый арсенал доводов, тыловое обеспечение, ко-торое сослужило нам плохую службу. Так как сами мы оказались раздеты и безоружны. И по-этому мы сами взываем к кому-то другому, что-бы высказать ему нечто иное в тонкой игре, в ко-торую мы ввязались и которая оказалась нам, очевидно, не по плечу, поскольку мы проиграли, не так ли, причем оба, я надеюсь. Другие тоже. Мы никогда не были правы, ни в чем. Это так грустно, я хочу сказать, быть правым. И к тому же я думаю, что, в конце концов, нам никогда не удавалось солгать друг другу. Но все же, все же послушай меня, услышь нас

[96]

4 сентября 1977 года.

Не давай им покоя, на поч-те. Разве заявления проходят через них?

Нет, я никог-да не перепишу это письмо

Ты говорила мне еще о своем 'определении', что ты этим хочешь ска-зать? 'Определение' - это предел и прежде все-го предел удовольствия (от Филеба до По ту сторону...), это то, что связывает энергию; отож-дествляет, решает, определяет, очерчивает кон-туры, и потом это и есть назначение (Bestimmung, если угодно именоваться таким образом), он олицетворяет и закон и эту парочку ловкачей (Сп), которая, пока не свихнулась, стремится ра-зузнать, кто и чем дышит, какова тогда моя роль в этом деле, неплохо бы также вернуться немно-го назад и чтобы письмо возвратилось на путь своего назначения, и т. д.

Предварительно запастись марками на соответствующую сумму, затем пога-шать марки или компостировать.

И когда я говорю, что обращаюсь к себе, я обращаюсь, и все, и точ-ка. Не с тем, чтобы высказать то или это, сделать какое-либо сообщение или что-то вроде этого, когда я обращаюсь к себе, я пытаюсь напрячься, я обращаюсь так, будто бы выворачиваюсь наиз-нанку. И я не думаю, что в этом и состоит мой удел. Как в подобных условиях можно удостове-риться в том, что достигаешь чего-то или кого-то? Звезды определяют все, что ни происходит.

Ты все-гда обо всем догадываешься, догадайся, с кем я столкнулся сегодня утром! Ты мне не поверишь потому, что никогда не допускаешь того, что я в одно и то же время могу быть настолько же за-

[97]

бывчивым, насколько и пунктуальным. Тем не менее это в общем одно и то же. Итак, я запамя-товал одно место в Письме II Платона, которое, тем не менее, я цитировал довольно долго, в кон-це ПУ, и которое мне только что пришло на ум. У меня было желание перечитать эти Письма, ду-мая, что я, может быть, опишу Сократа and Пла-то, чтобы включить их в Завещание (Legs) Фрей-да. Ну вот, я переписываю для тебя (прямой пере-вод, но тем хуже): 'Итак, подумай об этом, остерегайся того, чтобы однажды не раскаяться в том, что ты сегодня постыдно обнародуешь. Самая большая предосторожность будет заклю-чаться в том, чтобы не писать [я устал повторять тебе это!], но выучить наизусть, так как не избе-жать того, чтобы все написанное не стало об-щим достоянием. Так именно поэтому я никогда ничего не писал по этим вопросам. Нет трудов Платона и не будет. То, что в настоящий момент относят к нему под этим именем, принадлежит Сократу времен его молодости. Прощай, и по-слушайся меня. Сразу же после того как про-чтешь и перечтешь это письмо, сожги его. И до-вольно об этом...'

Ну да ладно, закругляюсь, довольно об этом, перейдем к другому (Tauta men taute), все эти распоряжения, что мы делали вид, как будто их отдаем, и с большей легкостью при на-писании писем, легкомысленнее, чем в другой ситуации, ну, скажем, в кровати или в книге. Пла-тон уже делал это, с той развязной фамильярнос-тью, которая задает тон такому количеству пи-сем. Как это сближает. Хорошо, я меняю тему, я возвращаюсь к своей теме, чтобы не наскучить тебе, но облекаю ее в форму приказа, делая вид, что получил его от тебя, это разрешение, кото-рое я даю себе - и я даю их себе все, - первое за-

[98]

ключается в том, чтобы выбрать себе тему, пере-менить тему, сохранить ее все такой же, тогда как я уже лелею другую той же рукой и возбуждаю третью, с помощью пера и скребка. Tauta men taute. Я вверг себя в 'паралич'.

В Письме II отдан при-каз для Д., это приказ, продиктованный любовью, самый сумасшедший из всех, что я подобно ему когда-либо отдавал, мой ангел (я никогда не на-зывал тебя своим ангелом, я только писал это), тот,'который ты не услышала. Этот приказ по-на-стоящему не был приказом, несмотря на импера-тив, каким они его себе представляют (я только что прочел еще одну научную книгу по лингвис-тике и речевым актам: 'Приди', например, будет приказом, так как из грамматики следует, что это - повелительное наклонение. Можно поду-мать, что они никогда не задавались вопросом о том, что же такое приказ, их даже не интересу-ет, какому 'приказу' они 'подчиняются', ни как грамматика или язык могут командовать, обе-щать, оставлять желать и т. д., правило кавычек и т. д. Хорошо, оставим это). Мой приказ был са-мой непринужденной просьбой, поразительным видением - прежде всего для меня самого. Как мог я просить тебя сжечь и этим самым не читать то, что я писал тебе? Я сразу же ставлю тебя в не-возможную ситуацию: не читай этого, в этом вы-сказывании улавливается отрицание того, что в нем говорится, в тот самый момент, когда про-исходит понимание того, что сказано на языке (ничего этого не произошло бы для того, кто не обучен нашему языку), оно приобретает силу за-кона. Оно обязывает преступить свой собствен-ный закон, что ни делай, и само же нарушает его. Вот на что он обрекает себя в тот же миг. Оно из-начально предназначает себя быть нарушенным,

[99]

и в этом вся его прелесть, грусть его силы, безна-дежная слабость его всесилия.

Но я добьюсь этого, добьюсь того, чтобы ты меня больше не читала. И не только для того, чтобы стать для тебя на-столько нечитаемым, как никогда (начало поло-жено), но устроить еще и так, чтобы ты и не вспомнила больше о том, что я писал для тебя, чтобы ты, хотя бы ненароком, не встретила слов 'не читай меня'. Только чтобы ты не читала ме-ня, и это все, салют, чао, ты никогда не видела и не знала меня, я где-то совсем далеко. Я до-бьюсь этого, попробуй тоже.

4 сентября 1977 года. Еще одна выемка писем, я возвращаюсь.

Итак, если до тебя дошел мой приказ или мольба, просьба первого письма: 'сожги все', если я правильно понял то, что ты мне ска-зала, переписав ('я сжигаю, какое глупое впечат-ление быть верной, однако я сохранила несколь-ко образов и т. д.', я правильно понял?) напи-санные твоей рукой, карандашом, слова этого первого письма (не других). Это звучит как при-знание в том, что ты его перечитала, то, что на-чинают делать, когда читают, хотя бы и в пер-вый раз. Повторение, память и т. д. Я люблю тебя наизусть, вот что, в скобках или в кавычках, явля-ется истоком почтовой открытки и всех наших литографий. И вот П. просит Д. перечитать преж-де, чем сжечь письмо, чтобы слиться с ним во-едино (как участника Сопротивления перед ли-цом пыток) и выучить наизусть. Сохранить то, что сжигаешь, - вот в чем заключается просьба. Поскорби о том, что я тебе посылаю себя самого, чтобы я слился с тобой воедино. Чтобы не быть

[100]

больше перед тобой кем-то, от кого ты сможешь отвести свой взгляд, чтобы не принимать ухажи-ваний, не быть твоей вещью, но быть в тебе, быть тем, кто говорит с тобой, обладает тобой непре-станно, даже не давая тебе времени вздохнуть и отвернуться. Иметь кого-то в себе, очень близ-ко, но сильнее себя, почувствовать, как его язык проникает тебе в ухо, даже не имея возможности сказать хоть слово, всматриваясь в глубь себя в зеркале заднего вида, в автомобиле, который обгоняет все другие, - это самое таинственное, самое достойное того, чтобы об этом думать, и в то же время то, что менее всего приходит в голову, мое представление о тебе, бесконечный анамнез о том, что я видел однажды

за десертом, без какого-либо перехода, она сказала мне, что мо-жет наслаждаться только с кем-нибудь другим. До меня даже не сразу дошел смысл фразы. - Ну да, требуется кто-то другой! И она разразилась смехом, понимая, что я ничего не понял. Тогда она объяснила мне, что она как бы почувствова-ла восхитительную патологию и не была увере-на, что может или действительно хочет выле-читься: все складывалось с самого начала таким образом, чтобы в последний момент она стала думать, представлять себе, призывать к себе, как бы это точнее выразиться, присутствие другого на замену того, кто наслаждается в ней. Она не знала, делала ли она это преднамеренно, но она переживала как некую фатальность, необходи-мость предназначить свое наслаждение кому-то отсутствующему, который к тому же не был все-гда одним и тем же, другой другого, который всегда может стать еще одним другим. Естест-венно, именно здесь я должен процитировать ее, чтобы 'избыток' наслаждения всегда был до-

[101]

ступен, а 'лишение оного смерти подобно'. По-сле некоторой паузы: день, когда я полюблю ко-го-нибудь, мужчину или женщину, я уверена, я надеюсь, что это наконец пройдет, во всяком случае, это поможет мне распознать любовь. Я много любила, но никогда не поддавалась тем, кого любила в настоящее время, я хочу сказать. И по сей день. Опять молчание (я уже попросил счет) и без чего бы то ни было вызывающего или вульгарного, даже с некоторой долей дове-рительности, о которой мне все еще приятно вспоминать: у меня предчувствие, что с вами это будет иначе.

Что меня больше всего поразило этим ут-ром, так это то, что п. пишет в письме (предназ-наченном быть сожженным по его просьбе), что это С. написал все. Желает он или не желает, что-бы это стало известно? Однако то, что он пред-ставляет в письме к Д., это наш 'титульный лист'. Плато показывает Сократа (показывает Сократу и другим, что он показывает Сократу, может быть), он указывает своим пальцем на Сократа в процессе письма. И Сократа молодого, как го-ворится в Письме, моложе Плато, красивее и вы-ше ростом, его старший сын, его дедушка или внук his grandson. И так как Платон пишет и в то же время нет, не желая, чтобы даже черточка это-го сохранилась, как он пишет, и в то же время нет, что Сократ, который, как полагают, никогда не писал, в действительности вроде бы написал, и что это знают (или нет), и что он вроде бы на-писал именно то, что написал (но кто, он?), ты можешь попытаться отследить, кто у кого насле-дует. Это верно, что Платон уточняет: он говорит о собрании сочинений (sungramma). Таким об-разом он мог исключить письма, это Письмо, конечно же. Итак, остается открытым вопрос

[102]

о критерии, по которому можно отличить книгу от писем. Я не считаю такой подход корректным. Все происходит, как если бы наша Fortune-telling book XIII века (Prognostica Socratis basilei) имела бы, не видя или не ведая, но кто бы мог (читал ли Парис это Письмо?) проиллюстрировать эту не-суразицу родства и влияния, эту семейную сцену без ребенка, в которой сын более или менее при-емный, законный, внебрачный или побочный диктует отцу завещание, которое должно до-статься ему. И явно ни одной девушки в антура-же, во всяком случае, ни одного слова о ее при-сутствии. Fort:da. А какой серьезный вид у них обоих, как они прилежны в ведении своего сче-товодства. Вглядись в них хорошенько. Сняв шапку с Сократа, я обязательно должен заменить С. на с.

Я отложил свой отъезд на неделю по причи-нам суеверия, о которых я не могу тебе расска-зать. По крайней мере, это дает нам еще немного времени.

5 сентября 1977 года.

Скоро все съедутся сюда, и я должен буду уехать. Дикий виноград теперь уже обвил все окно, всю жизнь, комната в темноте, а может быть, это водоросли, какой-то призрач-ный свет, у меня такое впечатление, что я плаваю в каком-то стеклянном ящике, погрузившись с головой, долгое время после нас

Я полагаю, что это, ты понимаешь, последние письма, которые мы пишем друг другу. Мы пишем последние письма, письма 'ретро', письма любви на плакате золо-того века, а также просто последние письма. Мы получаем последнюю корреспонденцию. Скоро

[103]

этого больше не будет. Эсхатология, апокалип-сис и телеология самих посланий,

По той же причи-не больше не будет денег, я хочу сказать ни банк-нот, ни монет, а значит, и марок. Конечно, будет техника, которая идет на смену всему этому, что и делается, причем так давно. Выходит так, что от Платона, который писал Дионису, чтобы сказать ему, что Сократ, молодой, все написал до Фрейда, корреспонденция которого составила вместе с ним одно целое, даже с его 'делом', со всем, что есть вразумительного в его теоретическом и практическом наследии (и особенно секретная корреспонденция, о которой я пишу в этот мо-мент), от Платона до Фрейда имеют хождение письма. Это тот же мир, та же эпоха, и история философии, как и литература, оттирая письмо на второй план, иногда подчеркнуто отзываясь о нем как о неком второстепенном жанре, вынуж-дены были с ним существенно считаться. Ревни-тели традиций, профессора, университетские преподаватели и библиотекари, доктора и авто-ры диссертаций проявляют чрезвычайное любо-пытство к перепискам (к чему же еще можно проявлять любопытство?), к частной или обще-ственной корреспонденции (в данном случае различие несущественно, оттуда и почтовая от-крытка, получастная полуобщая, ни то ни другое, и кто не воспринимает почтовую открытку в строгом смысле слова при определении закона жанра, всех жанров), они проявляют любопытст-во к текстам, обращенным к кому-либо, кому-то предназначенным, к текстам, на которых сохра-нились обращения, посвященные каким-либо частным лицам. Эти хранители, как и то, что они хранят, принадлежат одной великой эпохе, од-ной великой задержке в пути, той, которая со-

[104]

ставляет единое целое сама по себе в своем поч-товом отображении, в своей вере в возможность подобной корреспонденции при всей ее техно-логической обусловленности. Не отдавая себе отчета в этой обусловленности, принимая ее как естественную данность, эта эпоха печется о сво-ей сохранности, внутри нее не прекращается движение, она становится все более автомоби-лизированной и вглядывается в себя, она очень близка самой себе, в тот образ, который ей посы-лается в виде отражения - конечно же, почтой. Платон и Фрейд - это две стороны одной моне-ты, они живут под одной или почти одной кры-шей. Отрезок fort: da в любом случае краток (по меньшей мере в представлении, которое они о нем имеют и которое покоится на почтовых традициях, так как без этого фамильярного, се-мейного представления они остаются вне вся-ких отношений, как С. и П. между собой, между ними, в таком случае, возникает бесконечное пространство, которое никакое послание никог-да не сможет преодолеть), как будто почта где-то рядом, почтальон едет на велосипеде с прищеп-ками на штанинах, он опускает Филеба в ящик, по адресу 19, Бергассе, как по пневмопочте, и вот ты

я научу тебя удовольствию, я расскажу о грани-цах и парадоксах, apeiron и все начинается, как и почтовая открытка, с репродукции. София и ее отпрыск, Эрнст, Гейнеле, я сам и компания дик-туем Фрейду, который диктует Платону, а тот, в свою очередь, Сократу, который сам, читая по-следним (так как это именно он читает меня, ты видишь его здесь, ты видишь то, что пишется на открытке, в том месте, где он царапает, это для него пишется все, что он сейчас собирается под-писать), собирается еще продолжить. Удар штем-

[105]

пеля по марке, погашение, и нет уже конкретно-го лица, законный вклад, закон порождает закон-ность, но ты по-прежнему можешь побегать в по-исках адресата, так же как и отправителя. Бежать по кругу, но я обещаю тебе, что придется бежать все быстрее и быстрее, со скоростью, выходящей за рамки скорости этих старых сетей, в любом случае, их картинок. Почта канула в лету, по меньшей мере эта эпоха назначения и отправле-ния (Geschick - как говаривал другой старец): все разыгрывается здесь, в очередной раз, и не-возможно обойти Фрайбург, заметим попутно. Geschik, это судьба, несомненно, и, таким обра-зом, все, что касается назначения, а также рока и даже 'участи' - это означает 'судьба', как ты знаешь, и вот мы совсем рядом с fortune-telling book. Мне также нравится в этом слове Geschick, в котором заключено все, что является преходя-щим, и даже мысль об истории бытия предстает как воздаяние, и даже дар 'es gibt Sein' или 'esgibt Zein'>, мне нравится, что это слово означает так-же адрес, не тот, который принадлежит адресату, но ловкость того, у кого есть способность, чтобы преуспеть в том или другом, немного удачи к то-му же, в одном словаре дается 'шик' - честное слово! И Schicken - это посылать, отправлять, от-сылать, достигать и т. д. Когда существо думает, что начинается с дара es gibt (прости за упро-щенную стенографию, это всего лишь письмо), сам дар воздается начиная с 'чего-нибудь', что не является ничем, ни чем-нибудь; это что-то вроде 'отправления', назначения, предназначе-ния, извини, отправления, которое, конечно же, не отправляет то или другое, которое не отправ-ляет ничего, что является 'сущим', 'настоящим', оно не отправляет этого кому бы то ни было, ка-кому-либо адресату, личность которого можно

[106]

было бы установить и существующему самому по себе. Почта - это эпоха почты, это не совсем по-нятно, но как я могу писать тебе об этом в пись-ме, письме любви, так как это любовное письмо, ты ведь не сомневаешься в этом, и я говорю тебе 'приди', вернись скорее, и если ты слышишь это, сожги все, все связи, это не терпит проволочек, если ты здесь -

Р. S. Взгляни, я изобразил их еще и в цвете, я разукрасил нашу парочку, тебе нравится? Тебе, без сомнения, не удастся расшифровать татуи-ровку на протезе плато, этой третьей деревян-ной ноге, члене-фантоме, который пригрелся под ягодицами Сократа.

6 сентября 1977 года. Я больше так не могу, я бы хотел никогда не пропускать время выемки пи-сем, по крайней мере, я хочу описать тебе свое нетерпение, чтобы ты тоже немного поторопи-лась.

Прекрасно, я успокоился и хочу воспользоваться этим, чтобы прояснить хоть чуть-чуть историю адреса, ну, этого, Geschick. Это очень трудно, но все разыгрывается именно здесь. То, что на-зывают почтой в узком смысле этого слова, то, что весь мир вкладывает в это понятие (один и тот же тип услуг, технология, которая восходит к пересылке в греческой или восточной антич-ности, когда курьер бегал от одного места к дру-гому, и т. д., вплоть до монополии государства, самолетов, телексов, телеграмм, различных поч-тальонов, различных типов доставки и т. д.), если эта почта всего лишь эпоха послания вообще, тогда вместе с техникой она предполагает также множество всего разного, например идентич-

[107]

ность, возможную идентификацию передатчи-ков и приемников, субъектов почты и полюса послания, - таким образом, говорить о почте в смысле Geschick, значит сказать, что все отправ-ления являются почтовыми, что все, что кому-либо предназначено, отправляется по почте, это, может быть, чрезмерное злоупотребление 'метафорическим', ограничение до рамок того узкого смысла, который не оставляет возможно-сти сжать его еще больше. Это, без сомнения, и есть то, чему возразил бы Мартин. К тому же... Так как, в конце концов, нужно по-настоящему верить в это значение 'метафоры', во всю ее сис-тему (даже если этого нет, необходимо увидеть это... есть еще и то, что я называю цитатой, 'мета-форической катастрофой'), чтобы трактовать таким образом явление почты. Однако, мне ка-жется, это довольно опасно, так как если сначала, раз уж мы говорим об этом, отправление, Schickеп похоже на Geschick, если отправление не про-исходит ни от чего, то и тогда возможности поч-ты всегда при ней, в самой ее отстраненности. Как только это есть, как только это существует (es gibt), это назначает, это стремится (смотри, когда я говорю тебе 'приди', я стремлюсь к тебе, я ничего не добиваюсь, я только стремлюсь к те-бе, тебе одной, я стремлюсь к тебе, я жду тебя, я говорю тебе 'держи', сохрани то, что я хотел бы тебе дать, я не знаю что, но, без сомнения, гораз-до больше, чем я сам, сохрани, приди, передох-ни, воссоедини нас, не дай разъединиться, мы больше, чем ты или я, нам уготовано нечто, труд-но сказать, кто или что, и тем лучше, это условие, составляющее наше предназначение, не будем об этом), итак, с момента своего появления это предназначает и стремится (я покажу это в пре-дисловии, если когда-нибудь напишу его, пере-

[108]

сматриван игру слов Geben, Schicken и Reichen, на-пример в Zeit und Sein). Если я 'отталкиваюсь' от назначения и судьбы или предназначения бытия (das Schicken in Geschick des Seins), нечего и ду-мать запретить мне говорить о 'почте', разве что при условии, чтобы из этого слова сделать элемент картинки, фигуры, тропа, в каком-то смысле почтовой открытки бытия. Но для этого, я имею в виду, чтобы обвинить меня, запретить мне и т. д., нужно быть наивно уверенным в зна-нии того, что же такое почтовая открытка или почта. Если, напротив (но это не просто проти-воположное), я думаю обо всем почтовом и о почтовой открытке начиная с назначения бытия, так же как я думаю о доме (бытии) начиная с бы-тия, с языка, а не наоборот, и т. д., в таком случае почта больше не является простой метафорой, это даже как бы место всех перемещений, всех корреспонденции, это как бы возможность су-ществования 'в чистом виде' любой приемле-мой риторики. Разве это удовлетворит Мартина? И да и нет. Нет, потому что он, без сомнения, уви-дит в почтовом определении преждевременное благословение tekhne и, таким образом, метафи-зики (он уличит меня, ты поймешь это, в постро-ении метафизики почты или вообще всего, свя-занного с ней) и особенно, если быть точным, благословение положения, определение отправ-ления бытия в положении, состояние, тезис или тема (Setzung, thesis и т. д.), жест, который, как он полагает, рассматривает во взаимосвязи, так же как и технику, с историей метафизики и откуда якобы можно прийти к выводу о скрытности и ужатии бытия до размеров почтового отправ-ления. Вот с этого момента и начинаются наибо-лее сложные вещи, потому что само представле-ние об ужатии (свойственное назначению), за-

[109]

держке и об эпохе, где бытие удерживает, приос-танавливает, изымает и т. д., все эти представле-ния без труда вписываются в дискурс о почте. Отправлять почтой - это значит отправлять, 'учитывая' задержки, эстафеты или отсрочки, место почтальона, возможность перехвата или забвения (что не означает вытеснения, в кото-ром есть что-то даже от хранения, но именно забвения). L'epokhe и Ansichhalten, которые скан-дируют или задают ритм преимущественно 'судьбе' бытия или его 'присвоению' (Ereignis), это и есть место всего почтового, это здесь все происходит и имеет место (я бы сказал ereignet), это предоставляет место и также дает возмож-ность происходить всему. Это серьезно, по-скольку расстраивает, по-видимому, схему, еще 'отвлекающую' от Хайдеггера (может быть), это раздражает, наводя на мысль о том, что техника, положение, скажем, даже метафизика не появля-ются для того, чтобы определить и утаить 'от-правку' бытия (которая пока, по-видимому, не является почтовой), но как бы принадлежат к 'первой' отправке, которая, естественно, никог-да не бывает 'первой' в каком бы то ни было по-рядке, например хронологическом или логичес-ком, ни даже logos (вот почему можно бы заме-нить, причем только шутки ради, изречение 'вначале было слово' на 'вначале была почта'). Если почта (техника, положение, 'метафизика') заявляет о себе в первой 'отправке', в таком слу-чае больше не существует Метафизики и т. д. (я попытаюсь сказать это еще раз и по-другому), ни даже самой Отправки вообще, но лишь посла-ния без назначения. Так как сводить различные эпохи, задержки, определения, короче всю исто-рию бытия, сводить все это к назначению бытия, может быть, именно в этом и заключается самая

[110]

неслыханная почтовая иллюзия. Ведь даже не су-ществует какой-либо одной почты и отправки, существуют почты и отправки. И это движение (которое кажется мне одновременно и далеким и близким к движению Хайдеггера, не суть важ-но) избегает слияния всех различий, изменений, скандирования, структуры почтовых правил в единый на всех гигантский главпочтамт. Коро-че говоря (это то, что я бы хотел сформулиро-вать более внятно, если когда-нибудь напишу об этом в другой форме), где только возникает от-срочка (и это не имеет отношения к речи, осо-бенно человеческой речи, и языку бытия, только к знаку и делимому штриху), в этом неизменно замешано то, как устроена почта, эстафета, опоз-дание, ожидание, назначение, телекоммуника-ция, возможность и, таким образом, фатальная необходимость изменения направления и т. д. Существует строфа (строфа, существующая во всех смыслах, апострофа и катастрофа, ловкость при подмене адреса [всегда к тебе, любовь моя], и моя почтовая открытка - это тоже строфы). Но с этим уточнением существует возможность не сглаживать различия, дифференциацию (тех-ническую, экополитическую, фантазматическую и т.д.) телекоммуникативных возможностей. Не рассматривая больше почты в качестве мета-форы отправки бытия, можно брать в расчет лишь то главное и решающее, что происходит везде, вплоть до языка, мысли, науки, и все, что их обусловливает, когда почтовая структура делает прыжок, Satz, если хочешь, и представляется уже по-другому. Вот почему эта история почт, кото-рую я хотел бы написать и посвятить тебе, не мо-жет быть историей позиций: прежде всего пото-му, что она касается самой истории, всех концеп-ций истории, традиции, связи или остановок,

[111]

поворотов и т. д. Затем потому, что подобная 'ис-тория почт' будет всего лишь малюсеньким от-правлением в той сети, на анализ которой она претендует (метапочтовым шагом), всего лишь открытка, затерявшаяся в сумке, которую забас-товки или какая-нибудь неудачная сортировка всегда может задержать на неопределенный срок или даже потерять безвозвратно. Вот почему я не стану писать ее, но я посвящаю тебе то, что оста-лось от этого невозможного проекта. Однако же-лание (эсхатологическое, апокалиптическое) на-писать эту историю мировых почт, быть может, всего лишь способ, очень детский, оплакать буду-щий конец нашей 'переписки' - и послать тебе еще одну слезу. И это не появляется в один пре-красный день в мире, это уже мир и станет миром из миров и т. д. Geviert также, самая прелестная открытка, которую Мартин послал нам с видом Фрайбурга, но отправлена она была совсем не от-туда: простота (так как почтовая открытка - это всегда лишь кусочек письма, письма, которое в ту самую минуту выемки распадается на кусочки, каждый из которых кажется простым, недале-ким, наивным и, главное, неделимым, неподдаю-щимся анализу), простота, состоящая из четырех частей: неба и земли, богов и смертных.

Как хорошо, что ты сразу же мне позвонила. Я ласкал твой го-лос, я слышу его даже сейчас. Срочно - понятие растяжимое, но, пожалуйста, приезжай. Оставь их, они не нуждаются в тебе, действительно, не в тебе, ты понимаешь. А я жду тебя.

7 сентября 1977 года.

конечно, в этот момент я об-ращаюсь именно к Сократу, вас целая толпа, моя

[112]

любовь, и ты видишь, как он вчитывается в меня в тот же момент и даже собирается мне ответить. Я сделаю все для него, он единственный, кто слу-шает меня.

Я прекрасно понимаю, что ты была шоки-рована тем, что я, должно быть, сказал тебе, что в действительности с ней произошло (ничего особенного, но я расскажу тебе все). Она подыс-кала самые прелестные слова на земле, чтобы описать то, чего ей не хватало. И то, что она, ви-димо, хотела мне дать или то, чего ожидала от меня;

чтобы ты была 'моей женой', поначалу это не было очевидно, и нужно было еще размножить свадьбы и обручальные кольца, но это все мень-ше и меньше вызывало у меня сомнение, если предназначение (судьба, рок, удача) - это, в кон-це концов, означает конец жизни. И, однако,

Никакой

литературы, да, но все же.

Да, мы виновны, любовь моя, мы самые худшие преступники и первые жертвы. Я не хотел бы никого убивать, но все, что я посылаю, проходит через убийц. Что касается детей, последних, которых я могу коснуться, Холокост уже начался.

Мы еще никогда не виделись. Мы только писали друг другу.

7 сентября 1977 года.

да, я говорил тебе о произве-дении Человек и крысы. В нем опять ничего не поняли, я чувствую это. Вне всякого сомнения, существуют и другие связи, я не ссылаюсь в дан-ном случае ни на дороги между почтой и вокза-лом (маленький рисунок Ф.), ни на истории, ко-

[113]

торые завязываются на этой почве. Зависимость 'фрейдизма' в отношении почтового или де-нежного момента не ограничивается 'внешней' технологией. Между 'внешней' технологией и концептуальной теоретизацией, на вид самой чи-стой ('спекуляция' по поводу инстанций, по по-воду отношений между 'принципами' удовольст-вия и реальности, между первичным и вторич-ным), как концепции практики, как способы написания, 'автография' и 'автобиография' Фрейда и т. д., между 'внешней' организацией связей и всем, что я только что беспорядочно пе-речислил, главное - это переход, определяю-щий и непреложный. Фрейд не сделал ни одного шага, который продвинул бы его вперед.

Я не знаю, отправлю ли тебе это письмо, потому что не пройдет и нескольких дней, как ты приедешь. Я отдам его тебе. Но я не могу ни остановиться, ни пропустить выемку писем, необходимо, что-бы я писал тебе все то время, когда тебя нет здесь и даже когда ты здесь, а я все еще одинок, - дав-нишняя невозможная мечта мгновенной исчер-пывающей записи, главное - не упустить ни од-ного слова, так как я особенно дорожу словами, уменьшение количества которых невыносимо для меня при письме, - давнишняя мечта об электро-кардио-энцефало-LОGО-иконо-кино-био-грамм комплекте. И она плоская, т. е. сначала я хочу сказать без малейшей литературы, малей-шего дополнительного вымысла, без пауз, без специального подбора какого-либо кода или то-на, без малейшей секретности, в самом деле, - в конце концов она плоская, потому что, если та-кая открытка была возможна хотя бы лишь на очень короткий промежуток времени (им бы по-надобились века учебы в университете, чтобы

[114]

расшифровать это), и наконец я умер бы умиро-творенным. Если только это не отправит меня прямо в ад, так как нет ничего, что бы страшило меня больше этой экспозиции без конверта. А еще неплохо бы, чтобы я примирился, чтобы я смог отправить ее тебе, эту последнюю всеобъ-емлющую открытку (мою абсолютную вывеску), чтобы ты смогла прочесть ее, держать ее в своих руках, на коленях, перед глазами, в тебе самой, чтобы ты унаследовала и сохранила ее, воспро-извела мои картинки и мою легенду и особенно чтобы во время моего отсутствия ты все еще бы-ла бы пленена моей исповедью до самой смерти, смерти от любви. В конечном итоге меня не ин-тересует и я не делаю ничего, что не могло бы тебя соблазнить, привлечь, отвернуть тебя от се-бя и наставить на путь ко мне, только ко мне, но ты ведь не знаешь, кто ты есть и к кому я на самом деле обращаюсь. Но на тебе свет клином сошелся.

7 сентября 1977 года. Я телеграфировал еще раз, чтобы предупредить о том, что вынужден был отложить свой приезд. В конце концов они либо совершенно разозлятся на меня, либо не захотят меня вовсе. До тебя я был сама пунктуальность, я никогда не заставлял себя ждать.

Так вот, чтобы от-влечься от грустных мыслей, представь, что в те моменты, когда я прекращаю писать тебе, внутри меня не прекращается работа, к которой побуж-дает меня поток ассоциаций, порождаемых по-нятием 'почта' в самом широком смысле и во всевозможных ипостасях. В стиле 'энциклопе-дии' (а энциклопедия - это огромная почта до востребования) вот отрывки из Вольтера, кото-

[115]

рые я рассчитываю использовать в моем предис-ловии. Это в статье Почта, и ты получишь массу удовольствия, когда прочтешь об этом, я под-черкнул все то, что здесь сделано и что еще пред-стоит сделать, почта - это место, где действи-тельно вершатся великие дела, для меня почта - это та церковь, где происходят тайные свидания, в воскресном послеполуденном соборе Париж-ской богоматери, в толпе, во время органных концертов или в Великой Синагоге в шуме и гуле голосов по окончании Кипура. Все возможно здесь. Когда я захожу на почту в каком-нибудь большом городе, меня охватывает такая дрожь, будто я нахожусь в священном месте, полном на-слаждений, непринятых, обещанных, угрожаю-щих. Это правда, что и, наоборот, я зачастую склонен рассматривать великие храмы в качест-ве шумных центров сортировки с огромными толпами, возбужденными ожиданием распреде-ления, как на распродаже с молотка огромной корреспонденции. Иногда проповедник откры-вает послания и зачитывает их вслух. И это неиз-менно является правдой. Итак, вот отрывки из Вольтера, которые я отпечатал себе на машинке (извини, я сохраню для себя копию): '...если один из ваших друзей нуждается в том, чтобы перевес-ти деньги в Петербурге, а другой в Смирне, поч-та займется вашим делом (исключая, конечно же, тот случай, когда вы хотите получить деньги из рук в руки, избежать налогообложения, а так-же риска фальшивых денег, т. е. без банка, без почты, без марок, без залога, шито-крыто, это совсем другое дело) ...расположена ли она в Бор-до, а вы стоите перед Прагой, с вашим полком, она постоянно заверяет вас в своей нежности; вы знаете от нее все новости города, за исключени-ем случаев неверности, ее неверности по отно-

[116]

шению к вам. И, наконец, почта - это место, где совершаются самые разнообразные сделки, все-возможные переговоры; благодаря ей отсутству-ющие становятся присутствующими, она являет-ся утешением жизни'. Я могу цитировать это произведение в Завещании (Legs) (в конце 'По ту сторону...' в отрывке, который привлек мое внимание надолго, в нем Фрейд очень любопыт-но говорит об 'утешении' и приводит цитату из Священного писания). Почему Бордо и Прага, я спрашиваю себя об этом. (Да, кстати, что касает-ся Бордо, есть ли какие-нибудь новости о моем письме и твоем заявлении?) Я очень люблю пе-реписывать для тебя длинные тексты, только для тебя, в противном случае это ужасная скучища. Я твой старый секретарь, ты поручаешь мне все, даже мои письма (и это уже супершифровка, и, если однажды эти кроссворды попадут им в руки, они поломают голову, чтобы обнаружить в них какой-нибудь смысл.

Наша влюбленная бюрократия, наш эротический секретариат, мы им чересчур много вверили, чтобы потерять над ними кон-троль или память. Сейчас они обладают той ав-тономией, от которой страдают революции (за-мкнутость в себе и полиция). Настоящая загадка, абсолютная стенография, необходимо быть в курсе сценария, чтобы иметь возможность рас-шифровать ее с кем-либо другим. Но я хотел бы быть твоим секретарем. В то время, когда ты бы-ла бы где-нибудь, я переписывал бы твои ночные манускрипты или магнитофонные записи, на ко-торых ты бы импровизировала, я бы добавлял в них какие-нибудь скромные поправки, кото-рые смогла бы узнать только ты, я бы занимался детьми, которых бы ты мне подарила (это ведь твоя мечта, не правда ли, и твоя тоже), я бы даже

[117]

кормил их грудью и почти непрерывно ожидал бы следующего, уже дышащего в моем лоне. Мы сохранили бы их всех. Ты всегда была бы во мне или позади меня, я был бы доступным, в глубине себя, только твоему языку, только ему.

Что касается сте-

нографии, старина Вольтер писал: 'Чтобы сбить с толку усердие любопытных, представьте, что сначала нужно написать шифром одну часть этих депеш; но часть обычных шрифтов служит тому, что иногда помогает раскрыть другую их часть. Это неудобство помогло усовершенство-вать искусство шифров, которое называют сте-нографией. Этим загадкам противопоставляют искусство их расшифровки; но это искусство оказалось очень ошибочным и напрасным. Од-нако преуспели лишь в том, что заставили пове-рить малообразованных людей в то, что их пись-ма были расшифрованы, а удовольствие было лишь от того, что им причинили беспокойство. Таков закон вероятности, что в хорошо разработанном шифре существует двести, триста, четы-реста против одного, что в каждом номере вы не отгадаете тот слог, который под этим номером зашифрован. Число погрешностей возрастает вместе с комбинацией этих номеров; и расшиф-ровка становится практически невозможной, ес-ли шифр составлен с определенной долей ис-кусства. Те, кто похваляются тем, что могут рас-шифровать письмо, не будучи сведущими в делах [опять!], какими их считают и без предва-рительной помощи, они являются самыми боль-шими шарлатанами, гораздо большими, чем те, которые похваляются знанием языка, который они не учили'. Король и его полиция, со всеми его наместниками, - вот что не дает покоя речи Вольтера. Каждый раз, когда встает вопрос о пе-

[118]

реписке - в той или иной форме, оказывается на пути полиция, королевская, а также собор, некий королевский дом, это здание или прибежище за-кона, место, где вершится правосудие (с торгов-цами около внешних портиков), или храм, свя-щенная столица. Все по возможности на службе королю, который располагает пересылкой, печа-тями, как посланцами, так и адресатами, своими подданными. И, наконец, он хотел бы видеть The purloined letter, а также королеву и Дюпэна, а еще психоаналитика - но вот возникает почтовая открытка, которая выносит разделение и кото-рая всегда со стороны литературы выказывает, если тебе угодно называть это именно так, свое неназначение. В таком случае это больше не воз-вращается на круги своя. Никакая строгая теория о 'получении', какой бы необходимой она ни выглядела, не сможет объять эту литературу. Ну вот, для этого вечера достаточно, баста, моя Prognostica Socratis basilei...

7 сентября 1977 года.

та, которую я зову Эстер. Ты знаешь, как-то раз я поведал тебе по секрету, за что я люблю ее. Ее или ее имя, поди угадай, или каждое письмо от ее имени, от ее анаграм-мы. Поиски этого составляют всю мою жизнь. Однажды я придам это огласке, я пока не остано-вил свой выбор, чтобы поставить их в извест-ность. Только это, для тебя, сегодня. Эстер - это королева, вторая, та, которая заменяет Washti по-сле Ahashwerosh. To, от чего она спасает свой на-род, от Холокоста без какого-либо огня, ни пла-мени, ты не поймешь в этом ничего без оборота денег и посланий, без маршрута королевского курьера, того, кто несется во весь опор, чтобы пе-

[119]

редать приказы и чтобы обеспечить порядок. Ко-роль передает деньги Хаману, но сначала - ко-ролевскую печать, чтобы дать возможность его плану осуществиться. И Хаман, который, таким образом, владеет подписью короля, отдает при-каз об уничтожении. Он отдает его секретарям, 'делопроизводителям'. Их, быть может, пред-ставляют сидящими, в то время как бородатый старец диктует им весь этот ужас. Я переписываю перевод Шураки, я не ручаюсь за его достовер-ность: 'Делопроизводители короля приглаше-ны/ в первый лунный месяц, в тринадцатый день./ Он написал все, что Хаман приказал/ сат-рапам короля, пашам городов и городов,/ мини-страм народов и народов,/ городу и городу, со-гласно написанию,/ народу и народу, согласно его языку,/ написал во имя короля Ahashwerosh и приложил королевскую печать./ Акты были от-правлены через курьеров/ во все королевские го-рода,/ чтобы истреблять, убивать и уничтожать/ всех Иудеев, от мала до велика, детей и женщин, в один день - числа тринадцатого, двенадцатого лунного месяца,/ того самого лунного месяца Адара,/ и это их добыча./ Копия писания дана в виде закона каждому городу и городу,/ для всех народов - быть готовыми в этот день./ Гонцы в спешке бегут с посланием короля./ Закон дан в Шушане, столице./ Король и Хаман садятся, чтобы выпить. Затем Мордехай сообщает Эстер: о деньгах, данных Хаману, о законе, 'копию' ко-торого он ей передал. Итак, в чем преуспела Эс-тер, так это отсрочить смерть - 'смертный при-говор' (это подзаголовок, который выбрал Шу-раки - я предполагаю, что это его выбор, и в своем предисловии он говорит: 'История Эстер должна рассказываться в синагогах' так, "как чи-тают послание"'). Эстер отсрочивает резню, пе-

[120]

рехватывая письмо в конечном счете. Она оста-навливает, она перехватывает (и надо же, чтобы она находилась именно там, а также чтобы Эстер стала на этом пути). И она заменила его другим - таким образом, как контрприказ, тот, который пи-шется, чтобы отменить осуществление замысла Хамана бен Хамдата Агаги,/ который написал письмо, чтобы уничтожить Иудеев,/ которые есть во всех городах короля', этот контрприказ отме-ны сопровождается той же сценой написания: ко-ролевская печать, акты, 'гонцы, садящиеся на ко-ролевских коней', 'спешащие и подгоняемые приказом короля', и т. д. Так вот, я все-таки скажу тебе, что меня больше всего интригует и занима-ет - это, что же связывает эти смертные пригово-ры, эти письма, которые несут или отсрочивают смерть, что их связывает с судьбой, счастливой и злой, с предначертанием удачи, предназначе-ния, случая, предсказания в такой степени, что оно бросает вызов судьбе (prognostica и fortune-telling, если тебе угодно). Так как праздник Эстер (Пурим) - это праздник судьбы. Хаман в своем 'замысле зловещем' 'бросил Пур - это жре-бий, - чтобы их разрушить и погубить'. 'Исходя из чего они назвали эти дни Пурим/ исходя из имени Пур Pour,/ основываясь на чем, на всех сло-вах этого послания/ и на том, что они видели в этом сюжете,/ и на том, что пришло им в голо-ву,/ Иудеи исполняют и принимают/ для них и для их семени/ и для всех тех, кто присоединится к ним,/ и это не забудется,/ сделать эти два дня/ в соответствии с их посланием и их временем/ во весь год и год./ Эти дни отмечаются и празднуют-ся/ из века в век, из рода в род, из города в город,/ из деревни в деревню./ Эти дни Пурима не забу-дутся среди Иудеев,/ их воспоминание не закон-чится их семенем./ Эстер, королева, дочь Авихаи-

[121]

ла,/ пишет с Мордехаем Иудеем, во всей своей вла-сти,/ чтобы исполнить это послание Пурима, вто-рое./ Он посылает акты всем Иудеям,/ в сто двад-цать семь городов [...]. Слово Эстер передает все послания Пурима:/ это написано в книге'. 127, это тебе ничего не напоминает? догадайся. И тринад-цатое двенадцатого лунного месяца? Однажды я напишу для тебя длинный рассказ, и в нем я не пропущу ни одной детали, ни одного отсвета све-чи, ни одного остроумного слова, длинный рас-сказ о том, чем были лепешки Пурима в Эль-Биаре, когда мне было десять лет и я уже тогда ничего не понимал.

Я еще жду тебя.

7 сентября 1977 года. В это самое мгновение я положил трубку. Твой вопрос причинил мне боль. Я повторяю его, моя любовь: для тебя. Я пи-шу для тебя и говорю только о тебе. Ты, быть мо-жет, единственная, кто знает это, но ты знаешь это в любом случае лучше, чем кто бы то ни бы-ло; и тебе не из-за чего сомневаться в этом, не больше, чем в этой открытке, которую ты сей-час читаешь, которую ты держишь в руках или на коленях. Даже если ты не веришь в то, что я здесь пишу, ты видишь, что я пишу это тебе, ты каса-ешься этого, ты касаешься открытки, моей под-писи, тела моего имени, меня, и это действитель-но ты, которая сейчас, здесь... ты меня любишь?

7 сентября 1977 года.

А если вместо Юдифи я бы звал тебя Эстер? Я бы удивил весь свет, говоря, что для меня ты похожа на нее. Для этого пришлось бы показать столько невидимых маршрутов (неко-торые еще остаются таковыми для меня). В лю-

[122]

бом случае самое удивительное для меня то, что у нее было два имени, это мне немного напомина-ет твою ситуацию, но Эстер не было в противопо-ложность тому, что я считал, ее древнееврейским именем. Это было имя персидской царицы, жены Ксеркса или Асюэруса, как тебе больше нравится, ее публичное, официальное имя. Тогда как для ме-ня - наконец для того, что (из меня, без меня) я недавно пришел к выводу, исходя из своей привя-занности к буквальному восприятию возвышен-ного имени, - Эстер - это тайное древнееврей-ское имя, оно остается таким и сегодня, при том что я, однако, знаю, читая The Interpreter's Dictio-nary of the Bible (подарок, из которого я взял это имя Эстер), итак, я знаю, что это было имя короле-вы, а не имя молодой девушки. У нас у всех столь-ко имен. Но тебе должно понравиться ее имя мо-лодой сиротки, я хотел бы заставить тебя ждать, прежде чем сказать его тебе и оставить тебя с ним, уйти, оставляя тебя с ним, оно не нуждается ни вчем: Адасах.

Мордехай - 'это опекун Адасах, она же Эстер,/ дочь своего дяди./ Нет у нее ни отца, ни матери'. Единственная, на которой бы я мог жениться. В момент бракосочетания, для того чтобы жениться, если бы однажды, благодаря уда-че, это было бы возможно, не было бы больше ни отца, ни матери (скажешь тоже, ну, это то, что я говорю себе иногда). И догадайся, что это значит, Адасах. Подумай, это что-то, что однажды ты мне дала, и то, за чем последовало некоторое время спустя объяснительное письмо, подражая науке, нет, не астрологии, догадайся (в виде подсказки:

наука о растениях и наука о религиях).

Между нами говоря, по правде, я вовсе не убежден, что на-столько привязан к имени Эстер, несмотря на

[123]

внешне очевидную обоснованность гипотезы, в соответствии с которой оно должно бы быть для меня самым драгоценным, именем имен, начиная с которого я сделаю все, как бы сказать, какое бы подобрать слово, а вот, опускать. Я опущу их всех, все эти имена, начиная с Эстер. Комментаторы этой книги зачастую были поражены ее своенра-вием, если не безбожием. Все во имя праздника Пурима (следовательно, судьбы) и никакого упо-минания о Всевышнем. Я переписываю для тебя (этот отпечатанный на машинке экземпляр, дуб-ликат которого я храню, памятуя о своем предис-ловии, и то, что последует за ним, это будет моя первая книга об Эстер), вот, без перевода: 'The book of Esther itself, however, seems deliberately to avoid specific references to God or to religious prac-tice. God is not mentioned in the book, even when the sense seems to demand it, as when Mordecai sug-gests that deliverance for the Jews may arise "from another quarter' if not from Esther herself (4:14). Prayer does not accompany fasting in Esther's prepa-ration for putting her request before the king (4:16). Victory seems to depend, not so much on loyalty to Judaism (cf. the book of Daniel), as on the use of political manoeuver and appeal to self-interest. It is going too far to say that Esther 'has no religious con-tent and can arose no pious thoughts' (Schauss...) but certainly piety in its usual sense receives little empha-sis in this book'.

Ниже 'Pur, that is the lot'*.

* 'Сама книга Эстер, тем не менее, кажется умышленно избегает специфических ссылок на Бога или религиоз-ную практику. Бог не упоминается в книге, даже тогда, когда этого, кажется, требует здравый смысл, даже когда Мордехай предполагает, что освобождение Иудеев могло прийти 'с другой стороны света', если не от самой Эстер

[124]

Все в этой кни-ге остается 'difficult to tell', говорят они, вот что, без сомнения, важно для меня, но чтобы скрыть что? 'Whether the author invented a wholly fiction-al account together with the festival of Purim which it purports to explain, whether he was putting in Jewish form a Babylonian festival which originated in mythical adventures of the divine cousins Marduk and Ishtar, or whether he based his romance on some incidents involving the historical Xerxes and Marduka [...] is difficult to tell. In any case, it seems probable that the book of Esther is primarily romance, not history.' 'Xerxes' queen was neither Vashti nor Esther, but Amestris'*.

(4:14). Молящийся не сопровождает укрепление подго-товки Эстер к подаче ее просьбы к королю (4:16). Побе-да, кажется, зависит не так сильно от верности Иудаизму (книга от Даниила), как от использования политических интриг и апеллирования к личному интересу. Это было бы слишком сказать, что 'Эстер не имеет религиозного содержания и не способна к набожным мыслям' (Шаус...), но, конечно, жалости, в ее обычном смысле, уделя-ется слишком мало внимания в этой книге'.

Ниже 'Это судь-ба' (вариант перевода).

* 'То ли автор изобрел совершенно нереальную причину вместе с праздником Пурима, подразумевая под этим его объяснение, то ли он придал еврейскую форму Ва-вилонскому празднику, который своими корнями ухо-дит в мифические приключения святых братьев Мардука и Иштара, то ли он основал свою выдумку на каких-то случаях, вовлекая исторических Ксеркса и Мардука [...], - сложно сказать. В любом случае кажется вероят-ным, что книга Эстер - в первую очередь небылица, а не история'. 'Королевой Ксерокса не были ни Вашти, ни Эстер, а Аместрис' (вариант перевода).

[125]

С виду Эстер, если не Адасах, действует совершенно по-другому, даже противоположно тому, как если сравнить ее с действиями королевы в Украденном письме. Здесь король платит, платит министру, это прав-да, а не частной полиции, затем король забирает обратно свое послание (публичное), чтобы за-менить его другим, следуя приказу или желанию второй королевы. Но это лишь внешняя сторона, и с чем в таком случае сравнивать? Наконец, она еще ухитряется повесить, да, повесить Хамана, министра, а после заменить его другим минист-ром, своим дядей или своим приемным отцом - таким образом она исполняет 'мечту' (в Допол-нениях к томам, переведенным с греческого, все начинается с 'мечты Мордехая'), - который за-меняет Хамана, того, которого мы 'называли на-шим отцом. Он занимал второе место возле ко-ролевского трона'.

Завтра, если я все же хочу напи-сать это предисловие, я начну выискивать все палео- и неозавещательные переписки. А почему бы и нет, поскольку я вник в суть вопроса, после всех смертных приговоров и всех полицейских уложений, под предлогом того, что они посыла-ются и что-то значат и что все, что посылается, хочешь не хочешь, устанавливает закон... Пово-рачивает его, как заблагорассудится, играет им, но это закон.

Я ужасаюсь при мысли об этом возвра-щении, и, однако, нетерпение

7 сентября 1977 года.

когда ты перестанешь пугать меня и вынуждать подкарауливать знаки. Я по-стоянно готов ко всему, к худшему приговору,

[126]

в любое мгновение. Правда, ты не отдаешь себе в этом отчета, в том, что ты сделала катастрофу неотвратимой, говоря мне с самой жестокой вульгарностью 'в день, когда это случится, я не пошлю тебе даже телеграммы'. В тот самый миг, когда я желаю, чтобы ты даже никогда не сущест-вовала для меня, чтобы от тебя осталось лишь прозвище, я даю себе время, чтобы вслушаться в эту фразу, я даже вижу место, ситуацию, в кото-рой ты осмелилась вбить это в меня. Ты была по-зади меня, приклеена ко мне, я чувствовал твое дыхание на своей шее - я чуть было не взвыл, но сдержал слова проклятия, еще раз я сделал это. Как часто, когда я был с тобой, у меня возни-кало такое впечатление, будто бы моя голова пе-рестала мне подчиняться.

8 сентября 1977 года. В это мгновение почталь-он передал мне 'лично в руки' письмо до востре-бования, которое я тебе посылал. Я ошибся поч-товым кодом, а дело в том, что существует не-сколько деревень с таким же названием в твоем департаменте. К счастью, как я всегда тебе сове-тую делать, а ты никогда не слушаешь меня, на моем письме был мой обратный адрес. Эта ис-тория невероятна. Почтальон объяснил мне, что если это маленькая деревушка и они подозрева-ют ошибку, то, так как здесь все друг друга знают, они делают возврат отправителю, по крайней мере тогда, когда это возможно. Странная исто-рия, ты еще станешь подозревать меня в том, что я его не отправлял. Я не осмеливаюсь открыть его, чтобы перечитать. Однако это все 'детали', как ты мне сказала однажды, всего лишь детали, о которых я думал, что они оправдают меня в твоих глазах. Но больше я в этом не уверен, я

[127]

уже не помню, что писал (я хочу сказать в дета-лях), и именно поэтому не осмеливаюсь больше открыть его. Я покажу тебе конверт, когда ты вер-нешься, только для того, чтобы ты поверила мне. Но я не пошлю его тебе во второй раз - в любом случае я полагаю, что никогда не стану перечи-тывать его. Когда ты увидишь еще не распечатан-ный конверт, я, без сомнения, уничтожу все. От-талкиваясь от этого священного принципа, что ты должна мне верить (признать невиновным или простить меня, оправдать или забыть, как те-бе угодно, но поверить мне без доказательств, без какого-либо рассказа, без деталей). В любом случае то, что произошло тогда, остается для те-бя бесконечно странным, не касается, да и не должно коснуться тебя ничем: бесконечная дис-танция. Это меня не касается, это не имеет отно-шения ко мне самому, тому, кто тебе пишет, тому, кого ты знаешь и кто тебя любит.

8 сентября 1977 года.

Ты только что повесила труб-ку (постоянные короткие гудки: они доводят ме-ня до исступления). Не настаивай, пожалуйста. Я написал тебе это вчера (ты получишь это посла-ние сегодня или, без сомнения, завтра) и по-вторяю сейчас: я думаю, что не вернусь к своему решению даже не открывать это письмо и осо-бенно не посылать его тебе во второй раз. Ты должна мне верить, и мои доводы самые лучшие в мире, как и мои намерения. Мое решение креп-нет со вчерашнего дня, час от часу. Мы не долж-ны больше говорить об этом и, если возможно, забыть все это без остатка - письмо и то, что в нем. Что касается того, что в нем содержится, я уже сам начинаю, я должен это сказать, транс-

[128]

формировать его, изменять форму, расширять, я не знаю, что еще. Я больше не вижу в нем отчет-ливых краев. Амнезия - это серьезно. Нужно за-быть, уметь забывать, уметь забывать то, чего не знаешь. Забывать, ты слышишь, а не вводить в за-блуждение. Естественно, я в это не верю. Ни ты -

9 сентября 1977 года. Как же мне скверно сего-дня утром. И никакой возможности, никакой на-дежды на утешение, катастрофа непоправима. И, однако, в тот самый момент, когда эта непопра-вимость предстала передо мной со всей очевид-ностью, уверенность в противоположном также достаточно сильна. Все беды, невыносимое стра-дание, которое ты знаешь, всегда может рассе-яться в ту же секунду, в сущности обязаны несча-стному стечению обстоятельств, удару судьбы, моменту, о котором мы не уверены, что он обла-дает минимальной консистенцией, минималь-ной полнотой жизни. Катастрофа, она ведь при-виделась нам во сне, не так ли? Однажды будет достаточно одного дня

Я знал, что ты угодишь в ло-вушку. Нет, Адасах - это мирт. Я думаю, что ошибся в тот день: действительно, это я дал его тебе нести (в горшке с чем-то красным, выгляды-вающим из-под листьев), и это ты, как бы возвра-щая, адресовала мне это научное письмо, об об-рядах, о символических значениях и т. д. этого растения, посвященного Афродите. Надо бы отыскать то, что ты так педантично мне объясня-ла. Сегодня я читаю, что 'название этого расте-ния' 'служит для обозначения то ли клитора, то ли женского полового органа!'. Хорошо разли-чие, не так ли? Я, в свою очередь, объясню тебе, так как тебя зовут Адасах, все истории о Мирине

[129]

и Мире - 'соблазнительнице своего отца', от-сюда недалеко и до 'благовоний', источаемых Адонисом. Ты узнаешь, откуда я это почерпнул. Я всегда подозревал, что аромат лежит в основе са-мого принципа удовольствия, и (но) действи-тельно, я немного боялся этого, как если бы аро-мат был аморален и вульгарен, как если бы он ас-социировался с продажной сексуальностью и в то же время был бы знаком бессилия или страха (они нуждаются в этом, чтобы желать или быть желанными, они так озабочены этим!). По-чему сейчас я думаю об этом одеколоне, кото-рый литрами выливают на покойного по нашему обычаю, прежде чем положить в гроб? В частнос-ти, о моем отце?

9 сентября 1977 года.

и я пишу тебе, что люблю эти хрупкие рычаги, которые проходят между нож-ками слова, между словом и им самим вплоть до того, чтобы заставить опрокинуться целые циви-лизации. Представь, что перед завершением чте-ния один .из голосов книги прошепчет тебе что-нибудь типа: каждый раз, когда я говорю 'приди', я думаю о тебе, но не в смысле случая, который представляется, события, которое случается, письма, которое приходит или нет, но о тебе. Не о том, чего я жду от тебя, как если бы твой приход был твоим случаем, но о тебе, только о тебе, той, которая приходит, той, которая и есть та, что приходит, той, которая для меня является тем, что приходит, то, что приходит ко мне за один раз. При этом текст претерпевает измене-ния, они должны все перечитать, и другие тексты тоже, с незапамятных времен или, по крайней мере, что не так уж плохо, от колыбели француз-

[130]

ского языка. И если другой голос, в той же самой книге, говорит: все заключено в do, существуют только do, которые считаются, исключите все скандирование (не da, как в fort/da или деррида, но также do, самые протяжные), итак, нужно все переделать заново, а это получится еще одна книга. И если другой голос добавит, что все было более или менее подсчитано, чтобы акцентиро-вать или, иначе говоря, воспеть игру 'пур' и а (длинных) и что вся книга для тебя, но для этого нужно посвятить 'а', посвятить дательно-му падежу, и, к счастью, они пусть себе поломают голову. И все будет сделано для того, чтобы они не смогли остановиться, никогда не нужно за-ставлять их останавливаться, только лишь чтобы перевести дыхание, так как желание состоит в том, чтобы оставить им дыхание и жизнь. И в то же время именно это придает рельефность текс-ту, гораздо больше, чем ты можешь себе предста-вить.

Какой бы стороной ты ни повернулась, ты все равно видишь спину почтовой открытки или ка-кого-то горбуна. У тебя всегда есть что погла-дить, и это приносит счастье.

9 сентября 1977 года. Я приеду тебя встречать. Это будет мое последнее письмо, я хочу сказать перед тем, как ты (не?) будешь здесь. Разве я пи-шу, чтобы приблизить или отдалить тебя, чтобы избрать наиболее подходящую дистанцию, - но в таком случае с кем? Вопрос встает, когда ты в соседней комнате, когда в одной и той же ком-нате, едва повернувшись к тебе спиной, я еще пи-шу тебе, когда я оставляю записку под твоей по-душкой или, уезжая, в ящике для писем, главное не в том, что ты отсутствуешь или присутствуешь

[131]

в тот момент, когда я пишу тебе, но что меня там нет, меня, когда ты читаешь, это значит еще там, мешать тебе дышать, дышать без меня, никак иначе, как через меня. Ты больше так не можешь, не так ли?

Если бы ты вернулась одна, мы смогли бы еще раз воспользоваться фотоматоном на вокза-ле. Как всегда, нам бы не удалось посмотреть друг в друга, повернувшись симметрично один к дру-гому, надеясь, что глаз машины захватит нако-нец единственную точку пересечения двух взгля-дов, чтобы зафиксировать ее. Таким образом, один посмотрит на другого, того, который по-смотрит куда-то в сторону, и это останется как есть, в портфеле. Когда я фотографирую себя од-ного на вокзалах или в аэропортах, я выбрасы-ваю или разрываю фотографию на маленькие кусочки, которые я позволяю себе выбросить че-рез окно, если это поезд, или оставляю их в пе-пельнице или в журнале, если это самолет.

Мои пись-ма чересчур заумны (будто нафаршированы вся-кой всячиной), но это в целях того, чтобы сде-лать их заурядными, чтобы надежнее зашифро-вать их. И затем в любом случае я больше не знаю, кому я писал это однажды, письма - это всегда почтовые открытки: не читаемые, не не-читаемые, открытые и откровенно невразуми-тельные (исключая те случаи, когда они полага-ются на 'лингвистические' критерии, даже грам-матические: заключить, например, из того, что я говорю 'это хорошо, что ты вернешься' с уве-ренностью, с какой я пишу женщине; это тоже рискованно в твоем случае, как сделать из этого заключение о цвете твоих волос), включенные во взаимообмен между коллекционерами, - и это тут же привлекает внимание из-за стереоти-

[132]

пов, за которыми предстают фантастические рассказы о путешествиях, пересуды о невероят-ных или самых правдоподобных семейных ро-манах с детективными историями, торговым грузооборотом, интригами, о которых повеству-ют почтовые открытки, могут предстать перед нами воочию и потом, они ведь все мертвы, а из-за использования различных клише буква тотчас же рассеивается, порождает множественность, эхо, отделенное от себя самого (в конечном ито-ге оно состоит лишь из своей или почти своей 'собственной' основы, и эта основа уже является репродукцией, которая все-таки, как и любая ос-нова, еще менее идеальна и, таким образом, мо-жет разрушиться без остатка), оно потеряно для адресата в тот момент, когда оно пишется, его назначение становится тут же множественным, анонимным, и отправитель, как они говорят, и адресат, ты сама, мой ненаглядный ангел; и все же как мне тебя не хватает, тебя, только тебя сей-час, я плачу и улыбаюсь тебе, здесь, сейчас. И так как мы уже говорили, гораздо лучше, гораздо пространнее обо всем этом, вместе с моими сле-зами, это всего лишь воспоминания, которые я тебе посылаю, главное оставшееся, что я тебе по-сылаю, до чего я дотрагиваюсь, отправляя тебе что бы то ни было, даже если это ничто, даже ес-ли это не представляет ни малейшего интереса.

Что же касается 'научных' писем, ты знаешь, ты од-на, что я всегда мог, по крайней мере, воспользо-ваться знанием, чтобы отдалить любопытных и заставить тебя любить меня, давая волю своей ревности, чтобы попытаться заставить тебя до-стигнуть - с помощью почты, всех обществен-ных почтальонов - самых непереводимых по-сланий, самых нетранспортабельных, наименее

[133]

выносимых посланий, посланий, невыносимо идиоматических. Но это невозможно, в любом случае это может рассчитывать лишь на твою милость, если только ты захочешь дать мне то, о чем я пишу тебе, тебе, моя безграничная, един-ственная предназначенная. Я не прибегаю к об-щепринятому языку, языку знания, для своего прикрытия или чтобы установить свою импе-рию, а только для того, чтобы стереть все черты, нейтрализовать все коды, и, ты знаешь, я пола-гаю, что я мог бы манипулировать всеми кодами, всеми клавиатурами, всеми жанрами (это мне противно), говорить на всех тонах - и это меня тревожит, и в любой момент мне кажется, что ко-медия готова ухватиться за каждое слово, тогда я умолкаю, я посылаю тебе бесконечные много-словные письма, которые в то же время всего лишь несчастные почтовые открытки, и в этом моя стыдливость. Мы - эксперты по стыдливос-ти, таким образом мы оставляем себе шанс для непристойности. Уже в твоем втором письме ты играла этим словом 'непристойный', чтобы вы-сказать то, чего ты хотела для нас, и я опять вспо-минаю, как я иду, не глядя по сторонам (как буд-то в состоянии невесомости) после вскрытия письма (

перекрестив меня и положив руку на пле-чо). То, с чем я пока не примирился, можно на-звать разглашением. То, что есть от разглашения в малейшей публикации, наиболее сдержанной, самой нейтральной, я все же считаю ее неприем-лемой, непростительной, а главное, с-м-е-ш-н-о-й, изначально комичной. Не достойной осужде-ния, но несущей в себе по самой своей природе элементы комичного. Кто-то сидит во мне, кто-то, кто одним взрывом хохота убивает каждого, кто считает необходимым, своевременным, важ-

[134]

ным сказать то, что он думает, чувствует, видит или все что угодно. Конечно же, я не спасаюсь от бойни. Во имя чего, во имя кого публиковать, разглашать - и прежде всего писать, так как все это сводится к одному и тому же? Я часто публи-ковался, но есть кто-то внутри меня, я не очень-то представляю, с кем его отождествить, кото-рый все еще надеется, что никогда этого не де-лал. И он полагает, что во всем, чему я позволил пройти, отправиться, возникает некое весьма быстро действующее устройство и уничтожает экспозицию. Я пишу, утаивая от всевозможного разглашения даже то, что оказалось опублико-ванным. Скажи мне, каков императив в конце концов? Кого ради и кому вопреки пойти мне на такое разглашение?

Пусть все снова обратится в поч-товую открытку, они получат от меня лишь поч-товые открытки, и никогда настоящее письмо, которое предназначено исключительно для те-бя, не для твоего имени (так как у тебя много имен, особенно сейчас, и они у всех на устах), а для тебя. Только тебе - живой.

Ты скажешь мне, что такое подчеркнуто уничижительное отношение (это не так) противоречит моему культу почто-вых открыток, тому, что я провозглашаю невоз-можность для одного-единственного адресата когда-либо идентифицироваться, и то же в отно-шении назначения, а также что касается ответа и ответственности. Это идет вразрез с тем фак-том, что письмо в тот момент, когда оно имеет место (и я говорю не только о сознании), делит-ся на кусочки, превращается в почтовую открыт-ку. В этом и состоит трагедия нашей судьбы, лю-бовь моя, эта злополучная лотерея, но все же я начинаю любить тебя с того момента, когда это

[135]

уже невозможно; тупик, предписанный судьбой, не позволит нам уповать на удачу, разглядеть ее, когда однажды она смилостивится. Мы сознаем, что это немыслимо, даже Богу не под силу нис-послать такую удачу (да, Бог будет бессилен сде-лать сегодня возможным то, что, как ты знаешь, осталось запретным для нас, даже Бог, кто явля-ется мерилом всего), но шанс тупика, предписан-ного судьбой, это, быть может, сам тупик, и то, что в нем происходит, не имеет возможности пройти. Этот шанс (утверждение без выхода) мо-жет прийти к нам только от тебя, ты слышишь меня. Слышишь ли ты меня? Нужно ли, чтобы я придумал тебе другое имя для того, чтобы ты да-ла нам шанс? или чтобы наконец проснулось другое, одно из твоих тайных имен?

Я перечитываю (и это действительно в первый раз, с тех пор как я пишу тебе), потому что ты меня застала как раз в тот момент, когда я писал тебе, а ты позвонила из кафе. Нет, я повторяю то, что только что ска-зал тебе: не было ничего 'решающего' в том письме до востребования - хотя я так и не рас-крыл его, - всего лишь детали, которые, быть может, да, быть может, помогут тебе понять и одобрить, если только ты хочешь, если ты мо-жешь. Хорошо, оставим это. Итак, я перечитываю написанное и думаю при слове 'лотерея' о трех вещах: о моей матери, которая играла в покер (уже, всегда! теперь - нет, сейчас она уже почти не играет, и я жалею об этом, а когда-то я на нее за это сердился), о моем рождении, о моменте первых схваток, которые застали ее с картами в руках; о наших партиях в бридж, еще до того, как между нами все началось (ты вела счет на ли-стах бумаги, которые ты все еще хранишь); и, на-конец, сразу же после рождения, нашего рожде-

[136]

ния, этот особенный вечер в казино (ты по-мнишь продолжение, правила, сумасбродства на обратном пути, двух пьяных моряков, рыжебо-родых англичан, которые пытались ввалиться за нами в отель, а мы закрыли двери!). Да, судьба, ужасная лотерея, мы не можем ни сохранить се-бя, ни потерять, и это любовь, то, что нас держит 'сердцем'. Это бездонное несчастье, бедствие этой удачи, я сознаю, что другие неспособны вы-держать этого, это невыносимо, и даже я не пы-таюсь выдержать это. Можно только надсадить-ся, доказывая свою правоту (откуда эта правота, которая не представляет для нас ничего, мы ведь не разумом любим друг друга)

я хочу сказать, когда Платон, к примеру, посылает эту рекомендацию и не неизвестно кому, а самой тиранической вла-сти, Дионису (ты помнишь, мы говорили о том, чтобы вырваться на Сицилию этим летом, мы бы-ли совсем недалеко от нее, но ты воспротивилась, когда несчастье распорядилось, чтобы на побе-режье, к югу от Рима, этот проклятый телефон-ный звонок - и самое худшее - это то, что ничто не заставляло меня звонить, меня самого, именно тем вечером), когда он пишет, что он ничего из всего этого не написал, что нет никакого творче-ства П., только С., конечно же, совершенно так не считая, но кто знает, он говорит о лучшей 'защи-те', о лучшем 'сохранении': не писать, но учить наизусть. Слово сохранение: в этот момент я люб-лю его, я говорю ему, что люблю его, и люблю го-ворить себе это, заставлять его петь, долго растя-гивать а, вытягивать его в длину, это голос, моя гласная, буква - самая знаковая, все начинается с нее. На греческом это тоже великолепное слово, phulake: охрана, но также охранник, часовой (же-лание соотносить это слово с тем, о чем говорит-

[137]

ся в По ту сторону... Lebensiwachter, хранители жизни, которые в то же время являются спутни-ками смерти (Trabanten des Todes). Phulake обо-значает еще и место охраны, тюрьму например, а потом надзор, предохранение, защиту и т. д. Отсюда недалеко и до Закона и полиции. И 'филактера' идет оттуда же. Ты знаешь, что это пред-ставляет собой для нас, ну, для евреев. Но ты пой-мешь, почему я вдруг бросился читать это опре-деление в моем словаре: 'phulakterion... место для хранения, пост, караульное помещение... пре-зерватив... талисман, амулет... у Евреев, табличка, которую носили на шнурке на шее и где были на-писаны стихи закона Моисея...'

Сохранение - вот в чем истина. Я не говорю о ней сначала потому, что это то же слово, и не только на немецком, как напоминает об этом другой дедушка, который по-настоящему осторожен, неуязвим в своем до-казательстве, что истина - это ее противопо-ложность.

Истина в том, что именно в его прокля-том имени мы потерялись, только в его имени, не ради самой истины, если она и была, но ради желания правды, которое выманило у нас 'при-знания', самые ужасающие, после которых мы были больше чем когда-либо отдалены от нас са-мих, не приближаясь ни на йоту к истине, какой бы она ни была. К тому же в целях извлечения из этого урока (который, однако, так ничему меня и не научил), состоящего в том, что я почти ре-шился не посылать тебе повторно мое письмо (то, которое вернулось ко мне с почты до востре-бования): благодаря некоторым деталям оно бо-лее правдиво, чем все то, о чем я тебе говорил, и обладает той правдивостью, которая меня аб-солютно оправдывает во всех клятвопреступле-

[138]

ниях но это всего лишь детали, у которых есть шанс на благосклонность в твоих глазах, если ты меня любишь, итак, если ты меня любишь, моя удача у тебя не должно возникать никакой нуж-ды в этих уточнениях, этих деталях, этих мелких анализах, которые могли бы удовлетворить лишь извращенное желание видеть или показы-вать (я считаю тебя вполне способной на это, на это сумасшествие). Но пойми, что все эти сек-реты ложные, они заслуживают лишь забвения, и никаких признаний. Ничего из этого нас не ка-сается. После всех несчастных признаний, кото-рые мы вытянули друг из друга (выудили лишь внешне но они не могли быть таковыми, пока один из'нас не поддался на захват другому, когда терпеть более стало невмоготу и признание бы-ло исторгнуто под пыткой. Затем не остается ни-чего, кроме инструментов для пыток - то, что нам хотелось бы сохранить, и бесконечное ис-пытание, пожизненные галеры, грести, грести, сочинять, во имя искупления трудом, никогда больше не держаться стоя, отказаться от любви к танцам. С этими плакатами истины о сексе - и на спине - никуда не денешься, мы даем друг

другу отставку

Я снова взялся за работу, нет, не только

за 'большую' работу, как я иногда говорю (о нас, обо мне и обо всех этих печалях, не оставляю-щих меня даже здесь), но за приведение в поря-док моей скромной канцелярии. Таким образом, я перечитываю Письма Платона и все эти восхи-тительные дискуссии вокруг их 'подлинности', их принадлежности, как сказал кто-то, к плато-новскому корпусу, в том виде, в каком его приня-то рассматривать после Тразиля. Огромная биб-лиотека толкований: на самом деле, можно ли доподлинно полагаться на то, что эти письма

[139]

(например, то, в котором от имени Платона го-ворится, что Платон ничего не написал, ни одно-го произведения, но что все было нацарапано Сократом в расцвете его молодого дарования), можно ли доказать, что они несут печать Плато-на? И если они были 'апокрифическими' (неза-конными, как бы 'внебрачными', как чаще всего говорят на греческом)? Спор невероятный, и ме-ня подмывает высказаться на эту тему довольно пространно в предисловии к Завещанию (Legs), если когда-нибудь напишу его (если ты оставишь мне на это силы), слегка подтасовывая кое-что, а другой рукой описывая, накладывая на них те-ни и светлые блики, сцена из Оксфорда (С. и п.). Я мог бы все пересказать тебе, но это нелегко осуществить в одном письме. Оно получилось бы таким же длинным, как седьмое, самое длин-ное и знаменитое. Забавно, но это совпало имен-но с числом семь (ты же знаешь, какие встреча-ются суеверия, в частности у меня, и мое прекло-нение перед тем, как Фрейд преклоняется перед этой цифрой). Обвинение в 'плагиате' звучало довольно часто. Подозревалось огромное коли-чество авторов, а точнее, что каждое письмо или все письма имеют одновременно несколько ав-торов, несколько подписантов, но прикрываю-щихся одним именем. Или скорее - не путать подписанта с тем, кто предназначает, получателя или респондента с адресатом - столько' всяких назначений. Поскольку им-то доподлинно изве-стно, что значит предназначать! Вот она, нераз-рывность эпохи, от Сократа к Фрейду, и немного дальше, огромная метафизическая таблица. Что касается седьмого, некто говорит, парафразируя другого: 'Впечатление от одного сборника выра-жений, заимствованных из диалогов, стиль кото-рых, к несчастью, испорчен небрежностью и

[140]

грубыми ошибками...' и т. д. То, что мне не удает-ся понять, связать воедино, так это сожительство, великолепное терпение этих архивистов, суетя-щихся вокруг блистательных наследиий, благо-родная и проницательная компетентность этих хранителей (чем только мы им не обязаны...), со-четающаяся с этакой непроходимой, неискоре-нимой тупостью, с этой вульгарностью, вульгар-ностью, основанной на непоколебимой уверен-ности: они твердо знают, им доступно знание, что побуждает их распространять свои карточ-ки, ведь все выверено с чисто математической точностью - той, которой, следовательно, мож-но обучить, - в отношении того, что есть под-линное назначение (и ни одному из наших стар-цев не удается избежать этого, даже тому, родом из Фрайбурга, есть такое опасение, даже если в этом отношении он проявляет максимум осто-рожности), им-то уж воистину известно, что зна-чит апокриф, т. е. внебрачный! А их вкус! Ах, их вкус, они доведут нас до ручки своим вкусом. Они стремятся определить пресловутое 'начало начал'. Как будто нельзя сделать вид, что пишешь ненастоящие письма, авторам и многочислен-ным адресатам! даже писать самому себе! И в то же время рассказывать, что никогда ничего не писал себе.

и я, самый типичный из внебрачных де-тей, оставляя после себя подобных им и таких разных, везде понемногу

представь теперь, что я со-бираюсь рассказать некоторые фрагменты, сов-сем мелкие, незначительные, но тем самым тре-бующие еще большей конфиденциальности с твоей стороны, рассказать тебе, тебе, единст-венной и самой прекрасной, историю моей жиз-ни, чтобы наши будущие внучатые племянники,

[141]

те, которые даже не будут носить наших имен, угадывая что-то, почти ничего, но то, что пере-вернет им душу, что они догадаются сквозь все секретные шифры, все эстафеты и почтовые ко-ды о том, что унаследовали желание пережить всю эту красоту (не красивые вещи, которые ис-чезнут вместе с нами, но их красоту) на нашем месте, ревность, которую они наконец поймут - и в моем случае, ревность самого ревнивого муж-чины, который когда-либо существовал (правда, что это только от тебя, моя 'естественная', ты можешь смеяться, игнорируя любую ревность, и в этом тоже заключается один из твоих отрав-ленных подарков, моя ревность - это ты), и тог-да, и тогда я напишу, я напишу себе для них пись-ма, самые ненастоящие, самые неправдоподоб-ные, которые только могут быть, они больше не узнают, ввиду чего я притворяюсь, что говорю правду, притворяясь, что притворяюсь. Необоз-римо (я думаю, что говорил это, 'необозримо', в 'Носителе истины' и еще где-то; являюсь ли я реальным и единственным автором этого пись-ма и тем же автором 'Носителя...', кем тем же? Prove it), и они потеряются в этом, как и мы поте-рялись из виду, одним прекрасным днем, оба. Им больше не выпутаться из этого наследства, они войдут в состав 'наших': все наши дети, и все на-ши мертвые дети, потому что мы, как я тебе уже говорил однажды, уже переживаем их. И, однако (и вот почему), я люблю их, я не желаю им ниче-го плохого, напротив. Но все же, но все же...

В то же вре-мя я хочу их погубить, и пусть ничего они не уз-нают о нас, ничего не смогут сохранить, ни раз-гласить, никакого наследства, чтобы не на что было и претендовать, ради этого я взорвал бы всю землю. И ради противоположного тоже.

[142]

Итак, ты видишь, хотя ты и не видишь меня, но ты видишь... А они, моя надежда, увидят ли они цвет моей души, тот, который окрашивает один, по крайней мере один из моих голосов, когда в один злополучный вечер я задумал это

предназна-чая тебе.

настроение писаря, истинного монаха. Я один, один, совсем один, хоть ты умри. Я тихо плачу, ты меня слышишь. Желание приговорить себя к смерти на моей совести, ты знаешь, поче-му, и твоя доля вины в этом есть. Что делают лю-ди, когда говорят 'я один'? Так как это никогда ни истина, ни ложь, речь идет, прежде всего, но во всех случаях это истина, о том, чтобы про-извести эффект на кого-нибудь, сказать ему 'приди'.

Эти письма 'Платона', которые Сократ, ра-зумеется, не читал и не писал, я нахожу их сейчас более великими, чем само творчество. Я хотел бы позвонить тебе, чтобы прочитать вслух несколь-ко отрывков из 'высказываний', которыми они призывали, властвовали, задавали программу в течение веков (как бы мне хотелось их исполь-зовать для своего завещания, я печатаю их на ма-шинке, а лучше, если когда-нибудь ты вернешь мне это письмо). Ты увидишь, эти люди невозму-тимы, особенно великие профессора XIX века. И если бы я зачитал вслух, мы бы разразились хо-хотом, как когда-то (в лучшие моменты нашей жизни, самые незабываемые, не так ли, и особен-но когда, назанимавшись вдоволь любовью, мы подкреплялись и когда мы подражали самым разным парам или ухажерам в ресторанах, пре-имущественно выходцам из Алжира, - ты всегда подражаешь лучше, чем я). Послушай, этот анг-личанин, Джон Бернет, он настаивает на том,

[143]

чтобы письма оказались ненастоящими или неза-коннорожденными, но при условии, что подделы-ватель был великим и безупречным экспертом, современником Платона, так как 50 лет спустя не-возможно до такой степени освоить манеру речи. И к тому же он не уверен, что не прав, но в конце концов выслушай его, представь его, например, за кафедрой в Университете, скажем, Манчестера:

'Я считаю, что все письма, имеющие хоть какое-либо значение, принадлежат Платону, и соответ-ственно я буду из этого исходить'. Он будет из этого исходить! А затем немцы, без конца рас-суждая "uber die Echtheit der platon. Briefe". Один высказывается в пользу такого-то письма (Зеллер, как я полагаю, доходя до крайности, заявля-ет, что все они недостоверны), другой является сторонником такого-то и такого-то. Заметь, се-годня существует достаточное количество вели-ких интеллектуалов, высказывающихся опреде-ленно, - располагаясь еще на позиции за и про-тив, - одни за Сексуальность, другие против (это, похоже, принесло много зла, полиция, пыт-ки, ГУЛАГ - то, что не ложно, но все же...), за или против Войны (это, кажется, приносило много зла в течение всей истории и т. д.), за или против Еврейского христианства только наполовину (а это принесло бы много добра или зла), за или против Речи, Власти, Средств массовой инфор-мации, Психоанализа, Философии, СССР, Китая или Литературы и т. д. Кто еще двадцать лет на-зад мог бы предсказать, что к этому вернутся, кто предсказал бы это еще до всех этих веков 'куль-туры'?

Вот какое резюме делает француз из немец-ких работ по этой теме: 'Риттер на основании достаточно углубленного изучения лингвисти-ческих критериев допускает подлинность III,

[144]

VII (по меньшей мере существенно!!!) и VIII пись-ма. Тем не менее, осторожно утверждает он, если эти послания не принадлежат самому Платону, то настоящий автор скомпоновал их, основыва-ясь на заметках философа. В течение долгого времени У. фон Виламовец-Мелендорф был на-строен очень скептически и делал исключение только для б-го Письма...' [перечитай его, как ес-ли бы я написал его сам, основываясь на 'замет-ках философа', особенно концовку, в которой вот о чем говорится - только нужно было бы все перевести заново: 'Это письмо, его необходимо читать всем троим, вместе, насколько это воз-можно, если нет, то хотя бы двоим одновремен-но, и так часто, как сможете. Рассматривайте его как некую форму клятвы, как соглашение, имею-щее силу закона, на котором можно легитимно клясться с серьезностью, смешанной с шутливо-стью и болтовней, братом серьезности (на са-мом деле это paidia, 'сестра' от spoude, они все-гда переводят 'сестра' вместо 'брата', сваливая все на грамматику). Призовите в свидетели Бога, властителя всего сущего и будущего и всесильно-го отца первопричины и промысла, которые все мы познаем, если только мы философствуем по-настоящему, со всей ясностью, которая присуща мужчинам, наслаждающимся блаженством...' Нужно прочитать его на греческом, моя неж-ность, и как если бы я сам писал его вам]. Итак, я продолжаю свою цитату, цитату француза, гово-рящего о немце, брата-соперника Ницше, 'фон Виламовец-Мелендорф был настроен очень скептически и делал исключение только для б-го Письма, против которого, по его признанию [!], у него не было серьезных возражений. Что же ка-сается 7-го и 8-го, он их решительно отвергает, [!!! действительно, это говорит француз, но дру-

[145]

гой начал решительно отвергать] по причине то-го, что не в правилах Платона выставляться та-ким образом на публике [!]. Но он выражает пуб-личное покаяние [!] в своем произведении о Пла-тоне и отныне высказывается в пользу [!] VI, VII и VIII письма. Таково также и недавнее мнение Говальда (Die Briefe PIatons, 1923).

Уже очень поздно, ты, должно быть, спишь, у меня возникает жела-ние приехать: 7 часов в машине, в компании ста-рого фильма об автокатастрофе, чтобы все раз-решить, я отсюда уже слышу их голоса, 'никогда не узнаешь, намеренно ли он врезался в дерево и взлетел на воздух' (что на самом деле хотят этим сказать, взлететь на воздух?), и т. д. 'Что вы, знаем мы, что означает автокатастрофа, это не происходит случайно с кем угодно и в какой угодно момент. Вы знали? Впрочем, я и сам дога-дывался, и потом это витало над ним' и так да-лее... Полагаю, что снял я это кино еще раньше, чем научился водить машину. Если бы я не боял-ся разбудить всех, я бы приехал, в любом случае я бы позвонил. Когда можно будет позвонить без звонка? Если бы имелся какой-нибудь индикатор или можно было носить на себе, у сердца или в кармане, какой-то приборчик, для каких-ни-будь секретных звонков.

ты ничего не получишь, ничего не поймешь, даже ты не больше, чем кто-либо. Хорошо, оставим это, я все-таки про-должу царапать, читать и писать мое заумное письмо, нежели просто делать заметки на ма-леньких белых картонках, над которыми ты всегда издеваешься. А сейчас - Франция, фран-цузский университет. Ты обвиняешь меня в том, что я безжалостен и особенно несправедлив к ней (наверное, сведение счетов: разве не они

[146]

выгнали меня из школы, когда мне было 11 лет, причем ни один немец и ногой не ступил в Ал-жир? Единственный завуч, имя которого я по-мню даже сегодня, вызвал меня в свой кабинет: 'ты должен вернуться к себе, мой мальчик, твои родители получат уведомление'. Тогда я ничего не понял, но после? Разве не начали бы они сно-ва, если бы могли, запрещать мне ходить в шко-лу? Не по этой ли причине я устроился здесь, как будто так было всегда, чтобы провоцировать их и подарить им великое желание иметь возмож-ность хотя бы еще раз изгнать меня? Нет, я ни-чуть не верю, нисколько во все эти гипотезы, они соблазнительны или занятны, ими можно жонг-лировать, но они не имеют никакого значения, это всего лишь клише. И потом ты знаешь, что я против разрушения университетов или исчезно-вения охранников, но все-таки необходимо уст-роить для них какую-нибудь войну, когда мрако-бесие и особенно вульгарность устроятся здесь, поскольку это неизбежно. Итак, я возвращаюсь к этому - Франция, Письма Платона. 'Во Фран-ции, - говорит все тот же, - этому вопросу уделя-лось мало внимания. Для изучения Платоновой философии предпочитали использовать досто-верные документы'. Ты слышишь? Смеяться до слез? нет, не стоит. Сэссе: 'С какой точки зрения их ни рассматривай, эти письма, даже не исклю-чая седьмое (так, так), совершенно недостойны Платона'. Кузэн, Шенье, Хьюит (нужно бы вос-произвести сценарий, собрать их на одной сцене, сделать из них огромные плакаты для актового за-ла - и, конечно же, не оставлять без внимания эпоху, состояние традиций и университетскую переписку той эпохи, все смягчающие обстоя-тельства, но все же), Кузэн, Шенье, Хьюит от-правляют в корзину все письма. Тщательно:

[147]

'очень осторожно' (хороший довод, я согласен). Вершина достаточно близка к нам, Круазе (1921), на высоте бессмертия: 'Среди Писем только два имеют какую-либо ценность: третье и седьмое, которые, казалось, были написаны, основываясь на достаточно точном документе, и которые являются полезными источниками для биографии Платона. Что касается других, они или незначительны, или смешны. В сумме вся эта коллекция действительно недостоверна;

даже в третьем и седьмом письме не находят аб-солютно ничего, что бы напоминало манеру Платона'. Таким образом, он-то знал манеру Платона. Что он думал о своих стилях, маневрах и других интригах, когда двигал всеми своими руками (их, без сомнения, больше двух) за спи-ной Сократа? Фантом Плато должен ехидничать, наблюдая суетливость этих охранников. Это именно то, чего он добивался, позволяя себе за-ставлять писать С. Ты представляешь свои пись-ма (я уверен, что ты мечтаешь в этот момент) в руках какого-то Круазе? Ты прочтешь, если за-хочешь, исследования об эпистолярном жанре в литературе (мой тезис: его не существует, про-сто-напросто я хочу сказать, что это было бы са-мой литературой, если бы он существовал, но в принципе я больше не верю в это - стоп - письмо продолжается - стоп), это все в том же тоне с интересными ремарками в целом о закате эллинизма и распространении писем в этой 'умирающей риторике', о 'софистах, которые любили этот процесс' (потому что 'были неспо-собны воссоздать великие произведения искус-ства предыдущих эпох'). Это 'позволяло им раз-вивать их личные идеи, политические или какие-нибудь другие, прикрывая их авторитетом великого имени'. И француз спокойно добавля-

[148]

ет: 'Эти послания часто создавали неразбериху, и критика иногда испытывала трудности в раз-личении подлога'. Давай разберемся. Они не только претендуют на то, что умеют делать раз-личие между подлинником и подделкой, однако они даже не хотят выполнять свою работу, они считают, что фальшивка сама должна показать на себя пальцем и сказать: 'вот, смотрите, осте-регайтесь, я не подлинник!' Они также хотели бы, чтобы подлинник был таковым от и до, но в то же время апокрифическим и незакон-ным. Они хотели бы, чтобы фальшивомонетчи-ки предвосхищали свои действия объявлением: мы фальшивомонетчики, а это фальшивая моне-та. Как если бы существовала настоящая монета, действительно настоящая или действительно фальшивая; то, что их сбивает с толку, особенно в их обнаружении, так это то, что эпистолярный подлог не является стабилизирующим, устанав-ливающим, а главное, осознанным. Если поддел-ка была блестяще произведена, всегда будет при-сутствовать надежда, 'отправной' принцип, и тогда разделение станет возможным. И тогда су-ществовал бы шанс для отслеживания. Но вот ни-когда не знаешь, сама часть бессознательного ни-когда не определена точно, и это относится и к структуре письма как почтовой открытке. Он же говорит о письмах Фалариса, Солона, Фемистокла, даже Сократа (если говорить об этом серьезно, но я думаю, что никогда не сделаю этого, это уже начинает наскучивать мне, и у меня возникает желание бежать, бежать к чему-либо другому, если я хочу быть компетентным в том, что каса-ется Сократа-писателя, к письмам или другим ве-щам, вообще, нужно, чтобы я прочел диссерта-цию Гилельмуса Обенса Qua aetate Socratis et Socraticorum epistulae quae dicuntur, scriptae sint, 1912),

[149]

и он добавляет, читай, следуя за моим пальцем (я цитирую, но, как всегда, немного изменяя. Дога-дайся о количестве неверных цитат в моих пуб-ликациях...): 'Софисты предполагали переписку государственных чиновников, известных писа-телей, ораторов и распространяли их среди пуб-лики или заставляли их циркулировать в узких кругах посвященных. Еще раз, не все было доб-ровольным и обдуманным мошенничеством:

большинство этих произведений были всего лишь школьными упражнениями; и их авторы были бы очень удивлены, если бы могли предви-деть свой успех. В той массе документов, дошед-ших до нас, не так уж легко провести различие между умышленными фальшивками и простыми работами по риторике'. Выше он уже обвинял: 'будь то из жадности, или любви к искусству [?], или из-за способа выполнения упражнения'. Именно это, ты видишь, это меня занимает, 'умышленная подделка', которая что-то предает, но, тем не менее, все не может быть трансфор-мировано в подделку, а если да, то не будет ли это тем, что возникнет желание подделки, о которой никогда нельзя сказать, настоящая она или фаль-шивая, вместе со всем, что к этому относится. Ну вот, я следую за нашими софистами, и то, что ты больше не можешь оценить как умышленную подделку, назовешь ли ты это подлинником (при виде чего?) или чем-либо настоящим? Слишком, слишком поздно, я надеюсь, что ты уже спишь, я смотрю на тебя спящую и стараюсь проникнуть под твои веки (это как фильм), смотреть в твои глаза с другой стороны, склонившись над тобой, и в то же время позади тебя, руководить твоими снами, защищать тебя так, как водят любимую сомнамбулу, королеву (моя мать была такой, мо-лодой девушкой, а мой дедушка следовал за ней

[150]

по улице, когда не привязывал ее к ее кровати, - я всегда буду жалеть о том, что ты не знала моего дедушку по материнской линии, этакий мудрец с маленькой бородкой, я не знаю, любил ли я его когда-нибудь, это был мужчина (да и все поколе-ние), которого больше всего в семье интересова-ли книги, и у него их было достаточно - боль-шинство на французском - о морали и еврей-ской религии, у него была мания подписывать их своему сыну или своим внукам, так мне кажется). Ты спишь? А если я позвоню? И если возле труб-ки я расположу, ничего не говоря, этот диск. Ка-кой? Догадайся, догадайся.

Я все еще царапаю, я хотел бы писать двумя руками и одной, как мы делали однажды, рисовать у тебя между глаз и на твоем животе, приклеивая эти маленькие звездочки, которые ты Бог знает где купила и которые ты сохранила, не смывая несколько дней. Вот уж эта наша эротомания секретарства - мы установи-ли между тобой некоторую астрологию, и в свою очередь ты

'мастера эпистолярного жанра или их ад-ресаты в основном представляют собой видных персонажей, а их письма принимают форму то ли коротких записок, где после некоторого ис-следования выражена мысль о морали, часто ни-чего не значащая, то ли настоящих брошюрок, которые претендуют на некое выступление или даже роман. Автор черпает свою тему в истории и позволяет разыграться воображению. [...] эпи-столярные сочинители ищут в старинных тради-циях сюжеты для своих образов: это характер, которому они стараются придать значение в рассказах, более или менее представляющих собой доктрину, которую они развивают по об-разу предполагаемого персонажа, событие, ко-

[151]

торое они разворачивают с большей или мень-шей правдоподобностью, со всем шармом, при-сущим легенде. Этого достаточно, чтобы сверить эти утверждения, пробежать глазами Epistolographi graeci и прочесть, наряду с другими, пись-ма Сократа, где сгруппированы сказания, касаю-щиеся жизни, методов и даже смерти афинского философа...'

И еще: '...имя трех адресатов [какая удача, есть возможность сосчитать, конечно же, речь идет об Эпикуре] ...действительно не должно стать разменной монетой. Здесь оно всего лишь символ жанра адаптированной литературы, но на самом деле Эпикур обращается в эписто-лярной форме к кружку своих последователей, вкратце излагает для них существенные момен-ты своей доктрины'. Вот что никогда не может случиться с нами, моя единственная, моя совсем одинокая, и не только потому, что у меня нет ни-какой доктрины, чтобы передать, и ни одного последователя для соблазнения, а потому, что мой закон, закон, который безраздельно царит в моем сердце, состоит в том, чтобы никогда не заимствовать твое имя, никогда не пользоваться им, даже для того, чтобы поговорить с тобой о тебе, только чтобы позвать тебя, позвать тебя, позвать тебя, издалека, без фраз, без продолже-ния, без окончания, ничего не говоря, даже не го-воря 'приди' сейчас и даже не говоря 'вернись'.

Оче-видно, ему уже было трудно отличить частные письма от общественных: '..давным-давно Изократ написал некоторое количество писем, мно-гие из которых представляли собой настоящие короткие трактаты о морали и политике. Естест-венно, не все фрагменты этого сборника являют-ся частными письмами, некоторые из них дока-

[152]

зывают нам существование некоторого жанра, уже достаточно определенного и распростра-ненного в IV веке до Рождества Христова. Это скорее 'открытые письма', частью предназна-ченные строго определенному персонажу и осо-бенно рассчитанные на широкую публику. Эти послания не должны остаться тайными; они на-писаны для того, чтобы быть опубликованными. Этого достаточно, чтобы убедиться, чтобы за-метить то кокетство, с каким автор оттачивает свою мысль и совершенствует свой стиль, ту за-боту, которую он проявляет, чтобы не нарушить правил своего искусства'. И вот пример этого ис-кусства, который он дает: 'У меня еще есть что сказать, исходя из природы моего сюжета, но я останавливаюсь. Я действительно думаю, что вы с легкостью можете, ты и твои самые лучшие друзья, добавить к моим словам все, что вам за-благорассудится. Тем не менее, я боюсь злоупо-требить этим, так как уже понемногу, даже не за-мечая этого, я превзошел границы письма и до-стиг размеров целой речи'.

10 сентября 1977 года.

я чувствую себя хорошо, не-смотря на недостаток сна, а все потому, что ты очень скоро приедешь, прямо сейчас. Напомни, чтобы я рассказал тебе сон о Жозефине Бэйкер, который, кажется, занял у меня какую-то часть сегодняшней ночи (я записал несколько слов на ночном столике, даже не включая света). И вот я снова принимаюсь за игру цитат, непрерывае-мых по меньшей мере в течение нескольких ча-сов (это все та же книга, я не способен написать что-нибудь другое). Немного ниже, итак (цитата из другого письма Изократа): '...не подумайте,

[153]

что это письмо имеет какую-либо другую цель, кроме той, что я хочу ответить на вашу дружбу и что я хочу устроить парад красноречия [epideixin, выставления напоказ, выставки]. Я еще не достиг той степени безумия, чтобы не отдавать себе отчета в том, что отныне я буду не способен писать вещи лучше, чем те, которые уже когда-то были опубликованы мною, так как я уже далек от того цветущего возраста, и что, создавая какие-нибудь более посредственные произведения, я приобрету репутацию гораздо более низкого уровня, чем ту, которой я сейчас пользуюсь сре-ди вас'. [...] Все эти хитрости редакции, если к ним добавить многочисленные намеки о роли литературы и политики греческого оратора, эта подчеркнутая простота, которая выявляет рито-рику писателя, мне кажутся явными признаками цели Изократа в некоторых из его писем; он не довольствуется обращением к единственному читателю, но он хочет заручиться неким довери-ем обычных любителей художественного языка. Одна часть переписки Изократа принадлежит литературе на том же основании, как и торжест-венная речь. Можем ли мы, таким образом, от-бросить a priori письма Платона под предлогом того, что масса апокрифов была создана и опуб-ликована в позднюю эпоху? [...] Скажем, что это просто невероятно, что 'Платон сам сохранил копии этих писем в своей частной библиотеке' или что его корреспонденты сохранили 'свою переписку таким образом, что пятьюдесятью, ста годами позже их наследники имели возмож-ность услышать друг друга, чтобы ответить на предположительный звонок первых издателей Афин или Александрии?' (Хьюит, Жизнь и Твор-чество Платона). Ты сама представляешь себе библиотеку Платона? Как ты думаешь, какой он

[154]

видел ее в 1893, этот Хьюит? Нам бы вместе вы-пустить в свет историю (генезис и состав) биб-лиотек великих мыслителей и великих писате-лей: как они хранили, выстраивали, класси-фицировали, аннотировали, 'записывали на карточки', архивировали то, что они только делали вид, что читали и, что еще более интерес-но, не читали, и т. д. 'Пятьюдесятью и ста годами позже', это уже было слишком много для него. Но это, в глобальном смысле, было лишь малень-ким эпизодом, незаметным мгновением в корот-кометражном фильме. Название: X. позволяет посылать по телексу, точнее говоря, через своих наследников, завещание (legs), которое он им предназначает, даже не имея возможности их идентифицировать. Они его запирают, пристав-ляют к нему его секретаря и посылают ему при-казы по телексу, на его или их языке. Он радуется и подписывает. Главное - это не то, что он дает, но то, что хранят с его именем, с его подписью, даже если он не думал ни об одном слове из того, что они хотят заставить его подписать. Когда они узнают, что Сократ писал под мою диктовку завещание, которое делает его моим единствен-ным законным наследником среди других, и что, стоя позади меня, моя неоглядная, ты шептала мне все это прямо в ухо (например, когда я вел машину по итальянской автомагистрали и когда я видел тебя в зеркале заднего вида). И все-таки я еще не видел тебя, несмотря на ту вечность, ко-торую мы посвятили попыткам утопить себя в глазах другого с уверенностью, что боги яви-лись в нашем образе, слившись в объятиях, и что отныне целую вечность мы будем вспоминать об этом. Однако катастрофа уже разыгрывается здесь, сейчас, ты никогда не видела себя во мне, ты уже больше не представляешь, даже здесь, кто

[155]

ты, и я тоже не знаю, кто я. Оксфордская открыт-ка смотрит на меня, я перечитываю письма Пла-тона, у меня впечатление, что я открываю их, совсем живых, близких, оживленных, я живу с ними на море, между Грецией и Сицилией (это еще одно из твоих тайных имен, это страна, куда, я боюсь, мы никогда не выберемся), я все чаще думаю о том, чтобы сделать из этой эпистоляр-ной иконографии вступление, переходящее в разбор По ту сторону ПУ и переписки Фрейда. И этому множество причин. Атезис и постановка вопроса или пауза в доставке корреспонденции (что значит 'устанавливать'? и т. д.), а вначале эта история с принципами, взаимоотношение почтовой отсрочки, существующее между Прин-ципом Удовольствия (ПУ) и Принципом Реаль-ности (ПР), наряду с образными выражениями весьма 'политического свойства', которые к не-му применяет Фрейд (Herrschaft, господство, власть). Необходимость 'скрестить' этот поли-тико-почтовый мотив, например, с Письмом II к Дионису, в котором содержится намек на про-филактическую защиту письма, путем заучива-ния 'наизусть'. Там же присутствует тема тайны, доктрины, предназначенной только для посвя-щенных (нет, пока еще не так, как в Prognostica Socratis basilei), которая может быть представле-на только в зашифрованных письмах. 'Таинст-венное' письмо справедливо касается здесь 'природы принципа', 'первичного', 'владыки' всего сущего (таким образом, 'ты утверждаешь, что он излагает [никогда ничего прямо, он всегда излагает, делает вид, что излагает, как если бы он читал, как если бы к нему нисходило то, что он дает тебе читать, с некой отражающей поверх-ности, например то, что С., в свою очередь, толь-ко что прочел или написал], что тебе еще недо-

[156]

статочно раскрыли природу Первичного. Итак, я должен поговорить с тобой об этом, но загадка-ми, на случай если с этим письмом произойдет что-либо непредвиденное на земле или на воде, невозможно было бы ничего разобрать, прочи-тав его. Речь идет вот о чем; вокруг Властелина Вселенной (panton basiliea) вращается все сущее; он воплощает собой смысл сущего и всего и пер-вопричину прекрасного; вокруг 'Второго' нахо-дится все вторичное, а вокруг 'Третьего' - сущ-ности третьего порядка. Человеческая душа стремится познать их качество, так как она стре-мится к тому, что роднит ее с ней самой, но ничто не может удовлетворить ее. Но когда речь идет о Властелине и реальностях, о которых я го-ворил, она не находит искомого. Итак, душа во-прошает: эта природа, какая она все-таки? Это и есть тот вопрос, о сыне Дениса и Дорис, кото-рый является причиной всех зол или, скорее, на-поминает схватки при родах, которые он вызы-вает в душе, и, пока он не увидит свет, достиже-ние истины невозможно. Когда мы гуляли в твоих садах, под лаврами, ты сказала мне, что са-ма размышляла об этом и что это было твое собственное открытие. Я ответил, что, если это действительно было так, ты прибережешь для меня эти речи'.

Остается только, чтобы царственная истина прошла через неисчислимое количество буквенных путей, переписок, эстафет, почт до востребования, почтальонов. В начале этого письма Денису уже было предложено писать правду, если другой об этом у него попросит. И, как всегда, он идет от правды в ответе к обвине-нию, к внутреннему ходу процесса, результату причины ('Я узнал от Аркедемоса, что, по твоему мнению, не только я должен хранить молчание

[157]

о тебе, но и сами мои друзья должны быть осто-рожными, чтобы не сделать или не сказать чего-нибудь неприятного, касающегося тебя [...]. Я го-ворю тебе это, потому что Кратистолос и Поли-ксен не сообщили тебе ничего разумного. Один из двоих утверждал, что слышал в Олимпии мно-гих, кто был со мной для того, чтобы хулить тебя, может быть, действительно существует слух луч-ше моего. В любом случае я ничего не слышал. По-моему, единственное, что остается, так это, если подобное обвинение будет снова выдвину-то против одного из нас, - спроси меня пись-мом, и я скажу тебе истину без колебания или ложного стыда'). И связать эту истину, их связь, как говорит переводчик, за текстом которого я следую в целях экономии времени, их sunousia, с главной истиной, той, которую находят, восхо-дя к Первичному или принципам: 'Вот какова она, ситуация, в которой мы находимся: мы не являемся неизвестными, я бы сказал, ни для кого в Греции, и наша связь не секрет. Не игнорируй также того, что даже в будущем она не пройдет в молчании, слишком многочисленны те, кто сделал из этого традицию как бы из дружбы, ко-торая не была ни слабой, ни тайной. Что я хочу этим сказать? Я хочу объяснить тебе это, восходя к принципу, что мудрость и власть естественно стремятся объединиться. [...] Все это для того, чтобы показать тебе, что после нашей смерти молва о нас не умолкнет: а посему нам надлежит оставаться при покойнике [...], у мертвых есть ка-кое-то чувство в этом отношении [...]. Я приехал на Сицилию с репутацией человека, превзошед-шего многих других философов, а затем в Сира-кузы, чтобы получить свидетельство об этом от тебя, чтобы во мне философия как бы приобрела уважение самой толпы. Но я не преуспел в этом.

[158]

Причина? Я не хочу повторять ту, на которую ссылается большинство, но мне кажется, что ты больше не доверяешь мне в достаточной степе-ни, ты делаешь вид, что собираешься дать мне отставку и призвать других: у тебя такой вид, как будто ты пытаешься понять, какими могли быть мои намерения, но, кажется, ты не доверяешь мне'.

А для любой связи, любого сообщения между фи-лософией и властью, межцу династией филосо-фа и династией тирана, для всей этой наследуе-мой династии нужны почтальоны, о которых всегда мало говорят. Например, этот верный Васcheios, о ten epistolen pheron, я бы очень хотел по-знакомиться с ним: он приносит предсмертное причащение и в то же время деньги и письмо (как в книге Эстер, но в противоположность то-му, что в то же время происходит в Украденном письме, где деньги и письмо обращаются в об-ратном направлении: в принципе, письмо меня-ют на деньги, королева платит Дюпэну, который направляет письмо на путь к возврату). Сцена с фетишами великолепна, попробуй перевести ее в плоскость надписей на открытках, углубив насколько возможно их политическую подопле-ку. В порядке напоминания, что сначала он был представлен как абсолютный владыка (auto-crator), призванный 'защищать ваш город' еще до того, как он был подло 'отозван', Платон в первом Письме использует слово, однокорен-ное слову профилактической защиты, о котором я тебе как-то говорил. Таким образом, он доверя-ет и письмо и деньги этому Baccheios, который одним прекрасным утром должен взойти на суд-но с приказом, суммой и заказным письмом. Весь этот переход длится вплоть до нас. Предполо-жим, что ничто не будет апокрифом и что какой-

[159]

нибудь Дюпэн или еще больший пройдоха, ка-кой-нибудь ловкий рассказчик, сможет его раз-говорить... нужно бы все перевести заново: 'От-ныне я объявляю, что выбрал стиль жизни, кото-рый еще больше отдаляет меня от людей, и ты, тиран, каким ты являешься, ты будешь жить в изоляции, та блестящая сумма, которую ты дал мне для отъезда, Baccheios, носитель этого пись-ма, передаст ее тебе: она в одно и то же время бы-ла и недостаточной для дорожных расходов и не имела никакой пользы для чего-нибудь другого. Она принесет тебе, получателю, только самое худшее бесчестье, а мне, если бы я ее принял, - еще более худшее. [...] Прощай. Признай эти ог-ромные несправедливости по отношению ко мне, чтобы не допустить их по отношению к дру-гим'. Так, будто сам он непогрешим.

Он проповедует абсолютную асимметрию. Я не убежден, что бы он ни говорил, что в конечном итоге он прав в своей позиции философа, когда сила знания сталкивается с силой власти. Просто он пишет, это он предназначает (как ему представляется), а другой участвует в сцене из того письма, оста-ток которого предположительно будет свиде-тельством. Другой не отвечает, его не публикуют. Эта асимметрия 'авторитета' достигает верши-ны высокомерия во втором Письме: 'Одним сло-вом, разница между тобой и мной - это украше-ние (cosmos) для нас обоих; а межцу мной и то-бой - позор, как для одного, так и для другого. Ну вот, довольно об этом'. Наконец ты видишь -

Я ни-когда не писал тебе такого длинного письма, пе-реполненного, как фелюга рыбешкой, частица-ми знания. Прости меня, все это только для того, чтобы прогнать тревогу (ты не позвонила, как

[160]

обещала), чтобы разогнать эти безумные виде-ния. Ты знаешь их лучше меня, вот что всегда бу-дет мешать мне избавиться от них, ты оказалась там до меня. Это разлучило нас, бесконечно раз-лучило, но чтобы заставить 'пережить' (можно ли назвать это пережить?) эту разлуку и чтобы лелеять эту тайну с тех пор, с тех пор, как она удерживает нас незримо вместе, а мы, адресуя се-бя один другому, подставляем друг другу спину, да, мы оба. И я скребу, скребу, чтобы продлить мгновение, потому что завтра, по твоему возвра-щению, быть может, выйдет срок, будет объявле-но 'решение', брошен мой жребий. Я жду тебя, как в той истории, которую ты мне рассказала (гусарская рулетка на набережной...)

И потом, я не пи-шу псевдонаучных писем, чтобы оградить себя от бреда, который охватывает меня, я пишу бре-довые письма, знание замуровывает их в их же склепе, и нужно знать эти склепы, где бредовые буквы складываются в заумные письма, которые я помещаю в открытку. Я их цитирую, чтобы представить, и точка. Я запутываю, а они пусть распутывают. Итак, чтобы продлить хождение по кругу в недрах Энциклопедии, вот для моих архивов окончание Вольтера, которое, по их словам, как по мне шито: 'Что касается тех, кто фамильярно посылает вам по почте трагедию на развернутом листе, с крупным шрифтом, с чис-тыми листками, чтобы вы могли поместить на них свои замечания, или те, кто угощает вас пер-вым томом метафизики, ожидая второго, можно сказать им, что им недостает скромности и что даже существуют страны, где они рисковали бы тем, что министру довели бы до сведения, что они никудышные поэты и метафизики'. Это про меня, я уже слышу, как некто, натолкнувшийся

[161]

случайно на это письмо, выскажет это, так как очень заинтересован, чтобы это сказать. Все это настолько запрограммировано, что я посылаю к черту, я хочу сказать, к концу предыдущей ста-тьи об одержимости. Это мне тоже подходит, точно мой размерчик, я никогда не чувствовал себя настолько одержимым, разыгранным так телепатически и призрачно. Нет, не тобой, а призраками, теми, что навязывают войну и на-травляют нас одного на другого в самый непод-ходящий момент.

Нет, я не дьявол, и ты тоже, но он в нас, и это ужасно, что на протяжении года мы преследуем друг друга невероятными историями контракта или, как художник из Ф., двойственно-го обязательства... Вот Вольтер (в конечном сче-те симпатичное имя, ты не находишь?), об Одер-жимости, которую я помещу между Prognostica Socratis basilei и fortune-telling book и всеми дьяво-лами, которым Фрейд собирается стать 'адвока-том' в По ту сторону... посреди всех этих иг-ральных карт: '...в лесу Фонтенбло. [...] В каждой деревне был свой колдун или своя колдунья; каж-дый принц имел своего астролога; всем дамам предсказывали будущее; одержимые бежали по полям; это были те, кто видел или собирался по-видаться с дьяволом: все это было неисчерпае-мой темой для разговоров, которая держала умы в напряжении. В настоящее время безвкусно иг-рают в карты, потеряно умение быть вне заблуж-дений'.

И ты тоже этого хочешь, как только мы по-лучили этот приказ, мы были в одно и то же вре-мя и спасены и погублены: мы больше не можем быть ни верными, ни неверными ни этому ано-нимному закону, ни нам самим. Нет больше клят-вы верности, которую мы могли бы сдержать.

[162]

P. S. Я опять хочу вложить в это письмо оксфордскую открытку, чтобы ты почувствовала кое-что, дога-дайся. Может быть, из-за бессонницы я воспри-нимаю их обоих дьявольскими, зловещими. И не просто так, для вида, но как бы несущими мне са-мую худшую весть или преследующими меня по закону, устраивая словесный процесс над моим гнусным предательством. Разбитная парочка двух негодных старикашек. Бородатых и раздво-енных. Взгляни на их ноги, я отрезаю их на уров-не шеи и приклеиваю здесь, всякий раз представ-ляется, будто бы это одна раздвоенная нога. А три глаза как неподвижные точки. В них скво-зит и устрашение и опасение одновременно. Они ужасаются своему собственному заговору. Страх перед нами, одного перед другим. Дья-вол - это они, она, парочка Платон/Сократ, де-лимая и неделимая, их бесконечная партитура, контракт, который нас к ним привязывает до скончания века. Ты среди них, взгляни на эту сцену, стань на их место, С., подписывающий контракт, который п. ему диктует после бессон-ной ночи, с которым ты можешь сделать все что пожелаешь, он продает ему или одалживает ему своего демона, а другой, в свою очередь, обязует-ся обеспечить продолжение его книгам, письмам и т. д. И, таким образом, не разбираясь что к че-му, они берутся предсказывать будущее, как ко-роли. Нет, они не предсказывают его, они его формируют, и это похоже на иллюстрированное издание, журнал, который ты сможешь достать в любом киоске, в любой привокзальной библи-отеке, пока будут ходить поезда и издаваться га-зеты. И всякий раз будут открываться новые эпи-зоды. Иллюстрированное издание, которому не видно конца. Я не устаю поражаться этой пароч-

[163]

кой интриганов, один из которых выскребает, делая вид, что пишет на месте другого, который пишет и делает вид, что выскребает. Вкладывая огромный капитал фальшивых монет, они раз-вертывают планы устройства гигантской автодо-рожной сети с площадками для посадки аэробу-сов и станциями поездов с купейными вагонами (особенно со спальными вагонами, о да, спаль-ные вагоны, ты повсюду встречаешь их, ложась спать, а перед глазами маячит 'агентство Кука' от Оксфорда до Афин и обратно, эта комната, это другой спальный вагон, где Эрнст играет с катушкой, а Зигмунду снится поезд), систем те-лекоммуникаций, полностью оснащенных вы-числительной техникой, повсюду сотрудницы в фирменной одежде. Каким бы ни был маршрут следования (ничего не дается даром), как только ты открываешь рот, и даже если ты его закрыва-ешь, нужно пройти через них, остановиться на пункте сбора дорожной пошлины или заплатить налог. Ты всегда обязана платить налоги. Они мертвы, эти оба пса, и тем не менее они прохо-дят к кассе, возобновляют взносы, они расширя-ют свою империю с наглостью, которой им ни-когда не простят. Но хоть они мертвы, все же их фантом явится однажды вечером, чтобы свести счеты от их имени. Только имя возвращается ('имена - это выходцы с того света'), и, конечно же, ты никогда не узнаешь, когда я произношу или пишу их имена, этих двух псов, упоминаю ли о них или их имена. Это проблема '"Fido"-Fido' (ты в курсе, Райл, Рассел и т. д., и вопрос в том, зо-ву ли я свою собаку или упоминаю имя, носите-лем которого она является, использую ли я или называю его имя. Я обожаю эти теоретизирова-ния, зачастую чисто в оксфордском духе, их нео-быкновенную и необходимую утонченность так

[164]

же, как их невозмутимую наивность psychoanalytically speaking; они всегда будут полагаться на за-кон кавычек. По несчастью или к счастью, суть в том, что Fido, Fido, или ты об этом не пишешь, и дело плохо, или ты пишешь, что тоже не лучше, ибо тебе придется потрудиться, чтобы узнать, который из них подвернется тебе первым. А ведь он способен и укусить, даже в виде небесного со-звездия, или, по крайней мере, облаять. А в сере-дине одной очень хорошей книги ты, что назы-вается, натыкаешься на примеры, которые, как представляется, не вызывают никаких проблем (по крайней мере, по своему образцовому содер-жанию) в данном контексте (я не ставлю кавыч-ки слишком близко, чтобы не перепутать всего, но тогда?). Вот две фразы, приведенные как два разных типа функционирования (и действи-тельно, с виду):'

Сократ не писал

'Сократ' (Socrate) состоит из семи букв' и 'тест на заменяемость':

'Сократ' = имя учителя Платона (верно)

'Сократ' состоит из семи букв (верно)

имя учителя Платона состоит из семи букв (верно)'

Вот и чудно, в отношении законов, регулирую-щих приведенную проблематику, нет вопросов, если только не поднять вопрос относительно са-мого закона, закона имени собственного, отно-сительно этих парочек, которые именуются ка-вычками. Я говорю (им и тебе, моя любимая): это мое тело, в трудах и заботах, люби меня, проана-лизируй тело, которое я вам вверяю, которое я вытягиваю здесь на этой кровати из бумаги, про-

[165]

тяните кавычки между волосками, с головы до ног, и, если вы меня еще любите, вы войдете во вкус. А затем вы похороните меня, чтобы спать спокойно. Вы забудете меня, меня и мое имя.

Автор книги, о которой я говорю, он сам, а не его имя (он простит мне, что я не назвал его), проявляет сдержанность в отношении весьма интересной 'позиции Quine' ('слово-внутри-кавычек - это имя собственное слова, которое забрано в ка-вычки, и одновременно представляет собой сло-во, которое забрано (в) кавычки, и слово-внутри-кавычек, причем последнее относится к перво-му, как часть к целому', очевидно, что подобная логика включения может быть не совсем самодо-статочна, чтобы передать в полной мере это са-мое 'одновременно', но здесь не это важно), и, намекая на 'забвение', это его слово, забвение, 'действительно облегченное тем сходством, ко-торое существует между словом и именем этого слова, преисполненным значения из-за своего положения между кавычками', он заключил, я цитирую: 'Но нельзя позволить злоупотреблять этим сходством и путать два имени, не больше того, что по крайней мере не путают vert (зеле-ный) и verre (стекло)'. Скажи это, повтори это. Червь (Ver) есть стих (Vers). He более того, по крайней мере, говорит он. Не более, если только не... Не более по крайней мере, эх, это ни-как не доходит? Хорошо, и не надо. 'Не стоит'. Согласен, обещаю, они больше не будут делать этого. Разве что не нарочно. Разве только по за-бывчивости, но невозможно нарочно забыть, поскольку они так похожи. - Кто? - Кто, кто, Сократ. Они мертвы, и они проходят сквозь нас, чтобы добраться до кассы, не они - их имена, в каждое мгновение. Даже в этот момент. Как же

[166]

они похожи. Никогда не забывай, что они дейст-вительно существовали вне своих имен. - Как так? - ты говоришь. - Да так, как ты и я. - Быть не может! - Да нет, может, может. Таким обра-зом, каждое слово должно быть оплачено, чтобы быть адресованным кому бы то ни было. Ав-то-ма-ти-чес-ки. Что бы я ни говорил, что бы я ни делал, я должен приклеить себе марку с изобра-жением этой нечистой парочки, этих незабывае-мых прохиндеев, этих двух терпеливых лжецов. Маленькая виньетка с королевской четой, сте-рильной, но бесконечной в своем идеальном по-томстве. Цинично, без единого су за душой, они пустили в обращение универсальную марку. Почтовую и гербовую, делая вид, что обеспечи-вают денежный оборот. И на самой марке их ви-дят двоих, одного перед другим, в процессе ри-сования марки и подписывания оригинала. Они афишируют себя. Этакий гигантский плакат. Они подписали нашу долговую расписку, и мы не можем больше не признавать ее. А также и наши собственные дети. Такая вот традиция, умопо-мрачительное наследие. Люди об этом даже не догадываются, им нет нужды знать, что они про-должают платить (взимание осуществляется ав-томатически), ни кому они платят (имени или сущности: имя есть сущность), чем бы они ни за-нимались, войной или любовью, когда они спеку-лируют на энергетическом кризисе, строят соци-ализм, пишут романы, организуют концентраци-онные лагеря для поэтов или гомосексуалистов, покупают хлеб или угоняют самолет, избираются тайным голосованием, хоронят близких, крити-куют без разбора средства массовой информа-ции, мечтают об огромном сафари, создают жур-налы, обучают или мочатся у дерева. Они могли даже никогда не слышать имени п. и С. (смотри-

[167]

ка, вдруг они показались мне совсем игривыми). Всеми видами культурных связей, т. е. почтовых, они платят свою мзду, и нет необходимости для этого быть оплаченным 'платонизмом', и даже если ты низвергнула платонизм (посмотри на них, переверни открытку, как они пишут, скло-нив головы, в самолете). Конечно же, налог взи-мается в пользу имен, т. е. ни в чью пользу (за-меть, для 'живых', это, строго говоря, ненамного отличается), потому что обоих пилотов больше не существует, а есть только подданные, поко-ренные, подчиненные своим именам, в изобра-жении, голова в головном уборе из имени. Не бо-лее чем Гегель, Фрейд или Хайдеггер, которые сами должны были стать на место законных на-следников, впереди или позади. Стоя или лежа, ни движения, ни шага без них. Хотелось бы ве-рить, что те, кто расплачивается лучше и быст-рее, те, по крайней мере, кто желает платить как можно меньше и расплатиться более честно, это те, кто пытается общаться прямо с ними, как ес-ли бы это было возможно, терпеливые филосо-фы, историки, архивариусы, которые упорно бьются над эмиссией марки, всегда хотят знать еще больше по этой теме, грезят об оригиналь-ном оттиске. Я, например. Но, естественно, чем больше стремятся расквитаться с долгом, тем больше платят. И чем меньше платят, тем больше расплачиваются, - вот в чем заключается ловуш-ка этого умозаключения. Ты не сможешь вернуть той же монетой. Невозможно вернуть, ты опла-чиваешь все и ничего этой голубой или оранже-вой карточкой. Она и не подлинная, и не под-дельная. Эмиссия марки в то же время огромна, она навязывается и заставляет признать себя по-всюду, обусловливает любой другой тип, тимпан или марку; и, однако, ты с трудом ее различаешь,

[168]

она миниатюрна, бесконечно делима, скомпоно-вана из миллиарда других позиций налогообло-жения или обложения дополнительными нало-гами, но погашенными. А мы, мой ангел, мы лю-бим друг друга, находясь на этой дороге, в этом пункте сбора дорожной пошлины, возвращаясь с уик-энда (к счастью, можно любить друг друга в машине), раздавленные налогами, в постоян-ном восстании против 'прошлого', однако пол-ные признания и не тронутые долгом, как в пер-вое утро сотворения мира. Эта история - ловуш-ка, подстроенная тем, кто подписывает долговую расписку в пользу другого так, что другой стано-вится обязанным, ни сном ни духом не ведая, не успев протереть глаза, это история ребенка и история любви, и наша - если ты еще этого желаешь. С самой первой зари

А сейчас подвигай картинку со стороны в сторону, прокрути для се-бя этот фильм. А он-то собирается извергнуть се-мя (он говорит об этом не переставая, не так ли?), он хочет осеменить всю землю, и наилуч-ший рычаг для этого у него под рукой, посмотри, это С., бесплодный акушер. Итак, он овладевает им, он заполучает себе ребенка, через него, ekgonon, отпрыска или просто выгоду. Перед то-бой выстроились уменьшенные в размере рыча-ги в виде больших и поменьше шприцев. Все это происходит быстрее, чем в два счета, со спины другого, который с виду ничего и не замечает. И не без оснований это не попадает в цель, надо полагать, так же оно и пишется, и не перестает размножаться, этакая ветхозаветная чета боро-датых старцев, неисправимых фальшивомонет-чиков, которые не дают нам покоя по ночам сво-ими разглагольствованиями об истине, phantasmata и logoi, об удовольствии и запредельности

[169]

удовольствия, о политике, тирании, и первично-сти, и вторичности, и, наконец, об Эросе. Они са-ми в это не верили. При этом у них нет и тени со-мнения. А нам всего и остается, что выполнять приказы и следовать программе. А поскольку мне больше всех надо, я и расплачиваюсь боль-ше, чем кто-либо, поверь мне.

Уже рассвело. Ты вот-вот приедешь, и я предпочитаю ожидать тебя, почти не сомкнув глаз. Ты возвращаешься со сво-им 'решением', своей 'решимостью', и я внут-ренне готовлюсь к этому, пребывая в неведении, как приговоренный к смерти в своей одиночной камере. Невозможно с уверенностью утверждать, надеется ли он на 'помилование' или ему гре-зится о том, что однажды на рассвете он сможет от него отказаться, чтобы, наконец, это сверши-лось и наступила смерть. Итак, я собираюсь запе-чатать это письмо (я не распечатывал то, другое, и пока не знаю, как им распорядиться, это, без сомнения, будет зависеть от тебя), я сказал тебе главное, то, о чем ты и так, должно быть, знала на протяжении многих, долгих лет, мы все пережили и все сказали бессчетное количество раз, в самой разной форме, словами и без слов, и каждое письмо, любой микроскопический знак уподобляется в один прекрасный миг этой кру-пинке соли, очень сухой на солнце, на коже, вслушайся, как ты говоришь, в ней Средиземное море, сохрани его, это пустяк, но это не имеет цены, сохрани это, как кольцо, скромный аква-марин, это пустяк, которому далеко до драгоцен-ного камня, но, если угодно, ему нет цены, мы плавали в нем и раз за разом погружались в заб-вение. Если ты не в состоянии расслышать, ни-кто не сможет тебя в этом обвинить по определе-нию, и особенно я. 'Определять' предстоит тебе.

[170]

Существуют кольца, которых никогда не дарят, не хранят и не возвращают. Можно лишь вверить им себя, а можно и отречься. Поскольку я не хо-чу, чтобы ты получала это письмо по почте после бог весть какой сцены, поэтому я запечатываю его в конверт и отдам тебе только на вокзале.

Когда я занимаюсь корреспонденцией (не так, как в данном случае), я имею в виду, когда пишу под-ряд много писем, мне становится не по себе в момент вложения написанного в конверт. Вдруг я ошибусь адресатом, или перепутаю адреса, или вложу несколько писем в один конверт. И когда это случается со мной, нечасто, но все же, я снова вскрываю некоторые письма, после того как мне не удается их разглядеть на просвет в тот момент, когда я опускаю их в почтовый ящик. Моя сортировка и почтовая транспортировка - это и есть та самая сцена. Она предшествует и она же следует за навязчивой идеей выемки пи-сем, другой, будущей или той, которую я пропус-тил. Момент наваждения зачастую выходит за все пределы воображаемого. Как только письмо или стопка писем падают (я наконец разжал ру-ку), я стою, застыв перед почтовым ящиком, как перед непоправимым преступлением, искушае-мый дождаться следующей выемки, чтобы угово-рить почтальона и все вернуть, по крайней мере сверить в последний раз соответствие адресов (я решился на это однажды, но это выглядело не-много иначе, чтобы перехватить мою собствен-ную корреспонденцию, которая 'следовала' ту-да, куда нежелательно было, чтобы она попала, и куда бы она попала раньше меня), а главное, что на один конверт приходится лишь одно, со-ответствующее ему письмо. Такая ситуация на-поминает признание в преступлении, которого

[171]

не совершал (как будто такое возможно; еще как возможно), это когда вещественные доказатель-ства выдаются за причину преступления. Во вся-ком случае, это признание перед почтовым ящи-ком, оно не имеет отношения к тому, что пишут, я хочу сказать, в том упрощенном смысле 'по-слания', но только тогда, когда об этом уже гово-рят, когда дотрагиваются до него, когда наслаж-даются им. И не только из-за того, что во всем есть нечто от почтовой открытки, но даже если ты оставишь ее девственно чистой и без адреса, их всегда оказывается несколько, одновременно и в одном конверте.

как разница между Cedex (Корре-спонденция Предприятия) и Cidex. Cidex (Инди-видуальная корреспонденция с доставкой лично в руки), итак, скажем, провинция: вообрази себе батарею ящиков для писем в одном установлен-ном месте (в этакой затерянной в горах дере-вушке), они устанавливаются Почтовой службой, а почтальон заезжает на автомобиле или мото-цикле, и адресаты, 'пользователи', приходят и вынимают свою корреспонденцию. Правила-ми может быть предусмотрено, что пользовате-ли имеют право включить специальную лампоч-ку, если хотят, чтобы 'доставщик' заехал к ним в следующий раз. Они зовут почтальона без еди-ного слова, световым сигналом. И он приходит, чтобы принести или забрать.

Почтовая Прогности-ка - вот место для псих. и политпроблематики отныне (женский вопрос, вопрос психоанализа и политики, это вбирает в себя все); вопрос о Власти, как они еще говорят, это прежде всего почты и средства связи, это хорошо всем извест-но. Итак, необходимо знать, что объем перепис-ки будет увеличиваться приблизительно на 3 %

[172]

в год, как говорит Главный Инспектор, он нерав-но поделен между разными объектами коррес-понденции - более высокий процент у 'эконо-мической' переписки, с понижением доли 'до-машней'. Это увеличение будет сопровождаться развитием информационных систем, которое в ближайшие годы перевернет не только высоко-индустриализированные страны, но также и дру-гие страны мира'. Предположи, что я пишу кни-гу, положим 'Платон и телеком.', это неизбежно попадет в руки г-на Брегу, Главного Инспектора Почт и Телекоммуникаций, он решает (потому что я его цитирую) выставить это на продажу, как они иногда делают, во всех почтовых отделе-ниях под видом благотворительности в пользу почтальонов. Книга представлена в каждом отде-лении, поэтому должно неплохо набегать. И по-том переводы. Более того, продавать ее по цене одной или двух упаковок марок - это значит позволить Платону проникнуть в деревушки. Чтобы увеличить продажу, по совету издателя я буду критиковать издательские учреждения и средства массовой информации (которые тоже являются почтовыми инстанциями) и сниму ленту: единственный писатель, который отказы-вается от той или другой эмиссии. Они тут же пригласят меня, и в последний момент - естест-венно, это будет сюрпризом для всех - я приму приглашение с условием, что смогу свободно импровизировать на тему почтовой инстанции в иранском восстании (революционной роли отдаления, роли Бога или аятоллы телекомейни, раздающего интервью с самого пригорода Па-рижа) или хотя бы выступать с тонкими коммен-тариями с завтрашнего дня в одном из ежене-дельников или ежемесячников. Очень тривиаль-но замечание, что отношения между почтой,

[173]

полицией и средствами массовой информации призваны глубоко видоизменяться, как любов-ное послание (еще под более тщательным на-блюдением, даже если это всегда было так), по причине информации. А следовательно, и все сети п. п. (псих. и пол.). Но разве отношения меж-дуполицией, психоаналитическим учреждением и письмами будут этим существенно затронуты? Неизбежно, и это уже начинается. Разве По смог бы построить на этом Украденное письмо? Спо-собно ли оно к такой адаптации? Здесь я заключу пари, что да, но это будет достаточно трудно. За-кат почтовой эпохи - это, без сомнения, также и закат литературы. Мне все-таки представляется более вероятным, что в своем теперешнем состо-янии посредством психоанализа не под силу про-честь Украденное письмо, скорее последнее спо-собно выдать ему его же отражение, что весьма немаловажно для прогресса данного института. В любом случае, прошлое и настоящее вышеупо-мянутого института немыслимы без некоторой почтовой технологии, без корреспонденции, об-щественной или частной, даже секретной, кото-рая отметила в них этапы и кризисы, предпола-гая достаточно определенный тип почтовой ра-циональности, отношений между монополией Государства и тайной частных посланий, как и их бессознательных следствий. Пусть часть 'личной' переписки стремится к нулю, это не уменьшит шансов великой переписки (послед-ней Фрейда или Кафки), это преобразит все поле аналитической практики, причем в более или менее короткий срок, со всеми вообразимыми и невообразимыми последствиями 'аналитичес-кой ситуации', 'сеанса' и форм трансфера. Про-цедуры 'сортировки' и распределения, пути пе-редачи касаются также самой основы посланий,

[174]

чтобы не затрагивать содержания, и я говорю не только о воображаемом содержании. 'Конверт' исчезает, нужно бы найти что-то другое, но в то же время это будет империя почтовых открыток без границ, которая начинается буквально с чер-ты, еще до того, что они называют письмом (еще даже до появления переписки в виде пучка раз-ноцветных палочек или узелков у инков), и упа-док почтовой открытки в 'узком смысле', той, которой уже почти больше века, но которая в ка-честве одного из последних феноменов, знака устремления к закату, составляет часть 'класси-ческой' почтовой системы, 'почты', станции по доставке почты, 'документа' для передачи, осно-вы и послания. В разговорном языке отличают почту в узком смысле, если угодно, от других средств связи (телеграфа или телефона, напри-мер, и связи в целом), отличают именно благода-ря этой черте: транспортировка 'документа', его материальная основа. Представление довольно расплывчатое, но весьма полезное для создания консенсуса вокруг банального понятия почты - ив этом действительно есть необходимость. Но достаточно немного проанализировать это понятие 'документа' или его материальной ос-новы, как сразу же возникают трудности. (Ты только что позвонила с вокзала, ты устраиваешь-ся в поезде, а я вдруг почувствовал себя очень спокойно. Еще несколько часов, и я поеду встре-чать тебя.) Таким образом, это некая форма ос-новы, которая находится на грани исчезновения, и бессознательное должно с этим смириться, и этот процесс уже начался. Я говорил тебе о прогрессирующем исчезновении частной пе-реписки и о моем ужасе перед 'коллективным' конвертом. В тот момент я еще не читал г-на Бре-гу. Я только что сподобился на это. Представь се-

[175]

бе всю нашу историю, самое недавнее, представь ее в прогностике г-на Брегу: 'Развитие информа-тики, настолько же в почте, насколько и у поль-зователей, без сомнения, позволит создать но-вые формы передачи информации. В ближай-шие годы, за исключением частной переписки ['исключение сделано', какое, до каких пор?], можно предположить, что это больше не будет посланием, которое будет передано, но перфо-рированная карта, микрофильм или магнитная лента. Придет день, когда благодаря 'телепочте' данные будут передаваться по проводу, начиная от компьютера пользователя до входных уст-ройств компьютера почты, наиболее близко рас-положенной к дому адресата [даже так], который возьмет на себя распечатку заказа или фактуры [в его различии между перепиской частных лиц и прочей слишком очевидно угадывается, что ча-стные лица - мы - отправляем друг другу нечто совсем другое, нежели заказы и фактуры, дейст-вительно, пресловутые великие технологии не-изменно отличала этакая метафизическая наив-ность, что является частью их самих]. Почтовому служащему ничего не остается, как пустить в ход конверт, который таким образом может полу-чать несколько корреспонденции, исходящих от разных отправителей. Итак, традиционный про-цесс тоже будет перевернут для значительной части переписки'. И да и нет: до тех пор, пока не будет доказано, что в каждое из наших писем, та-ких секретных, таких непроницаемо закрытых, не проникнет несколько отправителей, даже не-сколько адресатов, невозможно будет выразить потрясение, которое охватит нас. Если наши письма являются потрясающими, в качестве про-тиводействия, это может быть потому, что нас несколько на линии, толпа, даже здесь, по мень-

[176]

шей мере консорциум отправителей и адресатов, настоящее акционерное общество с ограничен-ной ответственностью, вся литература, и однако, это правда, моя уникальная, что г-н Брегу описы-вает сам мой ужас, Ужас. Он настаивает, с чувст-вом удовлетворения главы предприятия, кото-рый произведет демонстрацию новых, только что полученных машин. И он ждет других, кото-рые еще больше увеличат производительность на благо всех - производителей и потребителей, рабочих и хозяев. 'В эпоху, когда сельская циви-лизация уступает место урбанизации, все более продвинутой, почта должна адаптироваться к нуждам своей клиентуры, трудные перемены, на-пример, когда почтовый обмен в некоторых де-ревнях больше не оправдывает содержание отде-ления, тогда как недостаток исполнителей очень жестко чувствуется в больших агломерациях. И чтобы достичь этого, нужно, может быть, изме-нить некоторые привычки. Почему бы не предус-мотреть распространение функций почты [здесь ты поверишь, что я придумываю слова для своего доказательства], которые вездесущи своими отде-лениями или 'почтальонами' [по душе мне эти кавычки], они могли бы производить все [я под-черкиваю] операции по осуществлению контакта между населением и администрацией?' Каково! и даже контакт между Населением и Администра-цией! Почему бы не предусмотреть вездесущность, говорит он. Вездесущность отделений и 'почтальонов'. Я не могу решить, что же здесь самое захватывающее: чудовищность этого буду-щего, которое Главный Инспектор предусматри-вает с наивной и прогрессивной беззаботностью (тогда как он нам спокойно повествует о худшей, государственной и трансгосударственной поли-ции, об общем перфорировании: например, С.,

[177]

аннанализируя у П., может и даже должен, по причине затора во время сеанса, отправить свою пленку или карточки ассоциаций - свободные, конечно - указанному П., проходя через вездесу-щего г-на Брегу. И чтобы обеспечить автономию психоаналитического института по отношению к Государству, которое назначает по предложе-нию корпуса штатных аналитиков, собравшихся в ассоциацию, какова бы ни была их группа, Ко-миссию Мудрых - их было бы, например, семь, - которые будут наблюдать за всеми транс-ферами, проходящими через вездесущего, чтобы профессиональный секрет был сохранен от по-сягательства любой полиции, даже секретной. Ес-тественно, для того, чтобы все оставалось соот-ветствующим призванию (как назвать это по-другому?), психоаналитическому призванию, духу и букве Фрейда, шесть членов Комиссии по правам психоанализа будут в аннанализе, по меньшей мере часть, а седьмой, который в какой-то степени избран всеобщим избирательным правом (я описываю демократию), должен вы-кручиваться сам, совсем один, с вездесущим или с одним из почтальонов, например г-ном Брегу), я не знаю, что меня ужасает больше - чудовищ-ность этой прогностики или, напротив, сама древность, даже сама нормальность вещи. Она имеет в своей сущности, конечно, больше двадца-ти пяти веков. Ну, довольно об этом. Я иду ждать тебя, ждать вас на перроне, так что я быстро за-канчиваю эту маленькую записку, в которой я те-бе так ничего и не сказал, особенно если сравни-вать это с тем, что ты заранее знаешь то, что я хо-тел бы тебе сказать

так как от тебя не ускользнуло, что тот, другой, моя бесконечная, вездесущая, - это ты. И я так хочу этого. Пусть ничто из моих пи-

[178]

сем, самых тайных, никогда не избежит тебя. Нет, не та самая вездесущая, а другая - ты.

Пожалуй-ста, не терзай меня больше этими 'деталями' и не проси меня снова выслать тебе письмо, ко-торое вернулось ко мне.

Сейчас уже поздно. Я еду и, наконец, приезжаю. Когда ты выйдешь из поезда, я подожду, когда мы останемся одни, - и я начну любить тебя (кстати, я принес это письмо).

22 сентября 1977 года.

песня и даже экстаз между нами стали анахроническими. Однажды я гово-рил тебе об этом - даже очень часто, - и ты про-изнесла это сквозь помехи (так как мы созванива-лись), о 'бог временного расхождения'. У меня все еще двое часов, на левой руке у меня опереже-ние, на шесть часов всего, что я, казалось, прожил в Трамбале. Я все симулирую, чтобы ты была мне синхронна, любовь моя, и чтобы в тот момент, когда я звоню тебе, благодаря твоему имени, ни-что бы больше не создавало никакого экрана, ни свет, ни ритмы тела, ни солнце, ни сон. И это не так уж иллюзорно. Я проснулся почти в то же время, что и ты этим утром (но это только первый день, да), и ты тотчас же позвонила, а я считаю твои звонки. Вчера, в Кеннеди, тот же сценарий, что и в прошлые годы, у меня было впечатление, что это было вчера: Пол и Хиллис ждали меня, приехав из Иейла (каким образом возможна встреча, несмотря на все интервалы и транскон-тинентальные часовые пояса, и верность, кото-рой я живу, и это чудо, перед которым я всегда ос-таюсь ребенком?). Поприветствовав их, я заставил их ждать (опять), как обычно, чтобы позвонить

[179]

тебе из телефона-автомата, единственного, кото-рый я здесь знаю наряду с Grand Central или Penn Station, откуда не обязательно звонить за счет вы-зываемого абонента. Через секунду ты уже была моей в ночи, ты собиралась лечь спать вместе со мной на большой кровати, и я вышел из аэропор-та, раздавленный солнцем (нью-йоркская жара в августе, непрекращающаяся, ужасная жара), без-мятежный и отчаявшийся, шутя с моими друзьями и какой-то весь растерянный. Я все меньше отдаю себе отчет в том, где мое тело - и все эти фанто-мы, здесь или там, и в котором часу. Сбереги меня, сбереги нас, дай мне время.

Как и ему (М. Б.), мне по ду-ше слово 'бедствие', люблю называть таким обра-зом несчастье без границ, которому мы были предназначены с первого утра, с первой бессон-ной ночи. Несмотря на время, которое до сконча-ния века противилось нашему воссоединению (какое слово, ты не находишь?) - (ты только что позвонила, только что вошла в комнату), бедствие объединяет нас. Я люблю все слова, все буквы в слове 'бедствие', каждое неугомонное созвез-дие, все жребии, что исходят от него и даже не-много возвышают нас.

Несовпадение часовых поясов во мне, это я. Оно блокирует, тормозит, разъеди-няет, останавливает - но оно в то же время под-нимает планку, оно окрыляет меня, я никогда ни-чего себе не запрещаю, ты знаешь, и наконец это к тебе, к тебе я лечу. Только к тебе. В ту же секунду.

23 сентября 1977 года.

Что бы мы делали (любовь на расстоянии, со всей нашей телеоргазмизаци-

[180]

ей) во времена Рима (другого), во времена пуб-личных забегов (170 миль, один день и одна ночь, однако неплохо для того времени, а для нас)?

Послушай, я все время следую за тобой. А ты, ты воплощаешь для меня время, ты отдаешься мне, особенно когда тебя нет дома, - ты здесь, везде-сущая, и я оплакиваю тебя, плачу на тебе, в тебе, привлекая к себе твои волосы, я держу их в руках, им недостает длины, ты надо мной, и я больше не отпущу тебя, даже если ты меня больше не ви-дишь, даже если ты смотришь куда-то в сторону, чтобы однажды искать

я ощущаю себя настолько ма-леньким по отношению к тебе, я так боюсь от-влечь тебя от жизни, от всего того, чего другие хотят от тебя (все, я чувствую, как они, зачаро-ванные тобой, вымаливают у тебя хоть слово или хоть один взгляд и чтобы ты написала им все то (и им тоже), что ты пишешь мне). Я зашел на почту, от тебя ничего не было, но это естествен-но. Межуниверситетская переписка еще более медлительная и в самом Иейле. Если бы у меня был адрес в городе (как в прошлом году в Бетани), я бы выиграл несколько дней. Когда я ничего от тебя не получаю, я становлюсь похожим на черепаху, которая погибает, еще трепыхаясь, пе-ревернутая на спину. Ты видишь, как она тянется в своем бессилии к небу, никогда ей не удастся самой...

То, что между собой, из-за недостатка аргумен-тов, на исходе сил, мы называем 'прошлым', я призываю все языки мира, все, чтобы перевести однажды это слово. Мы сами, когда мы говорим об этом как о судьбе наиболее безжалостной, укоряя в бессилии самих богов, мы недостаточ-но хорошо вдумываемся в то, что мы говорим.

[181]

Это лишь одно из всего, что я пытаюсь тебе объ-яснить в письме, которое вернулось ко мне с Почты до Востребования (я принес его сюда, но боюсь открыть его, и мало-помалу я забываю его, забываю даже 'детали', но в нем были только детали, и они существовали не только для того, чтобы оправдать меня, как если бы ты хотела по-лучить их в каком-либо другом виде. Главное, я высказал их тебе, с таким же успехом можно бы-ло отправить и пустой конверт. Тебе придется поверить мне на слово и отделаться от мысли, что они тебе необходимы, если ты меня любишь. Вот почему я не пошлю тебе это письмо во вто-рой раз).

Я продолжаю на одной из этих открыток - я привез их с собой очень много. Переверни ее и посмотри горизонтально, Плато - на спине. Иногда он вызывает у меня сострадание. Он не хотел умирать.

24 сентября 1977 года.

и я думаю об этих великих циниках: они злоупотребляют своим обществен-ным положением, отправляя через прессу и из-дательскую систему 'личные послания'. Радио передает, люди покупают, никто ничего не пони-мает, но, в конце концов, это выгодно, здесь все-гда можно сделать взнос. И это не исключение, от Сократа до Фрейда, они все поступали так же. А коллекционеры почтовых открыток открыва-ют библиотеки, пишут тезисы, торжественно от-крывают университеты, исследовательские ин-ституты, департаменты философии и сравни-тельной литературы.

Это, любовь моя, я: последний фотоматон.

[182]

Я написал бы тебе, тебя также всевозмож-ными кодами, любил бы на любой лад. Все цвета, все тона - наши.

Я все еще ничего не получил от те-бя, так тянется время, мне недостает тебя. Со вче-рашнего дня я разведывал места, как я делал всю-ду, куда приезжал. Что переводится следующим образом: я подготавливаю для себя максимум воз-можных выемок, которые я должен не пропус-тить, например, по субботам после полудня и по воскресеньям. Это первый миг успокоения, когда тебя нет рядом, и, чтобы лучше почувствовать то, о чем я говорю, я хочу сказать о моем теле, нужно напомнить тебе, что такое американский mail-box, стоящий на улице, как он открывается, как узнают о выемках писем, какова форма и вес этой боковой пластинки, которую ты тянешь на себя в последний момент. И затем я возвраща-юсь, вот главпочтамт, совсем белый, чтобы ку-пить серии редких или недавно выпущенных ма-рок, и, как ты знаешь, это становится ритуалом, медленной церемонией каждого письма. Я выби-раю, считаю и пишу тебе на конверте со всеми штампами (дама, которая продает марки оптом или марки для филателистов, я вижу ее каждой осенью, она невероятных размеров и с трудом передвигается внутри зеленой кабины, где ее за-перли; она очень властная и тем не менее очень живая, я думаю, что она меня очень хорошо по-нимает, она хотела бы принять участие в боль-шой сцене, которой не видит, она заботится обо мне как о сыне, который пришел к ней с непри-личными откровениями). Это что-то новенькое, любовь к маркам, что касается меня, это не лю-бовь коллекционера, но всего лишь отправителя. И мне хочется, чтобы ты долго рассматривала конверт, прежде чем открыть его. Я не говорю

[183]

здесь о слове 'марка', с которым у меня сущест-вует старинная связь (со всеми возможными ти-пами и т. д.), но я говорю о маленькой прямо-угольной виньетке, снабженной легендами и картинками. Каждый раз это аллегория всей ис-тории, нашей, которую я бы хотел непрерывно рассказывать тебе в письме, как если бы я старал-ся поместить ее здесь полностью. Например, предположи, что однажды сделают марку С. и п. И еще задолго до этого они поймут нас, эти двое. С некоторым искусством классической и по-вторной композиции можно сказать все, сказать все нам, сказать все о нас, используя черты этой сцены. Я держу пари, что ничто здесь не будет упущено, и мы тоже окажемся здесь. Хватит манипулировать - как они все-таки умело это делают (ловкий маневр, игра рук, неуловимые движения), - разрезать, склеить, заставить дви-гаться, и все это с перемещением тайников и чрезвычайной ловкостью. Возможно даже будет, держу пари, сделать из этого фальшивую транс-цендентальную марку, в которую можно будет перевести любую другую возможную марку, а также королей, королев, войны, победы, изоб-ретения, цветы, религиозные или государствен-ные институты, коммунизм и демократию (смот-ри, например, эта, которую я приклеиваю на конверт, с птичьим пером в чернильнице и ле-гендой о том, что 'способность писать - сущ-ность демократии'). Чтобы покончить с этой ежедневной открыткой моих путешествий в Иейле, долгие остановки в этих лавочках, кото-рые меня никогда не интересовали во Франции: Cards n'Things. Я провожу там часы в поисках ре-продукций, особенно этих непристойных лу-бочных картинок, которыми я наводню тебя, в течение многих недель, и потом весь материал

[184]

stationary (бумага для писем с надписями, кон-верты всех размеров - но я не буду их больше покупать, меня ужасают эти письма без конвер-тов - ). Все, все, я останавливаюсь.

Веришь ли ты, что экстаз, то, что они называют оргазмом, синхро-ническим, если угодно, устраняет сложность не-совпадения часовых поясов? Я нет. Одно из са-мых возвышенных безумий Альсибьяда, конец Похоронных бюро, я думаю об этом, строгая и пламенная хвала, обдуманная мистика, как я люблю ее, с каким-то анахроническим наслаж-дением: дать другому время, дать ему насладить-ся в одиночку (ах, перед тобой конечно, но что это значит? перед тобой и благодаря тебе), это будет самым чистым даром любви, единствен-ным, несвоевременным, когда ты остаешься один на берегу. Синхрония, современник - это средоточие всех вульгарностей, ты так не дума-ешь? Это надо же, стоило только другому, по-ви-димому, чем-то отвлечься, как, взгляни, у того уже пенис в руках, но чьих, поди узнай, но только ты должна хранить молчание, как о нашей абсо-лютной тайне:

после телефонного звонка, я повер-нусь к тебе спиной, чтобы заснуть, как обычно, а ты прильнешь ко мне, отдавая мне руку и обво-лакивая меня.

25 сентября 1977 года.

Я возвращаюсь с почты, все-го лишь одно письмо от тебя, как это все-таки долго; это то письмо, которое ты отправила до моего отъезда. Это расхождение убивает меня и в то же время заставляет жить, я нахожу в этом даже какое-то наслаждение.

[185]

Да, ты правильно угадала, скорее догадалась, чем идентифицировала. Это были те пачули на ярмарке в Троне (как ты надо мной издевалась!), я нашел это в ванной. Но во-преки тому, чему ты, кажется, поверила, этого не было не только в бороде Сократа, но и нигде в другом месте, поищи-ка, если еще что-то оста-лось. И ты права, научная, 'истинная' интерпре-тация С. и п. ничего не меняет. Икона, вот она, пред нами, гораздо более обширная, чем наука, основа всех наших фантазмов. Вначале это при-надлежало им, чтобы все породить, вплоть до произведения Париса. Сначала, согласно Плато, якобы Сократ написал, вдохновив или позволив писать ему. Именно в этом и состоит страдание назначения (нет, не невроз судьбы, хотя...), в ко-тором у меня все шансы узнать себя. Я страдаю (но как все, нет? я, я это знаю) от настоящей патологии назначения: я всегда обращаюсь к ко-му-то другому (нет, еще к кому-то другому!), но к кому? Я оправдываю себя, замечая, что это стремится, еще до меня самого, к власти, что это представляет собой какой-то знак, каким бы он ни был, 'первой' чертой, 'первым' знаком, кото-рый оказался точно подмечен, повторен, а зна-чит, разделен, отвлечен от какого бы то ни было конкретного назначения, и все это благодаря са-мой своей возможности, самому своему адресу. Это благодаря его ловкости рук все преобразует-ся в почтовую открытку, которая тебя, моя полу-чательница или получатель, превращает в толпу. Естественная патология, не так ли, но для меня это убийственно: кого-то убивают, адресуя ему письмо, которое ему не предназначено, изливая на него, таким образом, любовь или даже нена-висть. Я убиваю тебя в каждое мгновение, но я люблю тебя. И тебе не приходится в этом сомне-

[186]

ваться, даже если я уничтожу все с самым влюб-ленным терпением (так же как, впрочем, и ты), начиная с тебя. I'm destroying my own life (Я раз-рушаю свою собственную жизнь [вар. пер.]), я сказал это ему по-английски в машине. Если я обращаюсь, как говорят, всегда к кому-то друго-му и по-другому (даже здесь), я больше не могу обращаться сам к себе. Что ты скажешь мне са-мому, отправляя мне в конечном итоге все эти открытки, отправляя мне Сократа и Плато, как и они отправляют себя друг другу. Нет, не так, не возвращая, это не возвращается ко мне. Я те-ряю все, вплоть до самой тождественности, как они говорят, отправителя, эмитента. И тем не ме-нее, никто лучше меня не умел, даже, скорее, не любил по-настоящему предназначать. Вот то бедствие, начиная с которого я люблю только те-бя. Тебя, к кому даже в этот момент, забывая все вплоть до твоего имени, я обращаюсь.

До скорого, навсегда,

я выхожу, чтобы опустить это письмо в ящик на углу улицы, я вкладываю в него еще Дюпона (Dupont) и Дюпона (Dupond) (второй, сыщик, занимается тавтологией и добавляет, как тот по-следователь диалогов, поднимая вверх палец: 'я скажу даже больше'). Только не подумай, что их действительно двое. Если ты отнесешься к этому с должным вниманием, как и мы, они тайно по-хожи, они посылают себя один другому - не-много больше, чем картинку, я даже скажу боль-ше, чем фантазм, безумие этого сверхусилия, над которым мы экспериментируем до полного истощения наших сил.

Я собираюсь позвонить те-бе из phonebooth на Elm street после того, как от-дам это той необъятной обжоре, которая вернет

[187]

тебе его некоторое время спустя. А потом я соби-раюсь позвонить тебе 'collect' от г-на Брегу, ты услышишь мой голос, а я услышу, как ты отказы-ваешься, говоря, что та, кто отвечает от твоего имени, отсутствует. Это не стоило нам и десяти центов. О да, я здесь в 'connect, I cut'*, как гово-рит малыш из пустой крепости.

26 сентября 1977 года.

после первых лекций я сно-ва взялся за работу. Иногда я снова размышляю об этом предисловии к Завещанию (Legs), кото-рое предварит книгу о почтах (как говорят, кни-гу мертвых), продолжая гладить другими руками, между прочими предметами и словами, нашего нижеприлагаемого друга, я имею в виду 'Фидо' и Фидо. И конечно же, речь не только о носителе истины, об отнюдь, о семейных сценах и сценах наследования, о выдвижении претензий в отно-шении аналитического движения и т. д., сущест-вует еще, как ты мне тотчас же заметила, этот шанс, которым не стоит пренебрегать: Принцип Реальности (кто разбирается в нем лучше нас?), он же и Почта до Востребования (ПВ) Почтового Принципа, я хочу сказать Принципа Удовольст-вия (ПУ)**. И это доказуемо, со смертью по обе стороны. Если бы у меня было на это время, я бы написал еще о необходимости и злоупотребле-ниях этих ложных формалистов, играющих пер-воначальную роль. Почему это получило разви-тие в наши дни (у меня есть несколько гипотез).

* Коннектикут, игра слов (прим. пер.).

** Игра слов и их сокращений: Principe de Realite (PR) = Poste Restante (PR): Principe Postale (PP) = Principe de Plaisir (PP), (фpaнц., прим. пер.).

[188]

Но ты знаешь, что я никогда ни о чем не пишу, даже на почтовой открытке или на этой телемашиноштуковине. Даже если я притворяюсь, что пишу об этом, и что бы я ни говорил об этом, прежде всего я ищу способы произвести эффект (на тебя, on you. Как они ухитряются в этом слу-чае избежать множественного числа? Их грам-матика очень подозрительна. Я не мог бы лю-бить тебя на английском, ты непереводима. Или, в таком случае, я бы стал прибегать больше чем когда-либо к анахроническим процессам, еще больше к ретро, я бы театрализовал, обожествил тебя. Ты думаешь, что это что-нибудь изменило бы, это единственное число в устаревшем вари-анте?). 'Связь' также (любовная или почтовая) - вот подходящее слово, чтобы на совершенно за-конном основании увязать тему предисловия со всей этой проблематикой энергии, связанной с Bindung в 'По ту сторону...'. Basta, как говорит Фидо, довольно об этом. Говорил ли я тебе, что мы близнецы (гетерозиготные, но гомосексуаль-ные) этих двух Сози-Сози?*

Сегодня утром - опять ничего от тебя. Силы изменяют мне во всем, даже в том, чтобы писать тебе, иначе у меня было бы желание заниматься этим без перерыва. И все же - даже когда ты дома. Даже когда ты дома, ты преследуешь меня, у меня возникает желание позвать тебя на помощь, может быть, для того, чтобы ты меня окончательно покинула и чтобы наконец я не нуждался больше ни в чем. Не верь этому совсем, здесь это ты говоришь во мне. Ты узнаешь свою речь. Ты любишь меня, только ког-да я дома. Но 'дома' - это то слово, которое мы никогда не могли перевести один другому.

* Sosie - двойник (прим. пер.).

[189]

Ни для (для тебя, я даю, я есть, я обращаюсь, я по-свящаю, я подчиняюсь). В тот день, когда ты пой-мешь, что это значит, ты позвонишь мне, не ожи-дая

Вдали от тебя я все время спотыкаюсь. Вот поче-му нужно, чтобы я соединился с тобой, чтобы я держал тебя за руку или за волосы и все время, без перерыва, писал тебе. Поскольку я тебе пишу, ты не знала этого, не прерываясь, - даже если не посылаю всего. И если при этом уходит моя жизнь, то по правильному назначению (так как тебя нет дома), тональность прозвучала отказом. Тональность для меня это имя Бога, моего Бога, того, которого я не нахожу. Все, ты слышишь ме-ня, все, я их знаю, и все предположительно до-ступны для меня, я так стар, и все эти жанры. Я не выношу ни одного из них, я тотчас же узнаю ус-ловие жанра. В конечном счете это все черты языка, которые я хотел бы стереть, возвращаясь к самому простому (ты знаешь, когда я дышу в трубку, ничего не говоря, а ты смеешься и Ат-лантика исчезает), не для того, чтобы 'создать-любовь-моя-новый-язык' (я пока не собираюсь прибегать к нему в общении с тобой, хотя я все-гда верю в это, в этот старый почтовый код), но для того, чтобы посылать тебе 'слова' доста-точно 'правдивые', чтобы я сам не узнал их больше. Итак, я буду признан невиновным, ника-кой жанр не будет идентифицируемым, подо-зрительным, не больше, чем если бы я копировал для тебя, сейчас, самым безответственным спо-собом, словарь персидского языка (и еще, пер-сидский язык, ты поверишь, что я подсчитал, как все эти репродукции, подсчитал по причине Эс-тер или Сируса, великий 'зачинатель' почтовой империи, великий господин порядка, другие за-подозрят в этом предвзятость более провинци-

[190]

альную, чем когда-либо, туристическую деклара-цию по поводу восстания в Иране: ты знаешь, что я об этом думаю). Как поступить, как продолжить движение? Я все время спотыкаюсь (в одном или другом жанре). Ты одна можешь молча поста-вить меня на ноги, если ты еще говоришь мне 'приди', прямо здесь.

Я сказал тебе, что жду, что ты скажешь мне, но не бойся,

27 сентября 1977 года. Я пишу тебе в поезде, ко-торый увозит меня из Нью-Йорка. Я чувствую се-бя не очень хорошо, слишком много всего в па-мяти, слишком много воспоминаний, которые беспощадно перекрывают и исключают друг друга.

Скажи мне, любовь моя, подари мне истину, чтобы я покончил со всем этим, подбери дозу (это слово ужасно, мы хорошо знаем его во всех моментах его истории, однажды ночью я спро-сил тебя о том же, и ты сказала мне, что истина не измеряется дозами, или не дозируется, я уж и не помню точно.

Мне надоело внушать страх. Кого я боюсь? кого боится он, этот ребенок, и кто пользуется им, чтобы рассылать повсюду эти ужасные знаки, чтобы наслаждаться этим и оп-равдывать себя в то же время, чтобы писать?

Мне не хватает тебя. Когда мы простим друг друга, любовь моя? Ах, если бы только ты могла прочесть это письмо, которое вернулось ко мне, если бы это могло быть сделано за один раз, без конверта и хождения туда и обратно. Сейчас ты уже не про-чтешь его, я отказываюсь от этого, и ты никогда мне этого не простишь. А между тем могла бы,

[191]

не дожидаясь от меня и слова в мое оправдание. Ты могла бы запретить мне сделать жест, заключаю-щийся в том, чтобы объясниться и описать - и сде-лать прыжок Не сделал ли я его? Да, сравнение не-возможно, и асимметрия остается бесконечной, но по справедливости, по справедливости.

27 сентября 1977 года.

'Дезастрология'* - это бу-дет названием, тебе нравится? Я думаю, что оно нам подходит.

Однажды ты шла передо мной, даже не зная меня, не глядя на меня. Я наткнулся на тебя.

28 сентября 1977 года.

Поскольку ты приезжаешь ко мне из единственного места, где я не чувствую себя любимым, у меня возникает чувство, что только ты, одна ты, можешь любить меня и одна ты можешь не любить меня. И тот домик, ты зна-ешь, этот шанс самой первой встречи - такой маловероятной и такой фатальной. Как часто мы себя спрашиваем, что бы случилось, если бы та деталь, в тот час (и речь всегда идет о машинах и поезде, и, конечно же, письме)

2 октября 1977 года.

Так как день, когда произойдет чтение оксфордской открытки, единственное и истинное, станет концом истории. Или станет прозой нашей любви.

* Desastre (франц.) - бедствие, катастрофа. Отсюда игра слов (прим. пер).

[192]

3 октября 1977 года.

Целый пакет писем, наконец-то, здесь они никогда не приходят одно за другим. Я возродился, я слишком опасался. Все, что ты мне говорила, так хорошо.

Действительно, поговорим еще раз об этом, я уделяю мало внимания структуре братского соперничества между С. и п. И ты права, напоминая мне, что я, однако, заплатил, чтобы знать это, в моей семье фармацевтов, и имя стар-шего пишется со всеми буквами. Они могут посы-лать друг другу только детей и осуждать их на смерть, переписываясь.

5 октября 1977 года.

Я перечитываю одно из писем, полученных вчера. Знай, что эти 'детали' не пред-ставляют для тебя никакого интереса, какими бы правдивыми они ни были, нет никакой пользы в том, чтобы они стали вопросом жизни и смерти для тебя или для права покинуть тебя, как ты гово-ришь, с твоей любовью. Речь идет о том, что в лю-бом случае я прожил один и что никогда не смо-жет, хоть в малейшей степени, испортить нашу жизнь. Я со своей стороны никогда не понимал и не принимал 'тайны', ни даже того, что она во-обще возможна (когда думают о чем-то и когда мо-гут, уже физически, хранить это про себя, и что это не читается в одну секунду на гигантском экране, превосходящем размерами лоб, эта чудовищ-ность, которая навсегда останется немыслимой для меня, но как наименьшая слабость Вездесуще-го, как твое отсутствие, и что такой близкой тебя нет здесь в этот момент, когда я пишу тебе, тогда как за другим столом этого ресторана студенчес-кая пара попросила официантку предложить мне

[193]

пива 'because they enjoyed your lecture' ('так как им понравилась ваша лекция' [вар. пер.]) (это была лекция на английском о Сеарле - это не означает, что они 'наслаждались' ею, но все-таки, чаще все-го мне приходило в голову то, что я не понимаю то, что говорю, в этом тексте, переведенном Сэ-мом, я нахожу здесь достаточно красивую аллего-рию наслаждения). Итак, я не стану еще раз посы-лать это письмо, которое, к счастью или к несчас-тью, вернулось ко мне и которое мне удалось забыть без тебя, делай, как я, и проникнись верой. Я уже и не помню, как, комментируя 'признание', если так можно сказать, которое ты у меня выуди-ла, - это да, можно сказать, - я уточнил, сказав 'это не невозможно', а не так, как ты всегда повто-ряешь 'это возможно'.

6 октября 1977 года.

и когда я говорю 'я есть' с тобой, это похоже на игру в покер, я слежу за тобой, как следят за повышением ставок, и, делая шаг или пры-жок и ставя на твою веру, я возвращаюсь - и жду, что ты вернешься, ты, к своему 'предопределению' (я ненавижу это слово, которое набило уже оскоми-ну, скажи 'Bestimmung', если уж так хочется, или 'назначение'! и вдобавок ты его изменишь, без лишнего шума, как если бы ты стояла у игорного стола, и, если бы я послал тебе свою маленькую за-щитную речь, датированную сентябрем, ты была бы способна по-прежнему играть со мной).

7 октября 1977 года.

как я любил все то, что ты мне сказала теперь, твой голос был безупречен. Какую силу ты придаешь мне

[194]

и я снова взялся, снова взялся за работу и снова начал бегать. Это правда, никогда не су-ществовало более прекрасной четы.

неразлучная. Все сводится к ребенку. Обрати внимание на эту речь, с которой они обращаются друг к другу о бессмертии души. А на самом деле им нечего было сказать о бессмертии. Переписываясь, они сделали бессмертие похожим на то, как мы зани-маемся любовью. Это наш беспрерывный симпо-зиум, наш консилиум или конклав.

Я вижу, ты очень интересуешься их бородой, я тоже; заметила ли ты, что каждый раз, когда мы расстаемся, мне в голову приходит идея отпустить бороду? Я сделал это однажды, на Пасху (твое 'определе-ние' было более определенно, чем когда-либо), я остался один на каникулах, и я не брился семь дней (правда, по просьбе двух мальчиков). 'Семь дней', у нас это первая неделя траура, мужчины не должны ни в коем случае бриться. Об этом -говорят 'он отбыл семь дней'. В эти дни едят только у себя дома. Когда мы увиделись снова, я подумал, что это не так уж сильно тебе не понравилось.

Ты, ты все знаешь, скажи мне прав-ду, раскрой мне свою тайну. Что на самом деле означает предназначать? Я перечитываю, преж-де чем заклеить конверт (это приводит меня в ужас, я почти никогда этого не делаю, это как если бы я хотел контролировать, запоминать или просеивать то, что я говорю тебе, хоть не-много уступить проклятой литературе), и я по-мню, что однажды, уже в машине, ты сказала мне, или я сам, да, это единственный союз в ми-ре. Сбереги нас, я рисую нас здесь, там, и я зову тебя твоим именем.

[195]

7 октября 1977 года.

Мне одолжили радиоприемник и магнитофон. Кассету, которую я только что те-бе отправил, ты получишь через три или четыре дня. Чтобы просчитать 'с запасом', ты позво-нишь в следующее воскресенье (для тебя - в полночь) в тот момент, когда ты начнешь меня слушать (в общем, это, конечно же, музыка, песня другого голоса, но ты согласишься, что это буду я, и потом, я добавил к этому еще несколько слов, очень немного, которые я не смог сдержать еще раз, ты знаешь мою аллергию). Здесь будет б ча-сов. Я буду на земле, лежать на спине

Не затеряй эту пленку.

7 октября 1977 года.

Нет, правда - это доза.

7 октября 1977 года.

два брата, один из которых мертв, а другие ревнуют, по ту сторону принципа удовольствия (II).

Когда мы натолкнулись один на другого, я в тот же миг узнал, ты можешь прове-рить это по своим старым письмам, что все это было сыграно раньше, написано в бедствии, пар-титура разлинеена, 'как нотная бумага'.

7 октября 1977 года.

Ты понимаешь, что эта чета их сводит с ума. Не стоит помогать им стирать или присваивать себе это, заключать его в их ограни-ченное вульгарное пространство. Я хочу, чтобы

[196]

ты сохранила благородство, ты само благородст-во, я люблю только тебя, ты сумасшедшая союз-ница, которая пугает себя саму, даже сейчас. Не позволяй им отравить нашу любовь. Пусть до-за царит между нами. Доза жизни или смерти, ты не должна оставлять им эту меру. Это письмо, я цитирую тебе, бесконечно, потому что оно про-сит у тебя невозможного.

7 октября 1977 года.

Помоги мне по меньшей мере сделать так, чтобы смерть пришла к нам от нас. Не уступай большинству.

Это правда, я бы - слово, которым ты постоянно жалуешься, без сомне-ния, является более верным - 'перехватил' свое собственное письмо. Но я утверждаю, что это бу-дет необратимо. Таким образом, это закон, и ни-какое письмо никогда не избежит этого. Кон-верт - не преграда, и перехваченное письмо, вот что я хотел бы, чтобы ты поняла, не представляет ценности, как если бы оно было в распоряжении всех, еще одна почтовая открытка. Не собира-ешься ли ты что-то решать относительно своей жизни, нашей, на почтовой открытке? И относи-тельно их жизни. Тогда нужно, чтобы ты повери-ла в нас. Именно потому, что я верю в нас, я и жа-лею, что написал этот рассказ, что отправил его и что сейчас я его забываю. В общем, почти, но я уже начинаю путать детали и уже не знаю, о ком или о чем я хочу поведать.

7 октября 1977 года.

Действительно, можно ска-зать, что он пишет на зеркале или зеркале задне-

[197]

го вида и что ему не хватает только цвета. Без му-зыки: Плато, ты помнишь, в качестве руководите-ля оркестра (дирижера) и Сократ как оркест-рант. Но цвет, да, я не подумал об этом. Однажды ты забудешь все послания, написанные губной помадой на маленьком зеркале в ванной. Время от времени ты уезжала именно в тот момент, ког-да я составлял такого рода ребус, всегда немного похожий на прежний, а в другой раз я приходил, когда ты смотрелась в зеркало, и я стоял за тобой, я брал красный тюбик и, просунув свою руку под твою, рисовал, а ты смотрела, как я это делал, продолжая свой макияж.

8 октября 1977 года.

означает умолчать имя или, скорее, пропеть его? Что касается меня, я пою его, бесконечно размножая, распространяя его под всеми другими именами, которые я даю тво-ему имени. Риск смертелен, но и Сущность тоже, и имя твое отзывается только на эту цену, на этот чудовищный риск, которому с первой секунды я подверг тебя. От твоего имени, в обход твоего имени, через твое имя, которое не является то-бой, ни даже частью тебя, я всегда могу потерять тебя в дороге, из-за омонимов, из-за всех имен, вещей, которые я заменил, когда пел, по причине твоего обманчивого сходства со всеми твоими именами. Итак, звонок может прерваться по до-роге, может делать пропуски через слово (даже через эхо звонка), даже через мой голос, и я на-чинаю терять тебя, я теряю тебя, если ты не отве-чаешь. Но ты ведь можешь; именно это я объяс-нял тебе в сентябрьском письме. Но я защищаю, защищаю, так вот я больше не хочу защищать процесс перед тобой.

[198]

9 октября 1977 года.

и после, когда ты снова позво-нила мне, это слово причинило мне боль, я не осмелился произнести его. Это не было для меня 'play-back' (обратной перемоткой), ни мое тело, ни моя душа не позволяли себе отвлекаться.

наконец, не этот 'злополучный' play-back, а другой - фа-тален, и мы ничего не скажем себе по-другому.

Бед-ствие, раньше я говорил бойня, - это та прокля-тая часть от через в каждом слове. Так как я позову тебя через твое имя, а если у тебя нет веры в меня и если ты еще раз не поможешь мне сказать - я, ты должна будешь начинать это снова каждый день, каждое мгновение, даже здесь, и play-back явится, чтобы вклиниться между нами. Между мо-ими губами он проходит через твое имя, которое я вручаю тебе, тому шансу, который ты даешь ему, своему имени. Это per между нами, это само место бедствия, и удача всегда может изменить ему. И ес-ли все-таки ты не придешь ко мне тем единствен-ным шагом, благодаря той единственной черте, ты позволишь звонку изменить направление, быть может, это случалось всегда, и ты уступаешь меня извращению play-back, всем вероломствам, самым худшим, всем клятвопреступлениям, ты на-правляешь все мои письма на пагубный путь, и тем самым в ту же секунду ты даешь неверности возможность появиться. Per - это почта, останов-ка, страдание. Этот закон, Бог милостив, находит-ся в твоих руках. Играй хорошо.

10 октября 1977 года.

Остается чуть более не-скольких дней, и у тебя больше не будет тех шес-

[199]

та часов опережения передо мной, я настигну тебя, я догоню тебя, ты повернешься ко мне, и я окажусь дома.

Эти кабели между нами, а вскоре и спут-ники, все эти спутники. Картинка мне достаточ-но импонирует, и ты тоже, на маленькой фото-графии, со словом 'гравитация' на заднем плане. Если ты уезжаешь (ну да, когда ты этого захо-чешь, когда ты достаточно 'определишься'), хо-рошо, уезжай, ты ничего не сможешь сделать против этой гравитации.

11 октября 1977 года.

и я снова взялся за работу. Переведи, у тебя есть код, я работаю, и речь все-гда идет о моем горе, о тебе, и именно это дья-вольское разделение отворачивает меня от все-го. Даже к себе самому с тех пор, как появилась ты, я больше не могу обратиться. Та часть меня, которую ты хранишь, больше, чем я, и малейшее сомнение ужасно. Еще даже до того, как поки-нуть меня, каждое мгновение ты теряешь меня. Даже если ты не уезжаешь, если ты никогда не оставляешь меня, забвение меня в тебе становит-ся опустошительным. Так как я должен любить это. Например, ты будешь забвением для меня, тогда я назову собственное имя забвения, в лю-бом случае один из его синонимов, и я вижу тому доказательство в своем сентябрьском письме (если я точно помню, оно вернулось ко мне 14):

если я стану забывать его содержание, не только 'общий' смысл, но малейшие описания - ужас-но правдивые, я должен это сказать, благодаря чему ты поверишь в это заранее, - и это не в си-лу какой-то 'психологической' слабости того, что они называют памятью. Это гораздо серьез-

[200]

нее - и прекраснее. Это ты. Повернутый к тебе, я, навязчивый 'пассеист', великий фетишист воспоминаний, позволяю исчезнуть самому свя-щенному в моей истории. И даже не я являюсь инициатором этого, это ты, ты теряешь мою па-мять. Если ты хорошо слышишь то, что я тебе го-ворю, ты обрадуешься той грубой ошибке в поч-товом коде - и тому, что с тех пор, как я отказы-ваюсь посылать тебе это письмо, этот архив не интересует в конечном счете никого, ни тебя, ни меня, никого. Уезжай, если ты хочешь, как ты это сделала, но вспомни, что я только что тебе сказал.

Итак, говорил ли я тебе, что работаю? Я делаю заметки для предисловия. Нужно бы, чтобы я привел (практически, эффективно, производи-тельно), но для тебя, нежная любовь моя, моя ог-ромная, доказательство того, что одно письмо всегда может - а значит, должно - не дойти по назначению. Но в этом нет ничего отрицатель-ного, и это хорошо, это условие (трагическое, конечно, уж мы-то кое-что в этом понимаем), чтобы что-то произошло, - и что я люблю тебя, только тебя. Иначе кого бы я любил? Мою семью, может быть, начиная с моего отца. Что же касает-ся этих двух переодетых шутов, самое важное, без сомнения, это то, что они несут, один и дру-гой, имя над головой. Один несет имя другого. Путаница имен, но имя-то у них всего одно ('Фидо'-Фидо). Ты видишь одного, который те-ряет и клянется другим. Ношение имени, ноше-ние головы. И все эти клубы запахов вокруг них. От них прямо-таки разит (кстати да, фармакон может быть духами, Платон не любил парфюме-ров, я думаю - это стоило бы уточнить). Они вы-нуждают нас все сказать, все признать (эта па-рочка чокнутых, этот шашлык из обоих, посмот-

[201]

ри на двойную игру вертелов и восьмерок между ног Сократа, этот дуэт представляет собой одну матрицу, запас типажей и богатство речей). Они держатся начеку и превращают в спутник каж-дую из наших фраз (однажды я умру, и если ты перечитаешь почтовые открытки, которые я по-сылал тебе тысячами, не так ли, еще даже до того как наткнулся на С. и п., ты, может быть, поймешь (если придашь этому должное значение), что все, что я написал, - легендарно, то есть это бо-лее или менее эллиптическая легенда, много-словная и переводимая с картинки. С иконы, ко-торая располагается позади текста и наблюдает за ним или, немного более извращенным спосо-бом, с картинки, которая предшествует или сле-дует за посланием. Я никогда ничего не говорил тебе, я только передавал то, что видел или думал, что видел - то, что на самом деле ты позволяла мне видеть. И прежде всего, это правда, я часами бродил по этим лавочкам, музеям в поисках того, что нужно было тебе показать.

Прости за немного печальное начало этого письма. Всегда вспоми-нается одно и то же, одна и та же рана, она гово-рит вместо меня, как только я разжимаю губы, но свои однако.

Пообещай мне, что однажды будет один мир и одно тело.

12 октября 1977 года. Ты только что позвонила. Я подтверждаю: Руасси, суббота, 7 часов (по французскому времени). Если я сяду на самолет, отправляющийся раньше, я позвоню из Нью-Йорка или по прибытии. Прошло четыре дня без какой-либо весточки от тебя (абсолютное воз-держание, и я слегка подозреваю секретаршу Де-

[202]

партамента, что она слишком заинтересовалась нами, - но нет, она так любезна, но здесь я ни-когда не вижу почтальона, вся переписка прохо-дит через Университет), и вот сразу несколько писем от тебя, весьма пространных. Я ложусь и перечитываю (сначала я сделал это по пути между Хакнесс Холлом и Трамбалом). Ведь имен-но так я представляю последствия переливания крови, на последнем издыхании, когда возвра-щается тепло, оно разливается по всему телу, очень медленно и в то же время очень быстро, и уже невозможно понять, откуда оно распрост-раняется, кажется, что изнутри, но никогда из са-мого места переливания. Ты говоришь со мной и посылаешь мне мою кровь из глубины меня. Несмотря ни на что, я никогда не был настолько счастлив, как в тот момент. Конечно, этим пись-мам уже шесть дней, но ты знала об этом заранее, не так ли, но сейчас я наедине с твоими словами, а ты собираешься обменяться другими Бог знает с кем (я смотрю твое расписание: да, я вижу). Прости мне эту мрачную шутку, от которой я не могу так вдруг отделаться: нельзя ошибиться группой крови (А, В, АВ, О, резус-фактор + или -и т. д.), иначе одним уколом шприца можно при-нести смерть. Или одним из твоих писем, или те-леграммой.

Ты права, я не вынуждаю тебя говорить об этом, в таком случае закончим пока с психо-анализом. Этот финал, мы вдыхаем его, как воз-дух нашей истории. Но в конечном итоге это и не могло продлиться долго. То, что открывает-ся, и по той же телеэсхатологической причине, я хочу сказать, с непрерывным концом этой причины, это, быть может, новая эра, постпси-хоаналитическая и постпочтовая. Но мы еще по-любим друг друга, мы ведь только начали. Снача-

[203]

ла необходимо, чтобы психоанализ и почта до-шли, если это возможно, чтобы они дошли до своего конца.

13 октября 1977 года.

Не обижайся на Эстер. Я не очень в это верю, это, может быть, всего лишь красивое психоаналитическое решение (эле-гантное, экономичное, как говорят, математиче-ское доказательство высокого стиля). Она бы от-крыла мне проход, она бы освободила плодород-ные пути, но в то же время она может остаться самой бесплодной (самой парализующей) из ги-потез. Всегда нужно принимать в расчет беспло-дие.

Да, да, как я тебя одобряю, литература должна ос-таваться 'невыносимой'. Я подразумеваю также:

без малейшей основы.

Я приеду раньше того, лю-бовь моя, что я написал тебе здесь, что я люблю тебя и что ты уже знаешь. Но если вдруг 'со мной что-нибудь случится', так сказал бы мой отец, со-храни нас и поверь в мою последнюю мысль.

Р. S. Чуть не забыл, ты совершенно права: один из парадоксов назначения в том, что, если ты хоте-ла доказать кому-то, что нечто никогда не дохо-дит по назначению, это паршиво. Доказательст-во, однажды достигшее своей цели, станет свиде-тельством того, что не стоило этого доказывать. Вот почему, дорогой друг, я всегда говорю 'пись-мо всегда может не дойти по назначению и т. д.'. Это шанс¹.

¹ Р. S. Наконец шанс, если ты хочешь, и если ты можешь, и если он у тебя есть, шанс (tukhe, фортуна, вот что я хочу сказать, великолепная фортуна, судьба - это мы). Невезение (неудачный адрес) этого шанса в том, чтобы иметь возможность не дойти, это должно нести в себе силу и структуру, отклонение назначения, что это, в любом случае, тоже должно не дойти. Даже доходя (всегда от некого субъекта), письмо уклоняется от при-бытия. Однако оно доходит куда-либо, и всегда по не-скольку раз. Ты больше не можешь взять его. Это и есть структура письма (как почтовая открытка, ина-че говоря, фатальное деление, которое она должна вы-держать), которая хочет этого, я сказал это как-то, пре-доставленный какому-то почтальону, подчиненному тому же закону. Письмо желает этого, даже здесь, и ты тоже этого желаешь.

[204]

Ты знаешь, я никогда не утруждаю себя доводами и ничего себе не доказываю. Они с трудом это выносят, они хотели бы, чтобы в ре-зультате ничего не произошло, и все было стер-то с открытки. Жди меня.

14 октября 1977 года. Я уезжаю через несколь-ко часов, наконец-то я приеду. Поезд до Нью-Йорка (Пол провожает меня на вокзал), а потом опять Кеннеди. В момент сбора чемоданов (по-следние приготовления, сортировка бумаг и т. д.) я не знаю, что делать с моим сентябрь-ским письмом, которое я таскаю с собой уже больше месяца, молчаливое и красноречивое, со всеми этими фрагментами сна, болтливыми эпизодами, представь себе неистощимую смерть - и потом, иногда, один удар и больше ничего. Неспособный принять решение (я ме-чусь без перерыва от одного к другому), я в одну секунду делаю выбор хранить его при себе еще на некоторое время.

[205]

В заметках, которые я набросал здесь, неизменно на своих маленьких кусочках белого картона (на почте в англосаксонских странах я должен их все отправить тебе, это ог-ромная эпопея, эта пресловутая история почт), я нахожу здесь то, что пишу для тебя. В общем речь идет о службе, соответствующей той, что нахо-дится у нас, в Бордо, так вот, до уничтожения она складирует потерянные письма. Они называют их 'мертвыми письмами', а для посылок без оп-ределенных адресатов это может закончиться продажей с молотка (аукцион, таким же было слово для продажи рабов, я видел почти стертую надпись на стене в Вирджинии): 'Dead Letter Office. - Letters or parcels which cannot be delivered, from defect of address or other cause, are sent to the Division of dead letters and dead parcels post. They are carefully examined on both front and back for the name and address of the sender; if these are found, they are returned to the sender. If the sender's address is lacking, they are kept for a period, after which dead letters are destroyed, while dead parcels are sold at auction.'¹ 'период... после которого...': интересно, как они рассчитывают время? Я никогда не пой-му этого. А может, они не считают или у них нет

¹ 'Отдел мертвых писем. - Письма или посылки, кото-рые не могут быть доставлены по назначению из-за не-правильного адреса или по какой-либо другой причине, отправляются в Отдел невостребованных писем и поч-товых посылок. Они тщательно просматриваются с двух сторон в поисках имени или адреса отправителя; и если находится какая-нибудь информация, они воз-вращаются к отправителю. А если адрес отправителя отсутствует, они какое-то время хранятся, после чего эти невостребованные письма уничтожаются, а посыл-ки продаются с аукциона'.

[206]

никакого 'принципа' подсчета, а это сводится к одному и тому же. 'Отдел мертвых писем' - это гениально. Я же говорю 'отдел живых пи-сем', и это сводится почти к тому же. Все играет, остается, выигрывает и проигрывает, с момента моей 'делимости', я хочу сказать, с того момента я назвал это так (разделение письма, которое разрабатывает идеальность значимого, скажем, как Принцип Разрушения). Я спрашиваю себя, и, по правде сказать, они никогда не могли дать мне удовлетворительного ответа по этому во-просу, как они различают письмо и посылку, мертвое письмо и мертвую посылку и почему они не продают с молотка названное таким об-разом мертвое письмо. Такое, как у меня в карма-не, например, если бы вместо того, чтобы вер-нуться ко мне, оно отправилось бы в Бордо или, скорее, если бы ты была американкой, почему бы нет, и т. д.

Чтобы закончить, я прилагаю к своему письму еще один свой фотоматон, безжалост-ный, не так ли? Я посылаю его тебе, чтобы по-просить разорвать его на мелкие кусочки и бро-сить в окно своей машины, движущейся очень быстро, я всегда разбрасываю вещи таким обра-зом. Когда ты это сделаешь, я уже вернусь.

Ноябрь или декабрь 1977 года.

Ты еще спишь в тот момент, когда я уезжаю. То, что я хотел тебе ска-зать еще с моего возвращения, то, что я могу только писать тебе, это то, что, сравнивая, оправ-дывая, принимая все твои 'доводы', я игнорирую то, что есть решающего, определяющего, если угодно, в твоем печальном 'определении', это остается для меня тайной, совершенно непости-

[207]

жимой. Чувство, что некто другая решает за тебя, предназначает тебя этому 'определению', при-чем ты сама не отдаешь себе отчета, какому имен-но. В тебе существует некая другая, которая сзади диктует тебе ужасные вещи, и она не является мо-им союзником, без сомнения, у меня с ней никог-да не было никаких дел, мы (да, мы) не знаем ее. Без нее никакой из твоих прекрасных 'доводов', и я это хорошо понимаю, не продержится и се-кунды. Будет достаточно того, что мы посмотрим друг на друга, что ты повернешься ко мне, и пфф... мы одни будем вместе, и никакая сила в мире не сможет нас разлучить. По правде говоря, то, что во мне остается запаянным, герметичным, то, что вынуждает меня замкнуться в себе, с моей сторо-ны безвозвратно, это не столько возможность твоего 'определения' (я думаю об этом и готов-люсь к этому с первого дня, и я люблю тебя с того момента, как появилась эта мысль), сколько его дата. Да, 'момент', который ты выберешь и кото-рый, казалось бы, не имеет отношения ни к чему значимому (аргумент сентябрьского письма не имеет никакого значения, и я никогда не беру его в расчет). Почему не многие годы тому назад или через несколько лет? Почему в это время? Как ты его рассчитываешь? Иногда у меня возникает впечатление, что эта та, другая, вытягивает по жребию (стреляет в меня по жребию - и это ору-жие) в тебе. И с какой нежностью, с какой дья-вольской заботливостью ты сообщаешь мне 'ре-зультат потери', как ты владеешь дозой. Прости мне это слово, я стираю его и сохраняю все про-клятие для себя.

17 ноября 1977 года. Я еще люблю это свидание, всегда одно и то же, безупречное, девственное,

[208]

как если бы ничего не было. Ты захотела, чтобы было так, моя предназначенная, и от тебя я при-му все. В очередной раз мы почти ничего не ска-зали друг другу (чай, лимонный пирог, и то, и другое, что мы сказали друг другу тогда и столько раз в другое время, величественнее всего, неиссякаемее всего, что когда-либо гово-рилось даже между нами, более великое, чем то, что кто-либо это понимает - о, не я - ), и, не-смотря на все, все прочее, я особенно восхищал-ся тобой: насколько ты отдаешь себе отчет, куда идешь! как ты, казалось, знала, куда тебе нужно было идти, идти выбирать, идти жертвовать, что-бы спасти то, что ты выберешь. Ты любима, лю-бовь моя, но тобой восхищается монстр,

И,однако, - это ты жестока, нежная моя, это ты рубишь топо-ром в своей жизни, искушаешь судьбу. Ты так ве-личественна, от тебя я принимаю все. Я получаю все, даже то, что ты не знаешь, что знаешь все меньше и меньше.

Ноябрь или декабрь 1977 года. Ты совсем близко, ты читаешь в большой комнате, и я пишу тебе, прислонившись спиной к стене, на маленькой кровати (я снова взял записную книжку, которую ты оставила на ночном столике, и, не 'копаясь' в ней, я клянусь, ничего не читая в ней и не рас-шифровывая, я вырвал эту страницу, с датой, ко-торую ты видишь, только для того, чтобы тебе написать и сделать это карандашом, который ты оставила между страниц). Несмотря на 'опреде-ление' (это слово убивает меня, может быть, больше, чем то, что оно означает), ты такая близ-кая со времени возвращения из Иейла. Кстати, это всегда то, что ты говоришь в такие моменты

[209]

за неимением возможности сказать мне что-ни-будь лучшее, знаешь, я совсем рядом. Более того, я верю, что это правда, ты абсолютно искренна. Однако ты сама не очень хорошо представля-ешь, что же ты хочешь сказать. Вне моментов 'определения', когда мы вместе, на время 'ре-миссии' (бесполезно уточнять, ты очень хорошо знаешь, что я хочу этим сказать), тебе нет нужды бросать мне на съедение эту 'близость'. А я опе-чален. Из-за тебя, тобой, запятнан смертью и па-рализован. Парализован: паралич - это не озна-чает, что нельзя двигаться или ходить, но на гре-ческом, если тебя устроит, это означает, что не существует больше связи и что любая связь была прекращена (иначе говоря, конечно, проанали-зирована), и по причине этого, потому что мы освобождены, откреплены от всего, ничто боль-ше не двигается, ничто больше не заодно, ничто больше не опережает. Необходима некая связь, узел, чтобы сделать шаг.

Я больше не знаю, что де-лать с 'мертвым письмом', о котором ты мне еще раз напомнила, как если бы это могло внушить мне надежду на новую 'ремиссию' (нет, не печа-ли, но болезни, которая не отпустит меня живым, я знаю это сейчас без малейшего сомнения, пер-вые признаки ее фатальны, они написаны над нашими головами, они превосходят наши силы, и даже ты, мой Бог, ты ничего не можешь сде-лать, вот почему в глубине души я так пассивен). Нет, я не знаю, что с ним делать. Таким образом, я не хочу давать тебе даже малейшей надежды прочесть его однажды (я тебе говорил и повто-рял почему), не больше, однако, того, что ты возьмешь на себя пообещать взамен, во всяком случае, пообещать мне это однозначно и беспо-воротно. Я не знаю, что с ним делать, это значит

[210]

только то, что я не знаю куда его деть. Я не хочу ни оставлять его дома, ни прятать его где-нибудь, ни хранить его при себе. Не снимать же мне, пра-во, сейф в каком-нибудь банке (кстати, я навел справки, это достаточно сложно и совсем не го-дится для моего плана).

Все чаще и чаще я спраши-ваю себя, отвечаем ли мы один другому, если я отвечаю тебе, если ты никогда не отвечала на то, что я ждал от тебя, от того, чем ты являешься для меня.

Я выхожу, чтобы немного пройтись и тотчас же обратно, конечно же, я не пойду далеко.

Ноябрь или декабрь 1977 года. Я умру, не зная, как это случилось с твоей стороны, в глубине те-бя. Как случилось, что я пришел к тебе живой, ес-ли, как минимум, я это сделал, и то, что ты смогла почувствовать однажды, в сам момент

Ты выбрала большинство, и ты теряешь нас, нас обоих. Един-ственный шанс, это было чудовищно, я сообщал тебе об этом (как благую весть) с первого дня. Это не что иное, как дети, семья и все, что из это-го следует, это другой способ узнать их наконец. И позволить узнать себя через безумие (оно зна-ет меня), оставить ему, как Эли, открытой дверь для визита, время и день которого она определи-ла. Не-семья - это тоже семья, та же сеть, та же судьба продолжения рода. Еще предстоит столь-ко сделать, а у нас всего лишь одна жизнь.

Я жду 'ре-миссии', но я больше не верю в это. Между нами как будто находится убийца, и именно через не-го мы смотрим друг на друга. И в конце концов это зависит от тебя, а не от меня, чтобы это пре-

[211]

кратилось. Но до тех пор, пока мы говорим друг с другом, пусть для того, чтобы терзать друг друга, оскорблять, проклинать, есть шанс на то, что катастрофа еще не произошла, а ты все еще дома. Если только я уже не говорю сам с собой и не играю, как ученая обезьяна на пишущей машинке.

Я воз-вращаюсь очень, очень поздно, заседание будет длиннее, чем другие. Ты можешь не ждать меня. Не забывай слушать музыку и оставленную на проигрывателе пластинку.

9 декабря 1977 года.

Мне нравилось, когда ты плака-ла в те моменты, когда мы оказывались на земле,. и я тоже плакал. На мгновение что бы то ни было перестало существовать, что-либо или кто-либо между нами. Или скорее (прости мне эту ритори-ку, я больше не знаю, я знаю меньше, чем когда-либо о том, как писать, и письмо внушает мне ужас, больше, чем в какой-либо другой момент прошлого), все оставаясь между нами, больше не было ничего между нами. Когда мы не могли бо-лее ждать, после мимолетного взгляда, божест-венного решения (божественного, потому что больше неизвестно, кто говорит 'да' другому, кто вдруг соглашается, больше не из-за чего страдать, и больше никакой отсрочки), мы бро-саемся друг к другу, и даже мысль о наготе нам не приходит в голову. Даже тебя я забываю, и никог-да я не был так счастлив, я даже забываю, что это было с нами не раз, множество раз, даже самый первый раз. И вся эта наша история - уже наше прошлое, которое неотрывно следило за нами, я забываю его вместе с тобой. Твой призрак (дру-гой, нехороший, этакий тип модистки, которая

[212]

диктует тебе все эти напыщенные 'определе-ния') исчез как по волшебству, наконец мы одни, один обращен к другому на земле (очень твердая почва, я никогда так не любил землю, смерть - это постель, и это так прекрасно

Часом позже ('тем же, часом спустя', как ты говорила в аналогич-ных ситуациях, в маленьком переулке Афин. Ты шла со мной под руку, громко смеясь, мы остави-ли ад со всеми его проклятиями всего лишь на два-три часа, за нами часы, и мы уже ищем дру-гой ресторан), час спустя мы много съели (рыба, рыба), и тем не менее я знал, ты едва скрывала это от меня, что мы войдем в фазу другой 'ре-миссии'. Только продолжительность осталась неопределенной, и в первый раз у меня возникла идея прорицательницы. Не для того, чтобы нако-нец узнать дату, обрести уверенность, предвиде-ние, но для того, чтобы знать, что же такое про-рицательница, как она все это анализирует. И кто в самом деле был твоим призраком или этим близнецом, которого у тебя никогда не бы-ло. Это я твой близнец, как ты хочешь, чтобы мы выпутались из этого? И когда ты 'определишься', то, что ты определишь, это уже больше не ты. Я останавливаюсь (ты только что позвонила, я люблю, когда ты таким образом пользуешься 'интервалами').

Декабрь 1977 года (между 9 и 22). Ты дома, сов-сем рядом, и я все еще нуждаюсь в том, чтобы пи-сать тебе. Ты была права, напомнив мне это од-нажды вечером, я тоже в момент самых худших отсутствии говорю тебе 'я здесь', и это кажется тебе смехотворным, даже если ты получаешь это смеясь. Ремиссия - это хорошо ('отсрочка' че-

[213]

го, на более поздний срок, в ожидании чего? но быть отправленным наконец к себе самому или другому). Я здесь, в нескольких метрах от тебя, я ощущаю каждое твое движение. Я никогда не был таким сильным.

Вернулся к нашим друзьям. Фидо и Фидо показался вдруг очень веселым, и так уже целую неделю. Полностью изменившийся (как ты, спасибо, спасибо, что больше не говоришь мне о 'мертвом письме', даже если я знаю, что ты не забыла о нем и все еще хочешь получить его). С. явно двойник п. Его рост в два раза больше, по-смотри, однако он тот же. И тем не менее С. - это часть (инструментальная, метонимия или синекдоха инструмента), перо п. С. меньше, чем п., поскольку сидит, и пользуется этим положе-нием. Все всегда верили, что их было двое, и нельзя быть уверенным, что это мнение оши-бочно. Однако п., - двойник С., ты чувствуешь, что он покрывает его со спины. Посмотри, на-клоненный колосс, как он погружает его между ягодиц другого, пряча его под платьем. Как дви-жением своей руки он бросает вызов всем зако-нам геометрии, оптики, он бросает вызов прав-доподобию, такой же была и его манера выска-зываться и все классическое представление о совокупности, отношение между целым и час-тью, одним и двумя, четой и парой. Снова упо-требляя с пользой ремиссию, я хочу перечитать весь платоновский корпус и прочно устроиться, как в очень утонченном борделе, со своими ис-поведями и ревностью повсюду, со всеми этими тайнами без малейшей вульгарности. Никто ни-когда никого не встретит, наконец я буду один с тобой, мое благородство (я придумываю это слово, как какая-то чертовка), золото моего рож-дения. В корпусе всегда именно Письма возбуж-

[214]

дают меня больше всего после Парменида, самые подозрительные, что касается подлинности. Так как в самом апокрифическом я узнаю моего Пла-тона. Я в VIII письме. Например: 'Бог для муд-рых - это закон, для сумасшедших (aphrosin) - это удовольствие (еdопе)'. В предыдущей фразе он сказал: 'Мера - это покорность Богу (зависи-мость, порабощение, douleia), чрезмерность (ес-ли она обращается, говорит переводчик) людям'. Бог, закон по ту сторону принципа удовольствия. Итак, послушай урок переводчика - создателя текста, некоего Суильхэ, в записке: 'Логика этих двух последних предложений скорее в мысли Платона, чем в формулировке, которую он дал [???]. Если взять материально [???] две фразы, их заставят выражать полностью противоположное тому, что хотел сказать автор, так как, если верно подчинение Богу, так как для одних Бог - это за-кон, а для других - удовольствие, и одни и дру-гие действуют 'в соответствии с мерой', подчи-няясь соответственно своей божественности. Это, естественно, не то, что думает Платон [!]. Та-ким образом, следует предположить некую про-межуточную идею и т. д.!' 'Естественно', это слишком очевидно. Я не выскажусь по этому по-воду. Но посмотри на это, это удовольствие, ко-торое они получают, создавая законы, связь, со-вокупляя свои имена, одно божественнее друго-го, я вижу нас между их ног, мы создаем закон для вечности. По мере того как мы вместе стареем, у нас за плечами остаются века, наслаждение то-бой становится все более возвышенным, все бо-лее далеким, оно - по ту сторону удовольствия. Я никогда тебя так не любил, и никогда я не был так уверен в нашем происхождении, так как я зо-ву тебя, как другую, по ту сторону твоего имени, по ту сторону всех имен.

[215]

Декабрь 1977 года (между 9 и 22).

Хорошо работа-лось. Я оставляю эту записку (деньги на холо-дильнике), прежде чем уехать. Я позвоню тебе оттуда (итак, поразмыслив, становится понятно, не так ли, что имя может лишь созваниваться). Поиграй еще с инициалами на песке или снегу:

С/п - это связь. Иначе, связь - это отношение вторичного/первичного по закону принципа удовольствия, закон и бог связи от Binden, а так-же Desmos. С и п (С. ненавидит п.) - это первич-ная связь, связь первичного процесса (не путать пп с ПУ, Принцип Удовольствия) через пв (про-цесс вторичный), такое вот умопомрачительное умозаключение. Теряется всякая нить, все прихо-дит в упадок, когда начинают вот так играть ини-циалами. Наша излюбленная игра, и ты в ней мас-терица, огромный фейерверк, и серьезные люди возвращаются к себе озабоченными, подозри-тельными, размышляющими в ночи с чувством, что их деньги заменили фальшивой монетой, что их деньги уже тогда были всего лишь карточной колодой. И между нами остается только взрыв смеха, когда мы наконец бежим по совсем тем-ному переулку, и ты становишься еще более су-масшедшей, чем я

Декабрь 1977 года (между 9 и 22).

вот зрелище, кото-рое разыгралось передо мною сегодня: мужчины и женщины, все психоаналитики, лежащие на спине, ты их хорошо видишь, умоляющие пожи-лую парочку ('С/п, будь так любезен'), чтобы она соизволила явиться на сеанс анализа. Ну, конеч-но же, у них, сегодня! А старая священная пароч-

[216]

ка ничего не хочет слышать, она все несется и несет вздор. Прямо на ходу она отсылает встреч-ное приглашение, ну если в ответ, да, в ответ, вы хотите прийти и поговорить немного у нас, ку-шетки уже готовы, мы устроим это как можно проще, в течение всей ночи будут приходить друзья, а мы все время будем говорить, так и не ложась спать.

Декабрь 1977 года (между 9 и 12).

Мы постоянно оза-бочены датами. На мой взгляд, даже слишком, это очень плохой знак (возрасты, правила, суеве-рие годовщин, все эти арифметики судьбы). Но ни о чем не беспокойся, сейчас с нами не мо-жет случиться ничего, кроме хорошего.

Ты начинаешь втягиваться в игру моими маленькими спекуля-циями о Сп. Я размышляю, размышляю, но в то же время сам являюсь объектом размышлений Сп. Вот уже 25 веков, и, как говорит другой ста-рец о смерти своей дочери, 'сеанс продолжает-ся'! Несмотря на своего дядю-фальшивомонет-чика, который проявил немало инициативы в этой области, и мы еще не закончили платить за знание, сам дедушка психоанализа, в свою очередь, подвергся спекуляции Сп. В программе их двойного, бесконечного и взаимного само-анализа - определение священной парочки. Комбинируй, поиграй с такими вариантами: С. производит анализ п. Это его заставляет писать или это ему позволяет писать. С. анализирует п.:

он слушает с отсутствующим видом, и, невиди-мый для другого, он делает заметки (которые, од-нако, не сложатся ни в одну книгу, ни в одно про-изведение или 'синграмму'). В промежутках, по-

[217]

скольку они оба имеют официальный статус, действуют на законном основании, зарегистри-рованы в обществе СПП, они производят сеансы один у другого, трансфер взамен на трансфер. И они все опубликовывают.

С. является частью п., ко-торый всего лишь кусочек С., конечно, немалый кусочек и неплохо устроенный, но все-таки кусо-чек, который другой, учитель, и в грош не ставит. Они являются частью один одного, но не совсем. Это наша судьба, любовь моя, и вовсе не нужно ни на что надеяться. Дети ничего не уладят. В С. и п. невозможно провести границу между подсозна-тельной идентификацией и просто включением, вот что хотел сказать, и я заявляю это, Матье Па-рис в XIII в.: п+С, это не равно всему, это не все, это, быть может, пара, или одно я, или два, но не все. Это приводит к разделению. Вот почему они любят друг друга почти так же, как мы (по правде говоря, они одни перед нами), но они не в состо-янии воспринимать друг друга. Вопрос границ: они больше не в состоянии определить, где один начинает, а другой заканчивает. И они посылают друг другу открытки, которых никогда не полу-чат, как дети (расхищения, плагиат в узком смыс-ле, и с самого первого отправления, аборта - они были против, оба, по правде, и это происходит даже после рождения). Я отважусь на неуместное предположение: у них никогда не будет никакого потомства (ничего, ноль, абсолютное недоразу-мение, заблуждение насчет имен, никакого само-го маленького сократо-платонова наследия, ко-торое бы по-настоящему дошло до нас), несмот-ря на то что у всех у них были потомки на этой земле. Вот что нас подстерегает, и это не так уж плохо. Наш холокост на подходе, даже очень близко, я его чувствую.

[218]

Декабрь 1977 года (между 9 и 22).

Если бы у них был совместный ребенок, я хочу сказать, настоящий маленький грек V века, как бы они его назвали? Я записал то, что ты сказала мне утром, чтобы вос-пользоваться этим в одной из моих ближайших публикаций (ты знаешь, что я всегда думаю об этом предисловии к завещанию (legs)?): это не Сократ, но его демон производит сеанс у молодо-го Платона. А тому в этом случае начинают слы-шаться голоса, как это произошло со мной, когда я слышал твой призрак, диктующий тебе злове-щие 'определения', он не знает или не хочет, чтобы ты любила и особенно чтобы ты была мо-им солнцем, любовью моей жизни. Я говорю 'он', но я убежден, что это 'она', твой призрак.

Декабрь 1977 года (между 9 и 22).

У Сократа свои правила, вот почему.

Декабрь 1977 года (между 9 и 22).

Сейчас эта репро-дукция мне противна. Посмотри на них. Я не хочу знать об этом больше. Страх потерять это озаре-ние гения в разных избитых фразах (вспомни, в чем я тебя однажды упрекнул: в том, что ты прибегнула к избитым фразам против нас, попросту говоря, к закону, детям и т. д,). Пусть себе живут, то есть без нас, эти два малыша, которые учат-ся читать и писать. Мы лучше займемся другим, а они от этого только выиграют.

и п. говорит своей ма-тери (у него есть семья, племянницы, все это я расскажу тебе однажды): 'Ты знаешь, я думаю, что

[219]

у меня есть крипт'. Нет, не грипп, с этим поконче-но, вакцина поступила в продажу, а крипт. Я спра-шиваю себя, что мы сможем с этим поделать. Я смутно чувствую себя виноватым; вообще-то, я не особенно и чувствую себя виноватым, я полагаю, что это абсолютно никогда со мной не случалось, но обвиненным, да, в глубине себя, и это самое худшее, обвиненным, не знаю кем, всегда детьми, ребенком, который похож на меня.

22 декабря 1977 года. Я оставляю эту записку на твоем секретере, чтобы ты поразмыслила над ней в мое отсутствие.

Сейчас мне это кажется подст-роенным, более вероятным, чем когда-либо. По-думать только, что это тоже вызвано оплошнос-тью. С твоей стороны, конечно, ты не хотела больше ничего знать, но я сам, огромная неж-ность руководила мной и заставляла меня боль-ше не предостерегать тебя. Твое желание всегда было моим, и даже каждый из твоих ложных ша-гов был моим. Со времени последней 'ремис-сии' я почувствовал неясную метаморфозу в те-бе, и, как всегда, я провожал ее в свое тело, и тог-да сгустились туманы нового спокойствия над еще худшей тревогой, необратимой на этот раз. Я знал все это заранее, это должно было случить-ся - чтобы случиться. И тогда, я умоляю тебя, не предоставляй мне принимать решение одно-му (это будет в первый раз, ты так держишься за свою независимость). Все, что ты решишь, будет хорошо, я одобрю это и приму к сведению, я зай-мусь этим как собственной жизнью, настолько, насколько это возможно.

В любом случае нужно, чтобы ты уехала, сейчас все формальности соблюде-

[220]

ны, после каникул ты все еще будешь хозяйкой своего решения. И еще, это более чем когда-ли-бо подходящий момент, чтобы сказать об этом, я следую за тобой, я все еще живу в тебе и для тебя. Рождество (это самый благоприятный период) даст тебе еще достаточно времени, чтобы дать вызреть задуманному. Даже если случится худ-шее, я никогда не был бы так счастлив (с траги-ческим письмом, к которому я добавляю это сло-во, весь этот криминальный стиль, открытку с по-сещением богородицей святой Елизаветы). Во время этих каникул я размышляю над маленьки-ми прямоугольными кусочками Титуса. Это, я покажу, все еще происходит между С. и п., наша огромная и невозможная парадигма (в ней за-ключено как бы предвидение всего, мы включе-ны в это, как прочие предметы на столе предска-зательницы. Он знает все, даже все то, что долж-но случиться с нами хорошего или плохого, с самого твоего возвращения. Он знает все и го-ворит себе это. И между тем и другим для 'меня', очевидно, никогда не было другого выбора, дру-гого места, кроме движения туда и обратно без перерыва, без переключателя, между двумя фор-мами смерти. От одной смерти к другой, я как ку-рьер, который приносит весть, хорошую или плохую. Он предупреждает о другой смерти, ви-дя, как близится одна или другая. Слишком про-ницательный и почти незрячий, он пробирается от одной стены к другой, нащупывая место амб-разуры в камнях и цементе укрепления. Туда бы-ло помещено послание. Тогда он отправляется в другой замок-крепость, а там другая амбразура, и, никого не встретив, он кладет туда послание, пришедшее от другого. Он не должен и не может расшифровать его по дороге, это всего лишь почтальон. Он пытается догадаться, но тщет-

[221]

но. Для этого следовало бы остановить свой бег.

Это слишком прозрачная фраза: ты знаешь, что такое для меня дети.

9 января 197 8 года.

Я бы предпочел, чтобы ты не провожала меня в клинику, но без этого было нельзя. Когда ты вновь уехала, накануне, я разо-злился на тебя до смерти. Ты оставила меня при-нимать решение одного. Вдруг я умру в этой клинике, один, и никто не будет предупрежден? Когда я очнулся (санитарка держала меня за ру-ку, все было белым), однако я, не понимаю отче-го, ощутил примирение с тобой. Ты почувство-вала это, я надеюсь, когда вернулась проведать меня. Я не мог ничего сказать. Я не выношу твое-го одиночества, вот и все. Оно вызывает у меня головокружение, оно притягивает меня как ре-бенка.

Я никогда так не желал того, чего не мог же-лать - этого крика между нами.

И надо же, чтобы это случилось именно со мной, такое может слу-читься только со мной.

Не датировано (предположительно между 9 ян-варя и Пасхой 1978 года).

Я очень скоро вернулся (я забыл ключи - и моя чековая книжка все еще в твоей сумке). Продолжение короткого диалога, произошедшего между нами вчера вечером и не приведшего ни к чему: как и для нас, проблема ребенка встала перед ними в одну секунду, в ту самую секунду, когда они смирились со своей го-

[222]

мосексуальностью, и отнюдь не перед этим мо-ментом истины.

Но да, моя бесценная, почти все мои промахи подсчитаны, и вы меня на это не купите.

Без даты (возможно, тот же период).

С детьми не счи-таются (ни контракта, ни обмена, ни подсчета, ничего). И даже если что-нибудь из этого и суще-ствует, оно не подает о себе ни знака, ни символа. Ни тем более денежного перевода (а если оно и существует, то надо бы принести в жертву поч-ту, autodafe), и больше некому будет спрашивать, некому командовать. Прежде всего я говорю о ре-бенке в себе.

И опять эта 'ремиссия', конечно послед-няя, я верю в это. Ты снова отдаляешься, я не пла-чу, я только становлюсь все более хмурым, моя поступь становится все тяжелее, а я - все серьез-нее и нравлюсь себе все меньше и меньше. Ты не просто отправляешь меня, ты отправляешь меня ко мне, как выделяют яд, который без промедле-ния достигает сердца, направляешь мне мое 'от-ражение', которое я вряд ли смогу тебе простить. Я стараюсь держаться беззаботным, походить на того, которого, как тебе казалось, ты любила, ста-раюсь заставить себя смеяться. Мне больше нече-го сказать от моего имени. Я только рисую наш символ, эти переплетенные линии жизни, в это я вкладываю всю неторопливость и всю старатель-ность мира.

В день, когда я больше не смогу тебе пи-сать, я пошлю тебе это на обратной стороне поч-товой открытки, ты узнаешь все, что я хочу тебе сказать, и то, что я совсем рядом. А сейчас побол-таем, мой друг. Вообще, мы подписываемся сим-

[223]

волами в конце каждого нашего послания. Чтобы начинить это послание (знайте же, это по поводу начиненного послания, такое послание пред-ставляет собой строфы, в большинстве своем са-тирические, их поют по случаю праздников Осла, Сумасшедших и т. д. Они подражают, в шутов-ской манере, священным посланиям, тем, кото-рые произносят во время мессы), знайте же, что он, если это действительно он, 'Плато', помещал свой символ в начале письма, чтобы гарантиро-вать его подлинность. Но, как он говорит об этом в письме, подлинность которого полностью не установлена, это Тринадцатое может послужить зацепкой: 'Arkhe soi tes epistoles esto kai ama sumbolon oti par emou estin'. Вот великий мастер го-ловоломок, он пишет тебе: это действительно я, вот моя подпись, ты можешь узнать ее, она под-линная, и для большей достоверности она идет на первом месте, вверху слева, я подчеркиваю, а не внизу справа, пусть начало этого письма бу-дет для тебя одновременно и символом того, что оно действительно от меня. Погоди-ка, это еще более извращенно и явно предназначено Сеарлю и компании, всей их аксиоме от серьезного/к не серьезному. И далее, в этом же письме, Плато уточняет: 'По поводу символа, который отличает от других мои письма, которые я пишу серьезно, spoude, ты помнишь, я думаю [oimai men se memnesthai, если бы он был в этом уверен, он бы не напоминал тебе об этом, и автор подделки не действовал бы по-другому], каким он был. Поду-май, однако, об этом и обрати на это свое внима-ние. Они действительно многочисленны, те, кто просят меня написать им, и очень трудно отка-зать им открыто. Мои серьезные письма начина-ются словом 'Бог', theos, а те, что менее серьез-ны, - словами 'боги', theoi. Он не говорит, дья-

[224]

вол, 'несерьезные', он говорит 'те, что менее се-рьезны', etton. Ты можешь сбиться с ног в поис-ках доказательств, как если бы я тебе говорил, вот, это говорю я, и я говорю тебе, только тебе, каж-дый раз, когда я пишу 'ты', это значит я допод-линно обращаюсь к тебе, словом наполненным и истинным. Когда я говорю 'вы', когда я исполь-зую множественное число, это значит, что я об-ращаюсь к тебе менее серьезно, что мое письмо не по-настоящему тебе адресовано, что оно не предназначено достичь своего назначения, так как ты и есть мое единственное предназначение. Когда я делаю вид, будто бы хочу донять тебя или обратиться к другим будто бы к тебе, это значит, что меня доняли самого. Ты знаешь, до какой сте-пени меня донимают, я не могу не ответить, хотя бы кратко.

В той же эпистоле он много говорит о деньгах, о том, что он отправляет детям, о мирте, который он 'сохранял* и который испортился, о приданом, которое он должен был дать своим племянницам, собирающимся замуж, о том, во что ему обойдется могила для матери, если она умрет: 'не больше десяти мин'*. Ну, это для за-травки. Подробнее просмотри еще раз Письмо III (315,316).

Я прощаюсь с тобой, но не покидаю, иди.

Не датировано (предположительно тот же пе-риод).

но это зависит только от тебя, чтобы это оказа-лась ты.

И потом, эта записка принадлежит тебе, я

* мина - мера сыпучих продуктов в Древней Греции (прим. пер.).

[225]

подписал ее, кому другому смог бы я это сказать, именно это, именно здесь? Пусть бы ты положи-ла конец 'ремиссии', снова вспоминая о 'мерт-вом письме', о 'прошлом' и обо всем прочем, это меня не удивляет. Но оттого, что ты сделала это вчера вечером, именно в тот момент, теперь у меня опускаются руки. Можешь ли ты объяс-нить мне, наконец, более или менее доходчиво, что именно ты подразумеваешь, говоря о 'рабо-те', о времени работы, 'о верхах, о низах' и т. д.? Если бы я понимал, я бы с легкостью отстранил-ся от этого. Но у меня такое впечатление, что твой двойник доконает меня, этот старый демон, маленький материнский призрак, этакая моди-стка 1930-х в крохотной шляпке, ведущая скру-пулезные подсчеты (доступные цены, стандарт-ные цены и марки Рюша). Мне нет до этого дела, я в этом не участвую. Что же касается 'мертвого письма', я забыл сказать тебе (это было время, когда мы были скупы на речи), кому в конечном итоге, не зная где его хранить, я доверил это письмо

и, естественно, мы можем быть уверены в его конфиденциальности. Никаких вопросов, са-мо собой, по поводу его содержания. Надо было дать понять, что это было довольно важно, даже жизненно необходимо, но все-таки я ничего не сказал, даже о назначении, так как я все вложил в чистый конверт. Сначала я подписал по краям, смыкающимся V-образно, ты представляешь, там, где две части склеиваются, как губы, одна над другой, так, чтобы письмо нельзя было вскрыть, не повредив мою подпись на линии, где один край соединяется с другим. Затем я посчи-тал, что этот жест неуважителен, почти оскорби-телен и находится в противоречии с тем довери-ем, которое я собирался засвидетельствовать. Та-

[226]

ким образом, я переложил все в самый обычный из конвертов, который я вручил ему в девствен-ном виде, из рук в руки. Я был весьма тронут и ис-пытал чувство более глубокое, чем благодар-ность, при виде его столь внимательной сдер-жанности. Быть может, чересчур торжественной, но, в конце концов, почему бы и нет? То, что я от-дал ему на сохранение, может его оправдать. Нам надо бы увидеться.

20 апреля 1978 года.

Еще из аэропорта я поинтере-совался, есть ли какой-нибудь отель рядом с Университетом, чтобы далеко не ходить. Я доб-рался туда на такси без особых трудностей, но в отеле, по глупости, попросил комнату на первом этаже, как будто я не знал о существова-нии лифтов и ту экономию времени, которую можно из этого извлечь. А в результате - нево-образимый шум и бессонная ночь. Гипс и две трости театрализовали мое появление перед студентами, которые меня никогда не видели, и я должен признать, что все больше и больше извлекаю выгоду из моего временного недуга. Я пользуюсь этим повсюду (для тебя это, естест-венно, не новость). И все же это чудо, что это па-дение произошло именно в тот день, ты сказала мне это сама: новая эра 'ремиссии', накануне отъезда на каникулы, скейт-борд сына, злопо-лучное кривляние на глазах у тестя, все эти текс-ты и мечты о ходьбе, шаге, лодыжках, туфельках, которые уже так долго танцуют вокруг меня, но в более дословном виде, если так можно вы-разиться, уже в течение двух или трех лет. Да, мы знаем все, что может быть чреватым в этой теме, все слова, что жмутся в толпу (мне часто прихо-

[227]

дит на ум слово scapegoat)*, но все-таки в этом должно присутствовать нечто более идиомати-ческое, то, что остается для меня тайной: скажи хоть ты мне правду.

Знала ли ты, что самый большой музей почт находится здесь, в Женеве? Как толь-ко я смогу ходить, я вернусь туда (я продолжаю свои изыскания более или менее регулярно). В 'современный' период становления почты (в своем языке я подразумеваю под этим то, что следует за эпохой 'императорской' территории и политико-военного завоевания, - персидская или романская империи, Кир или Цезарь, - за-тем эпоха, которую я хотел бы назвать 'универси-тетской', потому что в XIII веке во Франции в те-чение длительного периода ремонополизации и огосударствления разбросанной цепи Париж-ский Университет получил привилегию, я расска-жу тебе, в вопросах доставки корреспонденции. Людовик XI кладет этому конец и понемногу воз-рождает централизацию романского типа со сво-ей собственной цензурой и своим 'черным каби-нетом' - и вот этот процесс, фатальный для уни-верситетских привилегий, заканчивается у нас монополистическим режимом в 1681 г., вроде бы), да, в 'современный' период, страна Реформ сыграла достаточно важную роль, как мне кажет-ся, в почтовой реорганизации - и я считаю это событие значительной вехой. Всемирный поч-товый союз был учрежден в Берне (1874-78), в наши дни этот институт является подразделе-нием ООН. Нет, у меня нет какой-то грандиоз-ной гипотезы по поводу совместного развития капитализма, протестантизма и почтового раци-

* scapegoat (англ.) - козел отпущения, созвучно слову скейт-борд (прим. пер).

[228]

онализма, но все-таки в конце концов эти явле-ния несомненно взаимосвязаны. Почта - это банковское учреждение. Не забывай, что во время великой реформы 'современной' эпохи другая великая страна Реформы сыграла выдающуюся роль: в 1837 г. Роланд Хилл публикует свою книгу Post-office Reform: its Importance and Practicability (Почтовая Реформа: ее Важность и Практическое значение [вар. пер.]). Это воспитатель, это рефор-матор налоговой системы. Что он предлагал? Ко-нечно же, марку, любовь моя, что бы мы без нее делали? Клеящаяся марка, т. е. унификация опла-ты, общий эквивалент таксы и в особенности предоплата письма, т. е. оплата авансом (единая форма и система предоплаты, которая была при-нята в 1840 году, после большого народного вол-нения, знаменитой битвы рр, 'popular agitation for the "penny post"'). При условии, что дальней-шие исследования это подтвердят, я думаю, что почтовая открытка пришла к нам оттуда еще сов-сем недавно (из Австралии, 1869, из Англии, 1870, но частная picture postcard (почтовая открытка) была разрешена только в 1894). А сейчас я 'беру в руки' свою гипсовую ногу, свои трости (вечная проблема, куда деть эти протезы, особенно когда стоишь за кафедрой), я оставляю тебя, но читай вдумчиво, медленно, обходя четыре угла вокруг 4 раза по 4 прямоугольника, может, это и не со-ставит ни одной фразы, но это моя жизнь, и я по-свящаю ее тебе.

4 мая 1978 года.

Я совсем забыл тебе сказать, что этот знаменитый музей называется Дворцом Почт. Как только я перестану хромать ('но, как значится в писании, хромать не грех', это по-

[229]

следнее слово в По ту сторону'..., падение или от-правка), мой первый визит в Женеве будет во Дворец Почт*.

Прежде чем сесть в самолет, я позвонил ему и предпочел сказать тебе об этом. И ни ма-лейшего вопроса о письме, сданном на хране-ние. Мы больше никогда не упоминаем об этом, я только чувствую, что все, что мы говорим, оста-ется как бы намагниченным этим молчаливым посланием, хранение которого я ему поручил. Со своей стороны я хорошо чувствую, что волей-неволей работа по восстановлению и присвое-нию уже продвигается. И это неизбежно. Но что с этим делать? Я не смог хранить письмо при се-бе. Будь спокойна, я не делаю ничего, что бы бла-гоприятствовало его 'приближению', если так можно выразиться, к содержанию мертвого письма. Это правда, может быть, я напрасно ска-зал ему правду, я почти забыл как главное, так и детали и содержание этого маленького письма. Ответ: 'забыл' - конечно, нет, запрятал, 'вытес-нил'. Нет, нет, только не забыл, ты все правильно поняла. И я пустился в бесконечные разглаголь-ствования об этом забвении, которое превосхо-дит состав понятия 'вытеснения', не говоря, что это была ты, но по поводу этого секрета у меня было не так уж много иллюзий. В любом случае, то, что я сказал ему о своем 'забвении', какой-то своей частью доставляло ему удовольствие, а ка-кой-то - беспокоило, как кого-то, кого бы уже касалось то, о чем я говорил там. Но непременно с той удивительной ненавязчивостью, проявле-нием внимания, которое все же проглядывает, даже когда он избегает затрагивать эту тему. Это так редко. Мы должны напомнить себе, но на

* В оригинале - Palais des Postes, РР, (франи,. - прим. пер).

[230]

этот раз я откажусь от малейшего намека, касаю-щегося нас или затрагивающего сентябрьское письмо. In any case, не беспокойся ни о чем.

Я в том же отеле 'Де ла Плэн', но на этот раз на последнем этаже. Гипс несколько стесняет меня. Я украшаю себя этими тросточками, этой хромотой и осо-бенно скейт-бордом (ты можешь представить се-бе это маленькое дополнение к общему соблазни-тельному виду), но мне это надоело, особенно эти путешествия и лекции (я снова взялся за 'Жизнь, смерть' и 'Вещь', все путем). С этим падением я сам стал частью чего-то, но чего, кого? (Стать частью, сразу же в голову приходит мысль о браке, рождении, трауре.) Частью кого я являюсь, частью (нет, не парой, именно частью, вот в чем пробле-ма). Ну да ладно, пора ложиться спать.

18 мая 1978 года.

Уже моя третья поездка в Женеву. Это длительное путешествие меня изнурило и однако... Все было бы гораздо легче, ты так счи-таешь, и я думаю также, если бы ты могла соста-вить мне компанию. Но ты не покидаешь меня ни на мгновение, я прогуливаюсь с тобой повсю-ду (ну, скажем, насколько мне позволяет моя единственная нога), я беседую с тобой все время, рассказываю тебе что-то, описываю это до бес-конечности. Надо бы рассказать тебе об отеле, о коллегах, о студентах, которые приходят сюда (иногда, чтобы жить, и мы обмениваемся визита-ми после обеда, чтобы просто 'поточить лясы', как ты говоришь, - это выражение приводит ме-ня в ужас, а в конечном итоге и сам процесс, но не волнуйся ни о чем), обо всех моих друзьях из Багдада, об их потрясающем госте.

[231]

Пока я еще не совсем свихнулся от лекций и рабочих собра-ний, я нахожу время поработать в отеле. Я пере-читываю По ту сторону-, одной рукой (все здесь удивительно герметично, это значит по-почтовому, и растянуто - подземно-железнодорожно, но также и хромает, подволакивая ла-пу: он не сообщает нам НИЧЕГО, не делает ни одного шага вперед, не сделав два шага назад. Ты скажешь, что Гермес не хромал, у него были крылья на ногах, да, да, но это ничему не проти-воречит, хромота не мешает этому старцу ни бегать, ни летать. Ничто не двигается, но все ле-тит очень быстро, абсолютно быстро в этом па-раличе. Уж я-то знаю. Я был очень потрясен се-годня утром тем, что он говорит, даже скорее тем, чего он не говорит о неврозах 'судьбы' (Schicksal, всегда предназначение, посылка, schicken и так далее) в главе III. В истории Gerusalemme liberata Tacca он абсолютно не ин-тересуется смешением полов как таковым. Эта черта истории кажется ему совершенно вто-ричной. Мы ошиблись полом, ты Танкред, и ты приняла меня за мужчину. Наверное, это из-за брони. В лесу (догадайся в каком, я предостав-ляю тебе указать название) ты разрезала меня на две части, кровь брызнула из дерева, и с тех пор ты слышишь только мой голос, Клоринда жалуется на то зло, которое ее возлюбленный, еще раз... Знаешь ли ты, что я действительно плачу, даже здесь, - взгляни. Эта инверсия мест всегда тебя возмущает, ты сама ошибаешься, по-думай немного, да, да, это так... Я не страдаю от невроза судьбы, но от Невроза Назначения. А ты, бесконечная моя, - от психоза 'определе-ния'. Я уезжаю, приходится уезжать, я люблю тебя, останься мной.

[232]

Одним майский днем 1978 года. Я пишу тебе из школы, где я проработаю до самого вечера. Я сразу же положил в карман, даже не читая, запис-ку, которую ты оставила в машине. Я хорошо знаю, что ты 'хотела бы написать книгу о чем-то единственном, абсолютно однозначном. Это са-мо безумие, ты так не думаешь? Я даже спраши-ваю себя, что бы это могло означать'. Я тоже, но ты сумасшедшая, и я до безумия люблю то, что побуждает тебя писать это и ничто другое. Еще правда то, что ты 'также забываема, как закон гравитации'. Всего лишь это - но это правда. Вот почему я тебя благословляю и причиняю боль тебе постоянно, даже не задумываясь об этом, и что 'ты меня'

- no my love that's my wake. В другой раз говоря обо всех этих рр (частная picture postcardи penny post), сначала я был пора-жен вот чем: предоплата устанавливает общий эквивалент, который регулирует налог на размер и вес основы, но не на число, содержание или ка-чество 'заметок' и еще меньше на то, что они на-зывают смыслом. Это несправедливо и глупо, это даже варварство, но имеет далеко идущие послед-ствия. Пусть ты напишешь слово или сто слов в одном письме, одно слово из ста букв или сто слов из семи букв, все в одну цену, это непости-жимо, но этот принцип способен все расставить по своим местам. Оставим это. Когда я писал penny post, где-то в своей памяти я почувствовал, что Жан, почтальон (Шон, Джон, the postman) был совсем недалеко, ни его брат-близнец Шем the penman (писатель). Еще один братский союз в рр, который не ведает мира, the penman and the postman. Писатель, Шем, наследник Н. С. Е., Неге Comes Everybody, то, что я перевожу в своем язы-ке как 'Сюда идет тот, кто полюбит меня в глав-

[233]

ном'. Итак, я искал penny post в течение двух ча-сов, и вот один из них, по крайней мере один, ко-торого однажды ты могла бы вновь присоеди-нить к могущественному 'he war' (YHWH, объяв-ляя войну, издавая декрет о разрушении дорог, башен, говоря тем, кто хотел создать себе имя, так называемым шемитам, и навязывая их частный язык в качестве всеобщего, говоря им 'Вавель' ме-ня зовут, и я навязываю свое имя отца, которое вы смутно понимаете как 'Смешение', однако я умо-ляю вас, попробуйте перевести, но я надеюсь, что вы все-таки не сможете), проходя через 'bis penisolate war' и 'sosie sestherso с первой страницы. Итак, вот, на странице 307 Finnegans Wake: 'Visit to Guinness' Brewery, Clubs, Advantages of the Penny Post, When is a Pun not a Pun?' ('Посещение Пиво-варенного завода в Гинессе, Клубы, Преимущества Пенни Почты, Когда же Каламбур не является Ка-ламбуром?' [вар. пер]). 3. Прямо перед тобой, на полях, курсивом, имена, ты знаешь. Здесь: 'Ной. Плато. Гораций. Исаак. Тересиас'. С предыдущей страницы я извлекаю только это, на будущее: 'А Place for Everything and Everything in its Place, Is the Pen mightier than the Sword?' ('Место для Всего и Все на Месте, Разве Перо могущественнее Ме-ча?' [вар. пер.]), что тянет за собой следующую нить, например (стр. 211); 'a sunless map of the month, including the sword and stamps, for Shemus O'Shaun Post...' ('лишенный солнца план месяца, включая меч и марки, для Шимас О'Шон Почта...' [вар. пер.]).

Перечитай продолжение где-то в районе 'Она-находит-все' и 'Где-он?; что бы вы ни по-желали...' и так далее. Посмотри на них, Меч/Пе-ро.

Я только что позвонил тебе, это было невозмож-но, ты прекрасно поняла, нужно быть обнажен-

[234]

ным по телефону. Но в то же время достаточно, чтобы ты разделась и я увидел себя обнаженным. Наша история - это также двойное потомство, чреда Сози/сози, Атрей/Тиест, Шем/Шон, С/п, п/п (penman/postman), и я все больше проника-юсь метемпсихозом к тебе, я с другими, как ты со мной (к лучшему, но также, и я хорошо это вижу, к худшему, я наношу им те же удары). Я никогда никого не имитировал с такой непреодолимой силой. Я стараюсь встряхнуться, так как, если я бесконечно люблю тебя, я люблю не все в тебе, я имею в виду этих квартиранток в тебе, с их ма-ленькими шляпками

единственно, каждый раз, когда я люблю, по ту сторону всего, что существует, ты одно - а значит, другое.

Одним майским днем 1978 года.

Конечно, ты даешь понять, что начиная с этой даты, этих двух дат, этих трех дат (считай хорошенько) ничего боль-ше не происходит. Но достаточно отдалиться не-много, чтобы тотчас

Как только прозвучало 'приди', в ответ мы пошли один на другого с последними силами. Вся жестокость мира.

Избиение младенцев

Сам Бог стоял перед выбором между двумя печами крематория: с чего начать? Когда? Катастрофа по-прежнему неизбежна

Я уезжаю от себя самого, я съезжаю, как еще тебе написать, я всего лишь расстроенный инструмент, инструмент раздво-енный. Я пишу, согнувшись пополам, как двой-ной инструмент, коварный и вероломный. Я ца-

[235]

рапаю и стираю все другой рукой. В таком случае ты не должна меня читать. Чтобы услышать пес-ню, нужно понять мое страдание, любить его, оп-равдывать его. Оно невинно и бесконечно.

Никто не посылает друг другу ребенка, к тому же его не хранят. Теряют желание, чтобы сохранить его. Не доверяют ребенка охране, может быть, ему доверяют охрану, что для меня сведется к тому, что я выучу тебя наизусть

Я действительно думаю, что воспеваю кого-то, кого-то, кто мертв и кого я не знал. Я не пою для мертвых (это истина по Женэ), я воспеваю одну смерть, для мертвого или уже мертвой. К тому же род и число остаются для меня неприменимыми, и я могу играть со мно-жественным числом. И множить примеры или рабочие гипотезы, гипотезы печали.

Таким образом, я потратил свою жизнь на писанину, чтобы дать шанс этой песне, если не позволить ей смолк-нуть самой по себе. Видишь ли, тот, кто пишет, всегда обязан задаваться вопросом, о чем же его просили писать, в таком случае он пишет под диктовку некого адресата, это так тривиально. Но 'некий адресат', я всегда оставляю неопреде-ленными род и число, он всегда должен быть объектом выбора объекта, он должен уметь и вы-бирать, и привлекать. 'Некий адресат', таким об-разом, заканчивает свою работу, по мере того как подход, приближение, присвоение, 'бессоз-нательная идентификация' прогрессируют, не имея возможности попросить ничего, что бы уже не было подсказано мной. Все от этого иска-жается, остается только зеркальное изображе-ние, но не образ, они больше не видят один од-ного, не предназначают друг другу больше ниче-

[236]

го. Ты считаешь, это истощение овладевает на-ми? Мы, должно быть, слишком любили друг дру-га. Но именно тебя я еще люблю, живую. По ту сторону всего, по ту сторону твоего имени, твое имя по ту сторону твоего имени.

Р. S. Чтобы не забыть:

маленький ключ от ящика сейчас спрятан в дру-гой книге (я предоставляю тебе возможность угадать страницу).

1 июня 1978 года.

Я приватное лицо, более чем кто-либо отныне. И я слышу тебя: частный детектив (нет, я отказался от литературы, все это дело поч-ты и полиции, в конечном итоге полицейского поста); итак, 'лишенный' всего и всех, приват-ное лицо этих дам? Нет, я говорил о желании уст-роиться или занять место в некой абсолютной приватизации (но там не должно быть места ус-тойчивой позиции). Тайна без меры, она не ис-ключает опубликования, она лишь оценивает его по своей мерке. Для кого тогда принимает раз-мер и откладывается этот масштаб, для скольких тысяч читателей перестает существовать круг се-мьи и частная корреспонденция?

Вернемся к тому, что ты сказала мне в аэропорту о страдании на-шем (каком страдании?), я ни одной минуты не верю в невроз предназначения, как я говорил од-нажды. Когда они смогут сказать мне то, что они подразумевают под словами 'рок', 'судьба' и особенно 'предназначение', мы еще побеседу-ем обо всем этом (чтобы ничего не говорить о 'неврозе'). Ты понимаешь, я подозреваю их в том, что они ни о чем не думают, только о три-виальном, о том догматическом и сонном, что

[237]

таится под оболочкой этих слов. И потом истори-ческая телеология, к которой все это прямо ведет, это письмо, которое всегда приходит по назначе-нию. Как бы они ни отрицали этого, 'смысл исто-рии' не за горами, несколько почтовых станций или застоев в бессознательном, несколько допол-нительных топических осложнений, и на тебе, прибыли, мы никогда и не уезжали, собственно, от этого спекулятивного идеализма. Как только это доходит до назначения, у истории, возмож-но, и есть какой-то смысл, причем кругообраз-ный, если тебе так угодно, в ее 'собственном' маршруте.

всегда предпочитать ребенка. Ребенок в себе.

Разрозненные миры.

и никогда не отдыхать ни на чем, ни на ком, даже на себе, абсолютная бес-сонница. Повсюду спутники, те, о которых мы думаем, когда пишем, те, о которых мы не думаем и которые диктуют главное, те, которые наблю-дают, запрещают, изымают, в общем все, что ты захочешь, даже когда мы пишем, а на самом деле нет, как прикажешь спутывать и распутывать эти следы? Смешивая роды? повышая тон? Переходя быстро от одного тона к другому (так как тон - это последний признак, идентичность какого-либо адресата, который, за неимением чего-либо другого, все еще диктует дикцию. И это путается, срывается, делать нечего - единства тона не су-ществует).

Но кто все-таки тебя преследует?

Говорит он. Вот две моих гипотезы. 1. Мы являемся самим Гермафродитом. (Меня только что позвали к те-лефону, подражая студентке, - это хитро. Тем хуже для тебя, я как раз писал тебе.) Именно Гер-

[238]

мафродитом, а не гермафродитами, несмотря на наши бисексуальности, разбушевавшиеся сейчас в абсолютном тет-а-тет. Гермафродит собствен-ной персоной и с конкретным именем. Гермес + Афродита (почта, шифр, воровство, хитрость, пу-тешествие и отправление, коммерция + любовь, все любови). Я перестал интересоваться своей ис-торией Тот-Гермес и так далее. Что меня в данный момент зачаровывает у сына Гермеса и Афродиты, так это повторение и дублирование истории: однажды соединившись в Салмасисе, он снова об-разует с ней тело с двойной природой. Затем он добивается того, что каждый, кто искупается в озе-ре Салмасис (нимфой которого она была), поте-ряет в нем свою мужскую силу. Что касается Гер-меса, сегодня он соблазнил меня больше по при-чине всей той сети ленточек, которой окутана его история (его легендарная ловкость разделять 'узы' и делать из них лиры, музыкальные струны, например, из самих внутренностей животных, принесенных в жертву, он умел тянуть, ослаблять, связывать, развязывать, анализировать, парализо-вывать, сжимать, натягивать - более или менее жестко. И вот сейчас Салмасис, моя вторая гипо-теза сегодняшнего утра в отеле 'Де ла Плэн': если Плато затаил смертельную обиду на Сократа (это точно, это моя посылка, он мог желать ему только смерти, даже если любил его), так как тот должен был однажды днем, вечером или утром, например после какой-нибудь дискуссии, последовавшей за пиром, нанести ему непростительное оскорбле-ние. Я не знаю, пощечину ли или одним из этих несмываемых слов, насмешкой, которая бы дейст-вительно задевала, действительно, там, где не нуж-но. Моя гипотеза исходит, без сомнения, вопреки здравому смыслу, даже вопреки хронологии, но она объяснит то, что у нас происходит со вре-

[239]

мени этой парочки со здравым смыслом. Их связь обрела в этот момент форму (она всегда начина-ется с раны, а молодой Плато на тот момент был девственен, никто не посягал, и он никому не поз-волял), но очень неудачно, а именно - она распа-лась, едва наметившись (некое подобие выкиды-ша, обреченного повторяться до скончания века). Итак, как бы то ни было, Платон, несмотря на свою любовь к Сократу, даже с этой любовью, по-прежнему не прекращает мстить, все время защи-щаясь (достаточно искренно). Сначала он ото-мстил за возраст Сократа (он был там до него, это вопрос поколений, он много пожил, он был дале-ко не девственен и так далее). И потом он настаи-вал на извинениях. Письменных, посмотри-ка на него. Другой же играет в послушание, опускает го-лову, но он-то знает, что бумаге не доверяют ни-чего: ни извинений, ни обещаний, ни клятв. Он извиняется одной рукой, а другой царапает. И тог-да Плато играет по-крупному: он разворачивает весь corpus platonicum и проставляет на нем на-вечно подпись Сократа: это он написал или вдох-новил все мое творчество, причем 'во времена своей цветущей молодости'! Естественно, он не верит ни одному слову из этого, ни одному слову этого присвоенного творчества. И поскольку Со-крата уже не было и, таким образом, он никогда не высказывал своего мнения, ты видишь, над чем мы работаем уже двадцать пять веков! Когда чита-ют все то, что еще сегодня написано, причем так серьезно, с такой озабоченностью (spudaios!) те-мой этого великого телефонного фарса... Ком-прометируя Сократа, Платон вознамерился убить его, вытеснить, нейтрализовать долг, делая вид, что он с трудом берет его на себя. В По ту сторо-ну... если быть точным, то по поводу речи Аристо-фана, Фрейд снова берется за это, он забывает Со-

[240]

крата, стирает сцену и обременяет долгами вплоть до Платона (это-то-что-я-показываю-в-своей-будущей-книге). У Ницше, против которого Фрейд делает тот же выпад или почти тот же, по-дозрение возникло у него из-за истории доста-точно таинственной. Но он не всегда был так вульгарен, так умудрен опытом, чтобы оценить всю вульгарность сцены (ты еще обвиняешь меня в том, что я недостаточно ужал истину, и ты права, но я действительно хотел показать тебе эту сцену, сделать себя немного интереснее, задержать твое внимание на этих двоих, так как они преуспели в этой монументальной перепалке достичь пол-ноты, охватить всех и вся и сделать так, что любой и каждый, я уже и не знаю, кому я недавно выска-зывался на этот счет, выказал готовность платить цену fort*, чтобы сейчас, сию минуту, подвергнуть их анализу).

Я зову тебя, я бы приехал и, без сомнения, в другой раз уехал бы до своего письма (ящики здесь красные и встречаются нечасто, но выемки производятся регулярно).

15 июня 1978 года.

и если бы мне пришлось жить так (как я живу), я бы не жил, я бы не смог так жить. Совсем, ни единого мгновения. Должно быть, есть в этом еще что-то.

Я звонил еще из аэропорта другому врачу (на этот раз ревматологу, а по сча-стливой случайности, и аналитику, более или ме-нее с образованием, который что-то читает во мне, как говорит мне Л., который отправляет ме-ня к нему, горячо рекомендуя меня, он предпо-

* Высокую цену (прим. пер).

[241]

читает, чтобы я сначала повидался с ним, прежде чем идти к кинезитерапевту. Я уже говорил тебе об этом. Действительно, врач из клиники должен бы мне прописать, все мне это говорят, сеансы по реабилитации сразу же после снятия гипса, в частности чтобы избежать опухоли лодыжки. Сейчас мне эта история кажется бесконечной. Ты веришь, что когда-нибудь я все же смогу хо-дить, а может быть, даже бегать?

В отеле 'Де ла Плэн' не было мест, я пишу тебе из другой гостиницы, которую мне порекомендовали друзья, немного дальше от Университета.

Ты мой единственный двой-ник, я предполагаю, я размышляю, я настойчиво прошу.

короче, все то, что сегодня мною движет, весь постулат моего практического разума, все мое сердце, и я постоянно думаю о тебе, сейчас ты - имя, название всего, что я не понимаю. Ты все, чего я никогда не смогу узнать, другая сторона меня, вечно неприемлемая, не немыслимая, от-нюдь, но непознаваемая - и настолько распола-гающая к любви. Что касается твоего вопроса, любовь моя, я могу только настойчиво просить (для кого другого, с кем я мог бы мечтать об этом?) бессмертия души, свободы, союза добро-детели и счастья и того, что однажды ты полю-бишь меня.

Я собираюсь отправить это письмо, а по-том сесть в трамвай, который идет к Университе-ту (площадь Плэнпале).

(Надеюсь, что у тебя не бы-ло проблем с ключом, уезжая, я оставил его, ты знаешь где, но немного сдвинув в сторону)

EGEK HUM

XSR STR

[242]

20 июня 1978 года.

Я не был в Цюрихе с весны 1972.

Ты повсюду сопровождаешь меня. Хиллис, который ждал меня в аэропорту (чета де Манн приезжает только сегодня после полудня), проводил меня на кладбище, к могиле, о нет, я должен был ска-зать, к памятнику Джойса. Я не знал, что он здесь. Над могилой, в музее самых дорогих ужасов, Джойс в натуральную величину, иначе говоря, колоссальный, сидящий на месте, со своей трос-тью и, кажется, сигаретой в одной руке и книгой в другой. Он всех нас прочел - и ограбил, этот самый. Я представил, как смотрят на него в обра-зе памятника его, по-видимому, ревностные по-читатели. Мы продолжили прогулку по кладби-щу, не переставая беседовать о По и Иейле, обо всем таком. На повороте аллеи - могила изобре-тателя чего-то наподобие телетайпа: Эгон Цоллер, Erflnder des Telephonographen. Эта надпись сделана на камне между двух глобусов, на одном из которых Альфа и Омега, другой - с меридиа-нами и неким подобием телефонного аппарата, извергающим полоски бумаги. После шумного взрыва смеха мы еще долго стояли перед этим фаллосом современности. Мне нравится, что его зовут Цоллер и что его имя представляет собой знак, указывающий на дорожную пошлину, та-можню, долг, таксу. Да, мы еще искали могилу Шонди, но так и не нашли ее. Она там, дело в том, что когда она показалась из воды, ее перенесли в Берлин.

Если ты так считаешь, думаешь, что это уже случилось, потому что кто-то пишет мерт-вым, тогда - привет, живая, ты еще раз ничего не поняла, привет и будь здорова, так мы каждый раз говорим, с этим безнадежным состраданием,

[243]

мы знаем, что в какой-то момент мы отправимся умирать один за другого, каждый со своей сторо-ны, привет!

Я продолжаю беседовать с этими двоими как с odd couple (odd - это пароль для всех от-крыток, он одинаково хорошо подходит для п/С, для По, для Дюпэна и рассказчика, он подходит для стольких других и нравится мне тем, что пе-реворачивает ddo, потому что он входит в ком-позицию таких необходимых в этом месте иди-ом, to be at odds with each other, to play at odds, what are the odds и т. д. Я продолжаю уделять им много внимания, но они притаились на картин-ке, молчаливые как рыбы, как все odd couples, но какая гимнастика под платьями, и это чувству-ется и в движении пальца и во взгляде,

logroperatergo, это ниспровержение, о котором я тебе говорил. И do ut des, то, что я перевел в своем языке - дар как удачный бросок при игре в кости

Это еще заши-фровано, ничего не проклинающий более, чем тайну, я приспосабливаюсь, чтобы культивиро-вать ее, как сумасшедший, чтобы лучше сберечь то, что под ней скрывается. Ты знаешь это лучше чем кто-либо, однажды ты сказала мне, что у ме-ня был секрет, эта наивысшая сноровка в испол-нении ловких трюков, но это плохо кончится.

эта те-ма, я нахожу тебя немного несправедливой и же-стокой, короче говоря, предвзятой. Надо, чтобы все уладилось само собой (но в любом случае все уладится), нужно и сцене позволить разыграться самой; это, конечно же, старо, но это только на-чало, вот на что я пытаюсь решиться. И потом, это единственное доказательство любви, если она есть.

[244]

Когда Сократ, например (произнеси по-ан-глийски, как в Оксфорде, Socratise или Ulysses: у Сократа семь писем, и, наконец, имя Сократа состоит из семи букв, а имя Socrates (которое мы видим на почтовой открытке), которое такое же, он - кто? это имя состоит из 8 букв или из 7, как Ulysses, который вновь здесь появляется), когда же Socratise или Socratesse отправляет послание, он не адресует что-либо кому-либо, и не только, он 'заполучает' что-то или сначала кого-то (все-гда делимое, не так ли). Но возвратная частица s' в глаголе s'envoyer (отправлять себе)* (Socrates's) не существовала там до сегодняшнего момента, чтобы ее получить, ни до, ни в течение, ни после .'эмиссии или получения, если бы что-либо по-добное представилось когда-нибудь; и продол-жение этому по-прежнему следует

откуда этот беско-нечно заумный текст, сохраняющий все удары (и будущее), который беспрерывно разрывается между несколькими рисунками, Любовями, с простосердечностью души, которая не исклю-чает огромных ресурсов недобросовестности. Сама возможность мышления, вот - и, вопрос вкуса, я всегда предпочту

кстати, по поводу этого гла-гола 'посылать друг другу' (кого или что), это выражение я считаю самым 'справедливым' в благодарственном письме, которое я ей отпра-вил исходя из великой истины, которую она про-возгласила. Исправляя или, как я всегда говорю, восстанавливая то, что принадлежит одним и другим, она не останавливается (и это хорошо) на вопросе, который, таким образом, остается открытым, остается узнать то, что (кто и что) она

* Существует в значении заполучать (прим. пер).

[245]

(или он в ней, или она в нем, или она в ней, или он в нем, я ничего не упустил?) посылала се-бе; что касается меня, почтальон доходчиво [?] отметил эту фатальность 'неисправимого кос-венного направления', 'чтобы сделать со сторо-ны еще один прыжок'. Что то, что 'она' посыла-ет себе таким образом, и кто, если это возвраща-ется или не возвращается, поди узнай. К тому же кому какое дело. Посмотри на С. и п.: они произ-водят такое впечатление, будто бы никогда не смотрели ни друг на друга, ни на кого-либо дру-гого. И что главное - они не могут видеть друг друга.

То, чем я больше всего восхищался, чем я боль-ше всего наслаждался в ее искусном маневре, это не то, что она так удачно оставляла в стороне (главный вопрос, 'an extremely complex one with we cannot hope to deal adequately here' ('это не-что крайне сложное, то, с чем мы здесь не мо-жем надеяться обращаться адекватно' [вар. пер.]), мудрая предосторожность, за которой следует замечание, не оставляющее место дву-смысленности, нужно бы об этом подумать: 'Is it not equally possible to regard what Lacan calls 'full speech' as being, full of precisely what Derrida calls writing?' ('Далеко не в равной степени возможно рассматривать то, что Лакан называет 'напол-ненной речью', как нечто наполненное тем, что Деррида именует письмом?' [вар. пер.]). Итак, я говорю тебе: нечего сказать против этой полно-ты, настолько большой, какой она является, по-тому что она была полна только вами, уже и со всем тем, что вы еще захотите сказать против нее. Это то, что на английском я называю логи-кой беременности, а на французском - отвержения имени матери. Иначе говоря, вы роди-лись, не забывайте, и вы можете писать только

[246]

против вашей матери, которая носила в себе вместе с вами то, что она принесла вам для того, чтобы писать против нее, ваше послание, кото-рым она была беременна и полна, вы оттуда не выйдете. Ах! но против кого я писал? - Я бы предпочел, чтобы это была ваша мать. Именно она. - Кто?), то, чем я больше всего восхищался, таким образом, это скорее всего переворачива-ние, даже конечное изменение направления, так как он мог бы с успехом заняться этим, и анг-лийское слово (reversed) позволяет нам лучше понять французское слово reverser (изменять направление), даже если сначала он хочет ска-зать перевернуть или поменять направление. Итак, терпение, посмотри хорошенько на С. и п. с одной стороны (все здесь, все возможные 'по-зиции') и проиллюстрируй их с другой сторо-ны вместе с этой легендой: 'If it at first seemed possible to say that Derrida was opposing the unsystematizable to the systematized, "chance" to psychoanalytical "determinism" [я действительно сделал это? это ли вопрос о Дерриде или "Дерриде"?] or the "undecidable" to the "destination", the positions seem to be reversed: Lacan's appar-ently unequivocal ending says only its own dissemination, while "dissemination" has erected itself into a kind of "last word".' ('Если с первого взгляда ка-залось возможным сказать, что Деррида проти-вопоставлял то, что невозможно систематизи-ровать, тому, что уже систематизировано, "слу-чай" для психоаналитического "детерминизма", или "неопределенное", противопоставляемое "предназначению", сейчас представляется, что эти понятия поменялись местами: очевидно, не-двусмысленное Лаканово окончание говорит только о своем собственном осеменении либо рассеивании, в то время как само "рассеивание"

[247]

преобразовалось в некий вид "последнего сло-ва"' [вар. пер.]). Это бессмертный отрывок, и каждое слово заслуживает целой книги, 'пози-ции', 'то, что кажется существует', 'перемена мест', не будем говорить об этом. И нужно, что-бы все было в порядке, чтобы 'мое' 'осемене-ние' восстало само собой, что оно уже и сдела-ло, чтобы последнее слово стало последним. Я ничего не имею против самой эрекции, я про-тив того, что есть в этом слове - и в стольких других, - если бы я еще больше настаивал на том, чтобы сказать, что не существует главенст-вующего слова или последнего или первого слова, если бы я еще больше настаивал (возмож-но ли такое?) на том, чтобы сказать, что 'осеме-нение' было одним из слов среди многих дру-гих, чтобы увлечь за собой по ту сторону всего 'last word', меня бы могли упрекнуть, именно из-за моей настойчивости, в том, что я воссоз-дал главенствующее слово, неважно какое. Что делать? Я любим, но они не выносят меня, они не выносят того, чтобы я говорил что бы то ни было, что они не могут каждый раз заранее 'из-менять направление', когда ситуация этого тре-бует (естественно, моя 'позиция', мое 'место', мои места, ответы или не ответы и т. д. состав-ляют часть, только часть вышеупомянутой ситу-ации и 'what is at stake here' ('что здесь постав-лено на карту' [вар. пер.]) - я. забыл добавить, что исправление всегда готово само исправ-ляться, и процесс восстановления остается от-крытым для продолжения: 'But these opposi-tions are themselves misreadings of the dynamic functioning of what is at stake here' ('Но эти оп-позиции сами являются неправильными толко-ваниями динамического функционирования того, что здесь поставлено на карту' [вар. пер.]).

[248]

Действительно, я не могу сказать, что поставле-но на карту. Ты прекрасно видела эту открытку, продолжая говорить 'по-видимому, в недву-смысленной' манере, что <<то, что подразумева-ется в 'украденном письме', даже 'в страдании', это то, что письмо всегда приходит по назначе-нию', Лакан действительно хотел сказать то, что сказал я, то, что я как бы назвал рассеивани-ем. Нужно бы это сделать! Что касается меня, продолжая говорить о рассеивании, я бы пере-делал это слово в последнее и, таким образом, в предназначение. Иначе говоря, если так можно сказать, Лакан уже хотел сказать то, что сказал я, и я делаю только то, что он сказал делать. И вот шутка удалась, мне всучили предназначение, и рассеивание 'изменило направление' в пользу Лакана. Это именно то, что я однажды описывал тебе, карточный фокус, ловкость рук, которым доверяются со связанными руками и ногами. С этим небольшим шансом, который находится в программе, рассеивание переводится велико-лепно (слово или заголовок, неважно). Доста-точно выделить себе время для чтения. Я захва-тил с собой в дорогу всю эту литературу, чтобы немного полистать остаток номера (весьма не-ровного). Я наткнулся на это, и не обвиняю себя в том, что придумал еще и эту опечатку, я пока-жу тебе ее: '...Lacan has seen in the castration com-plex the crucial point of divergence between Freud and Plato: 'Castration is the altogether new motive force that Freud has introduced into desire, giving to the lack in desire the meaning that remains enig-matic in the dialectic of Socartes (именно так, кля-нусь тебе), although conserved in the account of the Symposium' ('..Лакан увидел в комплексе ка-страции решающую точку расхождения между Фрейдом и Платоном: 'Кастрация - это целая

[249]

новая и движущая сила, которую Фрейд ввел в желание, придавая недостатку желания значе-ние, которое остается загадочным в диалектике Сократа, хотя и сохраненным в отчете Симпо-зиума' [вар. пер.]). (Du Trieb de Freud,p.853). У меня под рукой нет французского текста, но этот, 'хотя и сохраненный', меня радует. Что касается переводчика, он знает все о Платоновом идеализме, he knows everything as to 'what love is merely', und so weiter: 'In the scheme of Pla-tonic idealism, love is merely the path (проще гово-ря, так как он также знает, что значит 'тропа', 'путь', переход, дорога, шаг и даже ускорить шаг, поторопиться...) along which the philosopher presses his way towards the vision of fullness, and the journey (он также знает, что значит путеше-ствие) itself (непосредственно само путешест-вие!) gets under wау with the Aufhebung of the maternal.' (он знает все, что касается того, 'что только любовь', и так далее: 'В схеме идеализма Платона любовь - это только тропа, вдоль которой философ пролагает свой путь и само путешествие, заменяет путь Отвержением с материнской стороны' [вар. пер.]). И если полнота была полна другой вещью, и если Со-крат, и Декарт, и Гегель говорили только о каст-рации, попробуй проследить.

Я очень устал, любовь моя, я собираюсь проводить этих милых фанто-мов к их машине и возвращаюсь к себе спать (жаль, что ты не можешь проводить меня сюда), а потом я собираюсь немного помечтать.

(обещаешь? ты мне скажешь это, когда будет моя очередь?). Я рисую,

EGEK HUM RSXVI STR, если я не ошиба-юсь.

[250]

22 июня 1978 года. Сейчас я пишу тебе из Базеля (ты помнишь маршрут двух этих дней: самолет Женева-Базель, куда я только что прилетел и от-правился на такси на правый берег, - сразу же в б часов поезд на Страсбург; три четверти ча-са - и я уже буду здесь, пора писать тебе, чтобы все рассказать; этим вечером, без сомнения, по-сле ужина на улице Шарль-Град, 1'Antigone de Philippe, который я перечитывал в полный голос в самолете и никто ничего не заметил; завтра ут-ром, очень рано, самолет на Париж, где я завтра-каю с Лапортами: впечатление, что я тебя больше никогда не увижу, все эти вечности, которые мы ждали, - ожидаемые?)

Обессилевший, я сижу на набе-режной. Столько всяких переездов, это как если бы я писал под гипнозом.

29 июня 1978 года.

отступление метафоры. Я сделал из этого историю путешествий (а не рассказ о путешествии) и о черте (Riss) очень, очень раз-деленной, в память о нас. То, что я сказал, как все-гда, прошло, ты это прекрасно знаешь, незаме-ченным. Последнее путешествие в Женеву, куда бы в конечном итоге ты никогда со мной не по-ехала.

Эта часть в стороне от меня, та, которую ты знаешь лучше, чем я, я не знаю - держит ли она меня под гипнозом или это я (или ты) ввожу ее в состояние гипноза, в грезы письма. Я не знаю, гипноз ли это, когда я уезжаю или когда приез-жаю (успокой меня, эти две вещи не могут суще-ствовать одновременно?), и то, что я называю грезами письма, - это когда я пишу или когда не пишу, когда я пишу тебе или не тебе.

[251]

будь сказано телеграфически, меня ужасает мысль об этом дру-гом 'лете' - пусть оно еще будет перед нами.

Но так как ты обещала мне на этот раз приехать в Орли, я приеду еще до моей телеграммы, я даже забыл бы ее, как и все остальное.

Ты знаешь все, сохрани нас.

Июль-август 1978 года.

Посмотри, лето, оно про-гуливается по улицам Афин, лаская плакат Со-крата. А другой спокойно продолжает писать, гипноз, я говорю тебе, он мечтает и готовит, го-товится к самоубийству (последняя воля, маки-яж, обезличивание, большой парад, он знает, что ему не удастся и что ему должны будут в этом по-мочь, нужно, чтобы доза дошла до него каким-либо путем. А откуда, он никогда бы не узнал. Он 'борется с бессознательным'. 'Бессознательное гораздо шире, чем незнание Сократа', в этом на-чало трагедии? Ты помнишь? Если ты вернешься до меня, знай, что на самом деле я тебя никогда не покидаю.

Июль-август 1978 года.

и скоро мы соединимся. Мы еще не покинули друг друга, но состояние тревоги уже окутало нас, мы начинаем устрем-ляться друг к другу. Ты никогда не была так близ-ка (с чем-то тихим или покорным, даже вдруг молчаливым, от чего мне становится не по себе), я смотрю через окно, как ты пишешь, и у меня возникает желание бежать к тебе. Сейчас ты

[252]

встала. А мне ужасно захотелось сфотографиро-вать этот успех (я думал, что ты писала).

Июль-август 1978 года.

Я выхожу, чтобы занять ме-ста. Это уточнение, однако для того, чтобы не ос-тавить последнее слово твоим придиркам и мудрствованиям за завтраком: 1. Я надеялся, что, как и мне, тебе удастся забыть 'мертвое письмо', не только его содержание, которого ты, впрочем, не знаешь и в котором, я уверяю тебя, ты совершенно не нуждаешься (оно тебя не каса-ется, совсем), но даже само его существование. Впрочем, сейчас мне будет трудно требовать его возврата. 2. В хорошей схоластике обещание мо-жет только обещать. Никогда не обещают при-ехать, приехать сдержать свое обещание, только сделать все, чтобы приехать и сдержать его, если это возможно. Не обещают приехать, обещают иметь намерение приехать и не пренебрегать ничем, что могло бы помочь приехать. Если мне не удается приехать, потому что это не в моей власти, потому что то или это, одно или другое, во мне или вне меня, видимо, помешало мне, тог-да я не изменяю своему обещанию. Я всегда хочу приезжать, но мне не удается приехать. Я не пе-рестал быть верным своему обязательству. Ты скажешь, что все это несерьезно, что в Оксфорде несерьезные люди, что это 'во мне или вне меня' ужасно двусмысленно или лицемерно, что поня-тие возможного или намерения заставляет тебя смеяться, что я выуживаю аргумент из речи, ни одному слову которой не верю (но я верю, ве-рю - и это именно во имя серьезного говорят люди из Оксфорда, ты знаешь, что в их библио-теках есть и Плато и Сократ). И потом, обещание,

[253]

клятвенная вера, происходит ли это от серьезно-го, разве это серьезно, скажи мне? Это гораздо существеннее и опаснее, а также и легкомыслен-нее более многозначно, но не серьезно.

Июль-август 1978 года.

а может, мы были бы счаст-ливее - и даже влюбленнее, - не знай мы ниче-го друг о друге? А в конце пути никогда не слыша, что об этом говорили? Я жду тебя и тотчас же еду за тобой, чтобы проводить тебя на машине, я не хочу, чтобы ты ехала туда одна, никто там тебя не знает.

Июль-август 1978 года. Ты еще спишь, у меня возникает желание прогуляться по лесу вместе с тобой (с лодыжкой уже все гораздо лучше). В ту же секунду, знаешь ли ты, что происходит, как ес-ли бы я никогда этого не знал, потрясающая уве-ренность любить только тебя, у которой есть только тело, тебя одну, но такую одинокую. Твое одиночество внушает мне страх, к счастью, ты еще спишь, я хотел бы убаюкивать тебя, нежно держа на коленях.

24 сентября 1978 года.

лето очень мягкое, очень тихое. Тем не менее начало оказалось не совсем удачным со всеми твоими вопросами накануне путешествия. Я сказал тебе правду, и мы сделали все, что ты хотела, мы поехали туда, куда хотела ехать ты.

Здесь тот же сценарий, ты знаешь. Я еще не выехал из Трамбала, хотя очень рано про-

[254]

снулся по причине расхождения часовых по-ясов, и ты видишь, я пишу тебе, едва поднявшись. Вчера, как обычно, Пол и Хиллис в Кеннеди (они знают, что я тотчас оставлю их, чтобы пойти по-звонить, - я сразу обрел тебя, я провел ночь в се-бе, твою, ту, когда ты опережала меня на шесть часов). Скоро я начну осаждать те же места, во-зобновлять те же маршруты, замечать выемки, покупать первые открытки в аптеках, открытых по воскресеньям. Я начинаю завтра.

25 сентября 1978 года.

Конечно, мы обречены го-реть в аду - мы предпочли его, необходимо бы-ло его предпочесть и иметь возможность опла-тить его себе, подарить его себе в виде технотелеомашиноштуковины, нежная любовь моя. Как достичь того, чтобы наслаждаться т. е. л. е.? (Это предлог всех наших сцен, программа.) Позволяя тебе писать, писать любыми способами (я их на-считываю по меньшей мере семь), вращаться во всех твоих языках, моя иностранка. У меня нет ни языка, ни жанра (я хочу также сказать, ни по-ла), и с тех пор я люблю тебя. Фрагмент не про-слушивается (как говорят работники звукозапи-си).

и поклясться никогда не жить, то, что ты называ-ешь жить вместе.

ты помогаешь мне, мы помогаем друг другу умереть, не так ли, ты будешь там

26сентября 197 8 года.

очень беспокоится, ходит от одного доктора к другому (я забыл рассказать тебе о его письме и телефонном звонке накануне

[255]

моего отъезда, который, кажется, очень встрево-жил его). Я его успокоил насколько возможно (впрочем, я думаю, что, в сущности, я не люблю это слово 'истерика', подобные истории с ним случаются уже не первый раз). На предложение (это был предлог) вернуть мне 'мертвое письмо' ('кто его знает, что может случиться'), я заставил себя рассмеяться, как делают перед стариками или больными, когда они говорят о своей смерти ('что ты, перестань', 'не будь глупым'). И я ска-зал 'не вопрос', договорились.

Я снова взялся за свое 'завещание' (legs). Я не знаю, доведу ли его до конца. Я полюбил время, проведенное здесь. Но мне тебя очень не хватает. Как мне тебя не хватает.

Естественно, Сократ пишет это для того, чтобы сказать: Сократ не музыкант. Ты помнишь этот 'посмертный фрагмент' нашего друга ('чу-довищная нехватка артистического и мистичес-кого таланта', таинственный совет, всегда повто-ряемый появлением мечты: "Сократ занимается музыкой"'...). Итак, он пишет, и под диктовку, вот что он представляет.

Я хотел бы написать тебе что-нибудь неслыханное, чтобы ты наконец прекра-тила меня ненавидеть. Знай, что у меня нет от те-бя никаких секретов. Но я знаю, что я всегда буду ненавидим (тобой, сначала тобой), потому что у меня нет другого адресата (настоящего), кроме тебя, но ты в этом не уверена. Как я могу писать тебе, что я могу сказать тебе, чтобы успокоить те-бя. Разумеется, даже если растрогать тебя, этого будет мало. Нужно, чтобы ты верила мне. Даже если эта фатальность веры делает тебя сумас-шедшей. Даже если ты уже больше не знаешь, кто ты. Ни я. Страдание этого безумия не оставляет

[256]

меня так же, как и тебя, по крайней мере в этом можешь быть уверена. Наш шифр уникален, вот он:

26 сентября 1978 года. Я только что звонил с улицы, было постоянно занято. Ты всегда по-ступаешь так, как если бы ты игнорировала по-стоянную возможность самоубийства у меня (из-вини, мы поклялись никогда не угрожать друг другу тем, что убьем себя, я только хотел сказать тебе, что я был очень нетерпелив в этой кабинке, и вдруг в голову мне пришла мысль убить себя, всего на мгновение, но все-таки, и я никогда не соглашусь с тем, что у тебя есть телефонный ап-парат, я хочу сказать, который функционирует, ну в общем, когда я не звоню, то, что ты видишь-ся с людьми, заставляет меня меньше страдать - в конце концов это то, о чем я подумал на улице). К счастью, было письмо, которое ты отправила до моего отъезда. Оно ждало меня здесь. Сон, ко-торый ты мне рассказываешь, - ужасен. Этот та-инственный голос, который предупреждал тебя, что на какой-то запрещенной могиле было твое имя, думаешь ли ты, что это был я. Запрещенная для кого в самом деле? Для тебя самой?

Сменим тон, пожалуйста, это слишком грустно. Кстати, по по-воду кладбища, я сообщаю тебе, что начал бегать вместе с Джимом (после этих сумасшедших по-купок экипировки, он выбирал все как прида-ное), и вот - мы бегаем по большому кладбищу. Как всегда, разговаривая по дороге, как положе-но, и время от времени я, переводя дыхание, ос-танавливаюсь возле какой-нибудь могилы (мно-го профессоров Иейла в этих аллеях, я хочу ска-зать, уже покойных), Джим щупает у меня пульс

[257]

(о, он просто чудесный, я расскажу тебе о нем, он совсем помешался на своем беге, я не знаю, что он там этим регулирует, но он во всем мастер, я ду-маю, что он знает все).

Как в прошлом году, я посылаю тебе кассету, с подборкой, на ней я записал фраг-мент Монтеверди - и еще Combattimento, я читаю его на всех языках, Tancredi, che Clorinda un uomo stima Vuol nel' armi provaria al paragone... Er eilt stur-misch nach, und schon von weitem verrat ihn das Gek-lerr seiner Waffen. Sie bleit stehen und run (это он го-ворит, рассказчик, а сейчас Клоринда) What are you bringing me? Why are you in such haste? TESTO (глав-ный рассказчик) Risponde: TANCREDI - E guerra, e morte. CLORINDA - Krieg und Tod sollst du haben. NARRATOR - Says she: CLORINDA - was du suchst, will ich dir geme geben: - ich erwarte dich... zogernd, langasm gehen sie aufeinander zu, wie zwei Stiere, von Eifersucht (ты помнишь, я уже подчеркивал это слово на немецком языке в первой книге, ко-торую дал тебе) und Zom entbrannt. О night (все еще рассказчик), thou that obscured in darkness this memorable deed - a deed worthy of the sun's bril-liance, of a theatre full of spectators - let me atone for thy remiss, and bring it to light, for posterity... Sie weichen sich nicht aus, achten nicht auf Deckung Oder Geschicklichkeit, ziehen sich nicht zuruck... so blind are they... Der Fuss ruckt sich nicht aus der Spur... L'onta irrita lo sdegno a la vendetta, e la vendetta poi 1'onta rinova... Я записал продолжение, еще с чем-то для тебя, до конца, когда я умираю один, произ-нося 'S'apre il ciel; io vado in pace'. А потом ты по-звонишь мне?

Р. S. Ты понимаешь, Танкред, на французском это невозможно. Можно ли умереть от любви в этом языке? В этом мое везение, это всегда так

[258]

и случается только со мной, нужно было, чтобы я наткнулся на этот язык и чтобы он был только один, я цепляюсь за него как утопающий за соло-минку, именно я, а ведь я даже не француз (но все же, но все же). Как найти мне подходящий тон с этим продажным языком? Как мне сойтись с ним? и заставить его шантажировать? Я благо-словляю тебя, я не посылаю тебе свое благосло-вение, я благословляю тебя, моя рука на твоих глазах.

27 сентября 1978 года.

За Сократом он тверд, как

закон.

Правосудие, закон - это (nomos, nemein, пони-май это как хочешь, чем больше воздаешь, тем ты богаче) распределение, это именно то, что это означает, конечно же, это всегда переписка, что еще можно распространять и разделять, давать и получать по разделу? Новая секретарша Депар-тамента, я уверен, уклоняется от этого, мне бы не хотелось подозревать ее еще в чем-то худшем. Она не отдает мне письма по мере того, как они прибывают. У меня впечатление, что я утомляю эту полную даму, занимающуюся редкими мар-ками. Ничего не выходит. Я прекрасно знаю, что события происходят в другом месте, там, где, я думаю, уже нет почты, но все-таки. Я снова пы-тался работать над своим завещанием и этим проклятым предисловием. Работа движется очень неравномерно. То, что ты говоришь мне, не очень-то мне помогает, ты снова позволяешь модистке взять верх, я вижу, как только я повора-чиваюсь спиной, твое 'определение' набирается сил. Но какая часть тебя сильнее нас? Я посылаю тебе одного Сократа, я отрезал его от партнера

[259]

всего лишь одним старательным движением ножниц. Сзади, я плохо рисую маленькую ша-почку 1930-х (подходящую для обоих полов), это твой демон, кто-то, неважно кто, из твоей се-мьи, дядя из Центральной Европы или тетя, кото-рую ты даже не знала. 'Демон - это бессозна-тельное', говорит о Сократе наш друг, которого я читаю в переводе наших друзей. И вот еще что:

'Кто уловил в письмах Платона хотя бы лишь веяние божественной наивности и этой уверенно-сти в Сократовом видении жизни, тот почувству-ет также, что невероятный мотор сократизма вращается в некотором роде позади Сократа (это не я подчеркнул) и что нужно смотреть на него через Сократа, как через некую тень'. Пере-читай все еще раз (стр. 100), это потрясающе:

'Сократ ни одного мгновения не думал, что тра-гедия может 'выразить истину'... Посредством чего молодой поэт-трагик Платон начинает с то-го, что сжигает свои поэмы, чтобы стать после-дователем Сократа'. (В этом, я думаю, коварство Платона проявляется еще выразительнее.) Взгля-ни еще раз, что он говорит на странице 133 о высшем образовании и журналистике, а в другом месте об изобретении Платоном романа, а еще об Аристофане, для которого Сократ был самым великим из софистов. Пусть в По ту сторону'. Фрейд запомнит только свою речь, вот что крас-норечиво свидетельствует об отношении психо-анализа ко всему этому

Что значит 'иметь за со-бой'?, вот вопрос, который я задал по поводу внука, который со всей серьезностью вместо то-го, чтобы таскать за собой поезд (вот чего хотел бы дедушка), придумал почтовый принцип и да-же почту без основы (в узком смысле), почту без почты, без 'документа' и даже без провода,

[260]

без кабеля (в 'закрытой петле' или в 'открытой петле', как говорится в технологии связи: в 'от-крытой петле', приказ оператора в форме все-или-ничего и ожидание результата; в 'закрытой петле', связь туда и обратно сообщает тебе, был ли приказ получен и выполнен, например был ли затвор закрыт, - что меня больше всего интере-сует в технологии управления связи, так это тео-рия повреждений, иногда таких, которые, даже не провоцируя остановки, увеличивают количе-ство противоречивых команд, и это приводит к тому, что они называют 'перегрузкой'. Очень часто для того, чтобы избежать ошибок, повто-ряют сообщение).

Ты говоришь мне, что тоже пишешь для мертвеца, которого ты не знаешь (я в этом все больше и больше убеждаюсь) и которого я собой и представляю. Итак, ты убиваешь меня заранее (это правда, что часто я жду твоих весточек, как смертного приговора), но в то же время ты воз-вращаешь мне жизнь. Считаешь ли ты, что мы имеем дело с некими весьма странными призра-ками или что это судьба всей переписки? Разве мы суетимся вокруг одной могилы или, как все... Ко-нечно, оба, одно не бывает без другого.

мой постоян-ный страх забыть номера телефонов (существу-ет только один, который, я уверен, никогда не потеряю, он старше меня, это первый номер мо-их родителей в Эль-Биаре, 73047 - я знаю кого-то, платоническую любовь моей молодости, кто еще мечтает о нем - ), и, когда я только что по-звонил тебе без предупреждения, записав номер, чтобы читать его по-английски, цифру за циф-рой, у меня был один пробел, я больше не по-мнил, по какой точно причине он был только один, я решил позвонить тебе.

[261]

То, что мы делаем с этими кассетами по авиапочте, - замечательно, но ты права, все же это немного пугает. Пред-ставь, что я умираю до того, как ты получила по-следнюю... Существует то, что я никогда не сде-лаю, ты понимаешь, худший грех, если он суще-ствует, который нельзя сравнить ни с одним другим: включить магнитофон в тот момент, ког-да другой сжигает почту, говоря тебе о своей любви или о другой тайне в том же роде. И даже если это сделано с наилучшими намерениями в мире, самыми благими, какие только можно во-образить.

и моя фамильярность, мои фамильярнос-ти буквально пугают их, я вижу, как это доводит их до обморочного состояния.

Что сказать ей? что, любя ее (даже очень, уж и не знаю, как), я могу только надеяться на это, что то, что она, таким образом, 'отправила' (в конечном счете меня), достигает ее, возвращается ей невредимым, та-ким же, и что она может сделать с этим все, что ей заблагорассудится, о чем я не знаю ничего. Но я здесь больше ни при чем, - и все, что она говорит, я мог бы сказать сам. Не говорил ли я ей этого, если, конечно, есть желание обратить на это внимание? Она остается для меня такой же таинственной, как будущее.

Я опять бегал сегодня, дыхание восстанавливается, и я больше не чувст-вую свою лодыжку.

Я уже веду обратный отсчет времени.

28 сентября 1978 года.

Сократ, говорит он, идеаль-ный 'проныра', это выражение следует исполь-

[262]

зовать со всей подходящей для таких случаев де-ликатностью. Сейчас я вижу его как настоящего 'фабриканта ангелов' (человек, занимающийся незаконными абортами [прим. пер.]). Он пишет под гипнозом. Я тоже. Скажи пожалуйста. Это именно то, что я хочу сказать. Ты говоришь, и я пишу тебе как во сне все то, что ты хочешь поз-волить мне сказать. Если бы ты могла, ты застави-ла бы меня растратить все мои слова.

Впрочем, Платон тоже, он тоже, в свою очередь, делает ангела. Его обман самый ловкий и, таким образом, как во-дится, самый наивный: l'eidos, идеальность, на-пример идеальность письма или чего-либо зна-чимого. Что бы они делали без меня, если бы у меня не было перехваченной по дороге от-крытки, которую они писали себе через Фрейда вместе со всем его обществом с ограниченной ответственностью? Правда, что в этой спекуля-ции, управляемой на расстоянии, нужно было, чтобы я находился именно в том проходе, и ка-ким бы ненадежным это ни казалось, чтобы мое место тоже было предписано на открытке.

Чтобы со-рвать все планы перехвата, избежать всех приди-рок, чтобы обойти и тех и других, заниматься всей этой перестановкой, риторикой этого обез-личивания, которой нужно было предаваться! Это не поддается подсчету, я просто не могу больше считать все это. Речь всегда идет о том, чтобы переложить все на голос*, и он, нажимая на удобно расположенный рычаг, обязать вы-ключать, сбиваться в пути, снова вешать трубку, играть, переводя стрелки, и посылать в другое

* voix - голос, voie - путь, дорога - игра слов, омони-мов (прим. пер.).

[263]

место, изменяя направления (поди узнай в дру-гом месте, там ли я, и всегда кто-то найдется там, чтобы вновь продолжить нить истории).

Чтобы это срабатывало, скажешь ты, нужны основы (о да, но 'сущность' основы является моей главной проблемой, она огромна, и здесь она происхо-дит от всех почт и телекоммуникаций, их смыс-ла - узкого, буквального, фигурального - и тро-пической почты, которая вращает их один в од-ном и так далее), здесь нужна основа и, на какое-то время, переписчики, сидящие перепис-чики. К тому же возникает чувство, что все это предоставлено чему-то ненадежному, шансу иметь переписчика или секретаря. Именно этот шанс, говорит наш друг, Аристотель и Платон как раз и использовали (это в Die Phuosophie im tragischen'...: в 'переписчиках' у них нет недостат-ка, и существует некое 'провидение', Vorsehung, для книг, fatum libellorum, которая была настоль-ко несправедлива (необходимо уточнить) для Гераклита, Эмпедокла, Демокрита и так далее. До определенного предела бессмертие книги в руках писца, пальцы которого могут устать (или заняться, добавил бы я, чем-то другим), но также зависит от насекомых или дождя). Иначе говоря, прежде чем заняться чтением той или иной For-tune-telling book XIII века, носителем картинок с С и п, никогда нельзя забывать, что есть еще что сказать, рассказать, различить, something to tell, to be told, по поводу 'судьбы' книги, ее шансов дойти до нас целой и невредимой, попасть, на-пример, одним прекрасным днем 1977 года в мои руки, остальное предоставляя продолжению (и в ночи, где ты есть, у тебя два часа утра, ты здесь не напрасно, это самое меньшее, что мож-но сказать, но они этого никогда не узнают). Что

[264]

бы он сказал об этом портрете Сократа, об этом прекрасном Сократе, который может быть по-хож на Альсибьяда, который сам, на той, другой картинке, о которой мне говорили Моника и Де-нис, представлен в виде женщины? Ницше всегда настаивает на его уродстве: плоский нос, полные губы (если ты посмотришь на картинку Париса, это немного твои губы, которые он нарисовал в тот момент, когда я отдалялся, никто их не знал), слегка навыкате глаза 'цензора', великого гонителя, пророка и жреца, который вещает 'для последующих поколений'. В посмертном фраг-менте, переведенном нашими друзьями (нужно еще поговорить об удаче Ницше), продолжая на-стаивать на том, что у романа сократовские ис-токи, он еще раз 'возвращается' к Сократу, 'ко-торый, очевидно, с того времени превратился в монстра: 'У него уже вид гиппопотама, с огнен-ными глазами и ужасающими челюстями'. Какой породы гений, к порождению которого сократизм не прекращает толкать [...] время внушает мне эту мысль, но в такой малой степени, как гео-логу, моему современнику [...] умело распоря-жаться тысячелетиями, как чем-то совершенно нереальным, для рождения одного единственно-го великого произведения искусства'. Единст-венного, без чего не было бы, добавляю я, того, что каждое будет единственным, совершенно единственным.

1 октября 1978 года.

Как только меня соединили с Парижем (всего на секунду я снял трубку), я снова повесил трубку и подумал, что это дейст-вительно не стоило труда.

Я вновь увидел их сегодня

[265]

утром. Без всякого сомнения, именно круп явля-ется движителем этой сцены, слово 'круп', на ко-тором разворачивается все действо. И это у тебя наше казино, хозяин заведения наблюдает за операциями (это именно он собирает всю при-быль, вечер, рэкетиры, городская проституция и так далее), и в этот момент он стоит позади крупье, который манипулирует картами, раздает, делает ставки, ловко орудует лопаточкой, не по-давая виду, подчиняется инструкциям крестного отца. Дела идут.

Я ее обожаю, но она думает, что знает, как и другие, то, что 'означает' почта в обычном, буквальном или узком смысле; она уверена, что оборот вокруг украденного письма не касается 'эффективности почтовой службы'. Но все же, но все же - он не уверен, что сам смысл п. с. (почтовой службы) действительно дойдет по на-значению, и то же самое касается письма, от-правленного по почте.

Уверена ли ты, любовь моя, что хорошо понимаешь, что значит посылать поч-той? Он все время обгоняет тебя (я больше не могу писать это слово 'обгонять', не думая о нас, о нас в двух машинах, я хочу сказать, в частности, об этом дне, когда, обогнав меня в заторе и не за-метив этого - а может быть, я остановился из-за бензина, я уже не помню, - ты больше не знала, что я следовал за тобой, ты думала, что я впереди, и ты все увеличивала скорость, а я не мог догнать тебя. Мы оба жали на газ. Мы оставили всех поза-ди, но никогда возможность аварии не была так близка.

И как я ему объяснял (он пришел спросить меня, почему я столько писал, - 'вам не хватает времени на жизнь', и его бы тоже я считал дура-

[266]

ком, хотя он им не был, если бы не слышал шепо-та: 'это мне вы должны были бы писать', 'это со мной вы должны были бы жить'), что несчаст-ный случай действительно возможен, так как в машине я рискую, когда пишу на руле или на сиденье рядом со мной, исключая те случаи, и ты прекрасно знаешь это, когда ты со мной. И я до-бавил, что на самом деле я никогда не пишу, и те заметки, которые я делаю в машине или даже на бегу, это не 'идеи', которых у меня нет, не фразы, а только слова, которые приходят в голову, не-много более удачливые, стремительные малыши языка.

Я привез с собой, узнай почему, одно очень старое письмо от тебя.

ты никогда не подписываешь

это приказ, просьба, рекомендация, молитва? Или констатация, передача заключения?

Все это подо-зрительно, когда я говорю тебе любовь моя, это значит я говорю тебе любовь моя, и ты больше не можешь анализировать, ты больше не знаешь, как я зову тебя, - и даже если это я, и если это ты или другой. Наш двойной самоанализ.

3 октября 1978 года.

Я ускоряю обратный отсчет, не так ли? Страх перед несчастным случаем, страх, что в конце концов ты решишь не соеди-няться со мной. Несчастный случай для меня (это как авто- или авиакатастрофа), я называю это твоим 'определением'. Это всегда возможно 'в последний момент', это и есть последний мо-мент, я больше не приду. Ты моя Судьба, и однаж-ды, может быть, ты не приедешь ко мне, не до-

[267]

едешь до меня. И я бы даже не знал, ни как звать тебя, ни, и это самое опасное для меня, как по се-крету тебя зовут.

ради любви к почтовым открыткам (совершенно обезличенным, способным обра-тить в бегство всю их полицию): как только Гер-мафродит оказывается отделен от себя самого, 'в стороне от себя', и отделен от Салмасис, ему ничего не остается, как писать: всего лишь об-щие открытые положения, отобранные нашим надзирателем с плоским носом, легальные пош-лости.

Но я, не будь ребенком, ты прекрасно понима-ешь, что я ни от чего не отказываюсь, - несмот-ря на все придирки, я опираюсь на все, я посы-лаю себе все - с условием, что ты позволишь мне сделать это. Ты - мой единственный су-дья - говорит он.

На другом конце света тень над мо-ей жизнью, я уже там, там, на западе, и я жду тебя там, где мы еще не являемся ни одним, ни другим.

По-слезавтра Нью-Йорк, встречи по приезде - во время обеда (в Современном Искусстве) и кон-ференция вечером в Колумбии. Я позвоню тебе оттуда, с вокзала, не обязательно звонить 'за счет вызываемого абонента' (этот счет в нашем слу-чае совершенно смешон, как будто можно уз-нать, кто платит за связь и кто это решает).

4 октября 1978 года.

Рентгеновские снимки не очень-то обнадеживают, если им верить (но почему нужно держать меня таким образом в курсе ма-лейших визитов к врачам? я отвечаю ему регу-лярно и насколько возможно успокаивающе).

[268]

Твоя гипотеза, исходя из которой эта болезнь станет платой за нескромность (без сомнения, можно только заболеть, прочтя 'мертвое пись-мо'), показалась мне не только коварной, но и неправдоподобной. О, главное, она выдает твою агрессивность, ты скрываешь ее все хуже и хуже. Пожалуйста, забудь все это.

Это настоящая 'одер-жимость' (kathexis, который хранит, держит, а также перехватывает, удерживает, ловит, оста-навливает, привязывается и т. д.). Это письмо Альсибьяда (я перечитываю необычайную хвалу, гениальную в каждом своем слове, и в это мгно-вение я очень тронут тем, что он говорит о на-ших слезах). Платон не мог слушать Сократа, он боялся и заставил его писать, он рассказал, что он писал (свои собственные тексты), он усадил его за стол. Часто я плачу, думая о них. Какая грусть охватила меня сегодня утром. Я хотел бы быть там с тобой, я знаю, что скоро умру (помоги мне), а ты - бессмертна, любовь моя, мое выжи-вание, ты слишком красива, ты показалась мне очень красивой вчера вечером по телефону.

5 октября 1978 года.

поезд на станцию Пенн через час. Две встречи в Современном Искусстве, сразу по приезде.

Сегодня утром, очень рано, еще даже до того, как ты позвонила, уезжая, я работал или грезил, я никогда не знаю этого наверняка (все-гда fort/da и tekhne телекоммуникаций в эпоху психоаналитической воспроизводимости, Пир, Филеб). Этот порочный Платон: знаешь ли ты, что он вписал в Пир одно стихотворение, един-ственное, о котором ничего неизвестно, пароди-

[269]

рует ли он им Агатона? И о чем говорится в этом стихотворении? чисто эротическое желание воспроизводить (нет не детей) имя и славу во имя вечности. Хорошо сыграно. Он провозгла-сил свое имя, произнося речь о размещении (еще вопрос писем, корреспонденции, эписто-лярного жанра, стелы и эпистола, греческая лек-сика прекрасно подходит для этого: epistello, я посылаю - это то же, что 'я сообщаю, приказы-ваю, останавливаю' - решение, приказ, но идея остановки или устройства, stellen, если ты хо-чешь, идея паузы или почты, остановки; то, что я предпочитаю: epistolen luein, вскрыть письмо, развязать ниточки письма еще до того, как пре-тендовать на анализ. Никто его не отклеивал, не резал, не разрывал).

желанием 'создать себе имя', я говорил тебе. У Платона, да, но подумай сначала об этом желании у того или тех, кто будет носить в качестве имени собственного нарицательное имя 'имени' или 'славы', Шем. Когда сыновья Шема строили Вавилонскую башню, они сказа-ли: 'Создадим себе имя'. Зачастую в этой исто-рии пренебрегают, кроме проблемы неделимос-ти сущности перевода (имя собственное при-надлежит и не принадлежит языку), главной ставкой, борьбой за имя собственное между YHWH и сыновьями Шема. Они-то стремятся на-вязать свое имя и свой частный язык (губу, верно переводит Шураки, и это Сафах, имя моей мате-ри или моего дедушки по материнской линии, которого я сыграл в Рассеивании), и он, он разру-шает их башню ('Вперед! Спускаемся! Смешаем там их губы, человек да не поймет больше своего соседа'), он навязывает им свое собственное имя ('он выкрикивает свое имя: Вавель, Смешение': заметь трудность переводчика, вынужденного

[270]

играть двумя именами, одним собственным и другим нарицательным, добавлять второе, до-бавлять к нему большую букву, неточно перево-дить, что и требовалось доказать, двусмысленное имя собственное, в котором послышалось 'сме-шение' только благодаря нечеткой ассоциации в языке). YHWH одновременно и требует и за-прещает в своем разрушительном жесте, то есть его имя собственное ждут в языке, он сообщает и зачеркивает перевод и посвящает это невоз-можному и необходимому переводу. И этот двойной прыжок сначала именно YHWH, если каждый раз, когда есть этот двойной прыжок в структуре имени собственного, существует 'Бог', имя Бога, хорошо, я позволю тебе следо-вать, ты можешь заставить следовать, письмо имени собственного, имя писца Шема видится бесконечно доверившимся поворотам и блужда-ниям Шона - почтальона, его брата.

Однажды ты на-писала мне 'ты можешь попросить у меня невоз-можного'. И я послушался, я жду тебя.

6 октября 1978 года.

Я пишу тебе в такси. Я избегаю метро, и здесь тоже, именно потому, что люблю его. И потому, что я блуждаю в корреспонденциях, несмотря на то что система здесь проще, чем в Париже. Это как будто сделано нарочно. Вчера вечером, после конференции, я пересек весь го-род на такси, до Вашингтон Сквер. Это было по-сле приема (было уже поздно и очень хорошо, я был пьян, мне понравилось, я вернулся почти тотчас).

Завтра, возвращение в Иейл, послезавтра выход на паруснике с Хиллисом.

[271]

7 октября 1978 года.

они бы приняли меня за су-масшедшего и не поверили бы, что я могу писать тебе все время. Но ты можешь засвидетельство-вать это. Поезд двигается вдоль маленьких пор-тов, расположенных по всему побережью, я на-чинаю узнавать свои пути.

но пусть это не мешает тебе, моя самая нежная, прийти за мной, ты прочтешь почти то же, что я (всегда немного медленнее, но понемногу я вольюсь в твой ритм или вернусь к тому, что уже читал), и я почувствую твое дыха-ние на своей шее.

Я как раз восхищался Филебом. Мое самое большое удовольствие - читать это вместе с тобой, например. Это, по-видимому (все здесь есть), маленький кусочек почтовой от-крытки Платона, которую Фрейд перевел в По ту сторону., маленький кусочек, там наверху, после того как долго хранил ее в ящике. Хотя это ни в чем не ограничивает гениальность По ту сто-рону'. (это 'произведение искусства', оно тоже уникально и единственно), все здесь избавлено от начального удара Филеба, понимай это как хочешь (речь о границе, тенденция к господству, ритм и интервалы и так далее, чтобы не говорить ничего о трудности остановиться на шестом по-колении и на предписании Орфея). Еще одна ци-тата для тебя, и я перестаю читать, я медленно возвращаюсь к тебе, ты улыбаешься

'и мы, мы гово-рим, как дети, что вещь, которая дана прямо, воз-врату не подлежит'. Это сказано в Филебе, ты по-нимаешь. Прямо, orthos, что это? Прямо, совсем прямо, ловко, с проворством, которое состоит в том, чтобы не ошибиться адресом, без какого-либо неправильного адреса? Неправильный ад-

[272]

pec, я повсюду следую за ним, я сам, я преследую его, а он без конца гонится за мной. К счастью, ты здесь. В сохранности. Ты одна. Но это то, что не подлежит возврату. Это то, что говорит ребе-нок или тот, кто говорит ребенок, желание ре-бенка? Ты не можешь сказать.

Я почти приехал, на этот раз. В это мгновение мне вдруг пришла в голову (от Тота, без сомнения, другого старого друга, которого я встретил в начале Филеба) совершен-но сумасбродная мысль: писать только тебе, только одной тебе, исключая любого другого возможного адресата, я объясню тебе. Сейчас я вынужден остановиться, они все вышли из поез-да, я один. Мне не хватает тебя.

9 октября 1978 года.

и 'рассказывать' - это мне все-гда представлялось невозможным и бесконечно желаемым. Из нас никогда не получится расска-за.

то, что я читаю в своей записной книжке о двух днях до приезда, я ничего не придумываю: до-рожные чеки, photocop (как это здесь удобно и недорого...) - посылать посылки, бумаги, па-рикмахер, банк, почта. Ужасает, нет? Но если ты подумаешь над этим хорошенько, без этих рас-стояний ты ничего не можешь породить из всей этой романтичности (эпистолярной или нет) литературного наследия Сократова романа. Если ты заключишь со мной пари, я докажу тебе, осо-бенно на примере дорожных чеков по причине двойной подписи (подпись/контрподпись), ко-торая для меня является настоящей музой. Они не знают, сколько раз совершенно законно ты подписывала что-либо вместо меня.

[273]

последняя не-деля на востоке. В четверг снова Нью-Йорк, на этот раз я буду в Отеле Барбизон. Отъезд на Корнел завтра утром, очень рано.

с первой посылки:

ни дара без забвения (которое освобождает тебя и от дара и от дозы), забвения того, что ты даешь, кому, почему и как, того, что ты помнишь или на что надеешься. Дар, если он есть, больше не предназначается.

13 октября 1978 года.

итак, я лег спать настолько по-здно, насколько возможно. Ты знаешь програм-му (конференция о Ницше, после чего у меня по-явилось желание прогуляться по окраине Цент-рального Парка, я вошел в одну из этих дискотек, ты хорошо знаешь

я не заметил, что это была пятница 13. Вот этот слегка сумасбродный проект, я говорил тебе о нем в поезде, который нес меня в Иейл: это как обет, высшая идея поста, в своих письмах я не заговорю с тобой ни о чем, что бы не было тобой и читаемо одной тобой, если это возмож-но. В любом случае я обязуюсь сделать все, что в моей власти или во власти языка. Итак, я боль-ше не буду писать тебе, так как я занимаюсь этим слишком много и совершенно невыносимым способом, вращаясь вокруг наших посланий, на-шей переписки, наших посылок, наших поездок туда и обратно, почты, вокруг того, что мы пи-шем с другой стороны от Сократа до Фрейда, проходя через все эти эстафеты. Я собираюсь прекратить рассказывать тебе о том, что мы про-водим нашу жизнь и любовь за написанием друг другу писем, и я спрашиваю себя, как это воз-

[274]

можно, откуда это идет и куда это нас приведет, через что это проходит, и как это происходит, и от чего и от кого это зависит, есть столько ве-щей, которые я могу оставить другим или писать другим (что, впрочем, я все чаще выношу с тру-дом, что речь идет о читателях, что в глубине ду-ши я не люблю, еще нет, или об этом торжеству-ющем ликовании, этой мании, которая раздается во всем послании, даже самом безнадежном; ма-ниакальная фаза горя, скажет он, но он не непре-клонен в этом, и у меня больше нет ни одного возражения к нему, ни одного вопроса). Итак, от-ныне (начиная с завтрашнего дня и до того мо-мента, когда ты положишь конец своему 'опре-делению') я не пишу тебе больше ничего друго-го, я пишу только тебе, тебе, о тебе.

Шесть часов утра, у тебя полдень, я только что позвонил тебе, ты не ожидала этого. Я никогда не забуду этот взрыв смеха в твоем голосе. Сейчас ты соединишься со мной очень быстро. Через два часа вылет в Корнел, послезавтра - в Калифорнию. Но сейчас, чем больше я приближаюсь к западу, тем больше ты приближаешься ко мне. Я не отдалюсь от тебя никогда.

Первые дни января 1979 года.

как если бы ты захо-тела освободить меня от моего обета, и что, ког-да я снова пишу тебе, как раньше, благодаря все-го нескольким оборотам, я прекращаю обра-щаться к тебе. Как если бы разбушевавшаяся жестокость этого поста, оргия этой беспрерыв-ной молитвы, которая заставляет все слова воз-носиться к тебе (я никогда тебе столько не писал, как в течение этих двух последних месяцев), что-

[275]

бы сохранить тебя только для тебя, единствен-ной, чтобы уметь сжигать их живыми, как если бы вдруг песня испугала бы тебя

Эта 'ремиссия' была бы последней, казалось, ты была в этом уверен-нее, чем я, так как я никогда не соглашусь пове-рить в это - а впрочем, я сделаю так, я клянусь тебе в этом, что это никогда не случится. Я все еще под впечатлением от, по сути, совершенно случайного характера этого события (несчаст-ного случая: один-единственный несчастный случай, на этот раз худший, может случиться, не так ли, дойти до того, чтобы случиться), как если бы ты позволила дате произвольно утвер-диться, скажем, последний или предпоследний день года, к полуночи. Эта случайность - только ли это вероятность (здесь можно легко найти 7: у меня на столе маленькая карточка, я собираю здесь цифры и несколько очень простых опера-ций. Без какой-либо искусственной манипуля-ции я вижу царящую цифру 7, я вижу, как она распространяет свое сияние на все наши годов-щины, наши огромные сроки платежа, великие встречи. 7, написанное, как в Апокалипсисе. И, наконец, это почти необходимо. Я очарован еще и внезапностью, очевидной непредвиденностью того, что вдруг приобретает такой же фатальный характер (еще два часа назад ты не думала об этом, ты жила в другом мире, я верю в это, несмо-тря на твои отрицания), особенно ошеломлен-ный значимой вульгарностью предлогов и мест, которые ты выбрала, чтобы позволить вернуться модистке 1930 года, которую я считал уже обес-кураженной, твое 'определение': эти истории о плохой музыке (я отстаиваю в этом сюжете все, что сказал: я ничего не имел против, но она была плохая и, в конце концов, в данный момент нам

[276]

есть чем заняться), эта вспышка раздражения по поводу телевидения, потом эта манера говорить по телефону (там прямо передо мной предстала модистка: 'мы не флюгера', 'в каком смысле ты зовешь меня?'), как если бы ты вела переговоры на пороге с агентом по недвижимости или как если бы я торговал на распродаже со скидкой, т. е. остатками партии ('партия' у нас - это тай-на, закон партии, способ, которым группируют-ся удары судьбы, которые 'настигают только нас'). Я в нескольких шагах от тебя, я слышу тебя, сейчас .ты кажешься такой чужой, я люблю тебя, и я даже хотел бы любить эту модистку, если бы я только мог. Это, конечно же, вдова, которую ты поселила там, она неудачно повторно вышла за-муж и ревнует нас. Она любит меня больше, чем тебя, вот в чем катастрофа - и вы не признае-тесь в этом, ни одна, ни другая.

Январь 1979 года.

Я прихожу из госпиталя, а ты еще не вернулась. Я скорее предпочту писать тебе об этом, чем говорить. Очень тягостный опыт, ко-торый пробуждает во мне не знаю что или кого. Они увеличивают количество анализов крови (вероятно, отрицательных, в любом случае это то, что они говорят семье), рентгенов, пункций позвоночника. Несмотря на то, что анализы не 'дают' ничего, признаки ослабления увеличива-ются и семья тревожится, я начинаю понимать это. Не сердись на меня, если я хожу туда так час-то. Я чувствую, что мое присутствие благотвор-но, и оттуда исходит просьба, в которой я не вправе отказать. Наконец, я очень хотел сказать тебе, что не смог напомнить ему о письме, как ты подсказала мне еще до каникул. По правде гово-

[277]

ря, я подумал, что не имею права делать это, жес-токость и нескромность подобного жеста невоз-можна для меня, о нет, я не чувствую себя спо-собным на это. К тому же мое доверие - без гра-ниц, это как если бы я отдал письмо своему отцу или матери. Позднее я увижу, так ли это.

Странно, что это случается со мной в одно время с очками - эта затрудненность читать вблизи вдруг увели-чилась. И эти две золотые пломбы у меня во рту.

Январь 1979 года.

К тебе самой, к единственной те-бе-ты ревнуешь. Это твое единственное право.

То, что я (вложил) в тебя (в себя), и то, что я никогда не заберу вновь, так как я никогда ничего не на-чинаю снова; я думаю об этом охотнике за возна-граждениями, который привязывает тело 'разы-скиваемого' (Wanted) позади своей лошади, что-бы прикончить его, потом он везет труп к шерифу, останавливаясь в каждом салуне. Вот что для нас Запад.

Мне сообщили о ее смерти, я во-шел в дом, Жозефина Бейкер лежала в глубине комнаты. Все собралось вокруг ее рта, очевидно, это рак, который раздул ее губы и вверг в некое ужасное молчание. Затем, с момента моего при-хода, после моих первых шагов к ней, все изме-нилось, она начала говорить. Я больше не знаю, было ли это только в момент пробуждения, когда какое-то странное восхищение все перевернуло. У меня тысячи гипотез, я расскажу тебе.

Я не оставлю эту записку на секретере, чтобы убедить или за-щитить тебя, но только для того, чтобы сказать

[278]

тебе, что, ничего не принимая, я принимаю твое 'определение'. Оно всегда остается для меня та-инственным, знай это, проникнутым тайной (од-нажды ты наберешься смелости написать мне его, и это будет последним ударом, я не узнаю ничего нового, но все откроется из того, что мы прожили отрицательного), и главное - оно ос-тается для меня анонимным. Это не ты 'опреде-ляешь' себя таким образом. Ты становишься кем-то определяющим тебя, но тот, кто определяет тебя, или тот, кто сам определяется, это не ты. Ты, мы любим друг друга, и эта очевидность ослеп-ляет тебя. Даже сегодня, и для меня тоже это слишком очевидно. Но я принимаю это.

Наш единст-венный шанс обрести бессмертие, сейчас, но каким путем, это значит все сжечь, чтобы вер-нуться к первому нашему желанию. О каком бы 'бессмертии' ни шла речь, это наш единствен-ный шанс, я хочу сказать, общий. Я хочу начать все сначала. Сжигаем всё? это идея сегодняшнего утра, когда ты вернешься, я поговорю с тобой об этом - самым техническим образом в мире.

Январь 1979 года. И вот возвращение из госпита-ля. Вся семья здесь. Очевидно, не я один об этом скорблю, я не знаю, что происходит, врачи ниче-го не говорят. Они ждут новых анализов, но у ме-ня такое впечатление, что медсестра знала или предчувствовала что-то, что не могла сказать. Как если бы все они знали то, что должно слу-читься. Жутковато, я хотел бы больше никогда не возвращаться сюда, я оставляю здесь все свои си-лы.

Возвышенное небытие, ты знаешь, что оно хра-нит все. 'Корреспонденция' будет лучше унич-

[279]

тожена, если сделать вид, что спасено несколько смехотворных фрагментов, несколько клише, которые вполне годятся, чтобы попасть в любые руки. Забвение - наш единственный шанс, не так ли - мы лучше забудем все, а оно позво-лит нам начать все сначала. Может быть, однаж-ды я снова встречу тебя. Я слышу, как ты открыва-ешь дверь.

Январь 1979 года.

'Иди на войну'.

Сейчас ты бесконечным предназначением должна отвергнуть от себя эту нескончаемую ненависть. И бедствие, и самопо-жертвование старших, и безграничную винов-ность, одновременно божественную и дьяволь-скую (так как она двойная и противоречивая, сам Бог не может взять на себя прощение, она старше его).

Я собирался сказать тебе две вещи вчера вече-ром, как раз перед небольшой размолвкой в ма-шине: 1. Плато - это скромная вдова Сократа, который говорит в глубине души ('ах! все эти вдовы, которые больше не покидают меня, пото-му ли, что я люблю их за то, что они вдовы, пото-му что я женюсь на них всех и тотчас заставлю носить в моем присутствии полутраур? люблю ли я их за то, что они пережили смерть, позволяя им пережить меня (их самих)? обвиняю ли я их в том, что они пережили меня в моем присутст-вии? Напротив, я нуждаюсь в том, чтобы, как вдо-ва, ты сохранила меня живым, я люблю только жизнь' и т. д.). Я не рассказал тебе по пути из Котону, на Рождество, что пришло мне там в голову. Это было в Абомеи, во дворце-музее старинного королевства: гид ведет меня к некоему подобию

[280]

склепа из глины. Сорок женщин, из числа всех вдов какого-то короля (я забыл, о ком шла речь), они дали похоронить себя заживо. Слишком гладко, чтобы оказаться правдой. Я очень долго думал о них, не очень-то понимая, на чьей сторо-не я находился, чьей смерти. Потрясающе краси-вые. И гид добавляет, что для этого огромного са-моубийства действительно выбрали самых кра-сивых и что им помогли умереть с помощью ядовитого растения 'кокорыш' (это его слово, клянусь), тебе ли сообщил я однажды о симули-рованном или организованном самоубийстве Сократа? Это также, в некоторой степени, вдова Платона. Не смейся, кругом одни вдовы, получа-ется, что так... 2. Что касается второй вещи, я не смог сказать тебе об этом вчера, это конец. Ко-нец нашей истории, это слишком очевидно, это конец бреда или кошмара, от которых ты надея-лась очнуться. Это слишком очевидно. Но в то же время это конец моего бреда вокруг Сип. Проза начинается здесь, с экспертизой доктора, кото-рый только что научил меня, как следует читать эту открытку. Я обратился за консультацией, и вот его ответ (он пишет J.C., ты помнишь, что он предложил мне заняться этим поручением вмес-те со специалистом из Kunstgeschichte): 'Уважае-мый такой-то, ваш вопрос легко решается. Нуж-но всего лишь дословно прочитать миниатюру. Сократ в процессе письма. Платон рядом с ним, но не диктует. Он указывает на Сократа: вот вели-кий человек. Левым указательным пальцем он привлекает внимание зрителей, нужно внима-тельнее посмотреть направо, на философа, кото-рый пишет. Стало быть, он более зависим, он меньше ростом, с более скромным головным убором. Вот и все. С наилучшими пожеланиями'. Приходится верить ему, он прав. 'Читать дослов-

[281]

до' _ это значит сказать 'буквально'. Я убежден, что он буквально прав, и весь контекст, который можно себе представить (и о котором он имеет понятие), код, который регулирует жесты и по-зиции во всей этой иконографии, задает тон все-му этому, и я никогда в этом не сомневался, он дает объяснение, и я тоже. Это я должен был чи-тать немного 'дословно' и таким образом дать волю буквальности. В своей диагностике он мне слегка напоминает Шапиро. Однако, если бы мне дали на это время, я мог бы доказать, что ни-чего из того, о чем я брежу, не является букваль-но несовместимым с его ответом 'очень просто', я его немного разворачиваю, и все, вот наша ис-тория, и в этом состоит различие между нами. Впрочем, эксперт может быть объективным только в той мере (какая мера), в какой предназ-начено ему место, обозначенное на открытке, на картине, а не перед ней: момент желания объ-ективности, волнение эпистемы, источник кото-рого здесь, перед тобой, представлен этими дву-мя фигурами. Они наставляют тебя буквой, па-лочкой на путь, знай хорошенько, знай, нужно хорошо знать это, вот истина этой картины, придвинь ее поближе, ответ очень прост. Беспо-лезно поднимать столько платьев, это и так бро-сается в глаза.

Вчера вечером я почувствовал, что худ-шая месть уже свершается и что она мстила ко-му-то другому, не тебе, не мне. Твое желание во-плотило, проложило путь тому, чего ты опаса-лась и что в конечном счете нашло тебя. В тебе, вне тебя. Я хотел бы быть уверенным, что это ты, только ты, единственная, которая согласилась (не задумываясь ни на секунду) с этой идеей ве-ликого огня, называй это 'сожжением', так как письму не остается ничего из того, что мы посы-

[282]

дали, вся эта вечность, и что однажды мы снова станем более молодыми, чем когда-либо, и что после сожжения писем я случайно встречу тебя. Я жду рождения, держу пари. И я умею влюблять-ся в тебя в каждое мгновение. С какой любовью без прошлого ты забываешься во мне, какая сила, я забываю все, чтобы любить тебя, я забываю те-бя, тебя, в ту секунду, когда собираюсь броситься к тебе, припасть к тебе, и сейчас ты не хотела бы больше приезжать, только чтобы я хранил тебя, и оставаться 'рядом со мной' и т. д., или ничего. Все это ни о чем не говорит, даже сама модистка в это не верит.

Перо на 'скромном головном уборе' Плато, там, это немного более похоже на 30-е го-ды. Мы живем в 70-е! ты понемногу начинаешь забывать это.

Эволюция прозы нашего Сократова ро-мана, я предоставляю ей место для символичес-кого рождения: Zentralinstitut fur Kunstgeschichte. И так как я никогда не отказывался от знаний, я собираюсь вернуться в Оксфорд, чтобы довести расследование до конца. По моему возвраще-нию, этим летом, свершится великий акт веры, великое сожжение нас -

Февраль 1979 года.

это уже оговоренное замечание, и все-таки я думаю, что предпочитаю писать тебе (даже когда ты передо мной), так ты меньше от меня отдаляешься. Или, несмотря на все те стра-дания, которые причиняет мне этот аппарат, звонить тебе. Даже сейчас я хватаюсь за телефон (как

если бы я еще сохранял независимость, свободу регулировать дистанцию на конце провода или

[283]

как если бы меня попросили перезвонить, остав-ляя иллюзию возможности завладеть нашей ис-торией, держать ее в руке, словно телефонную трубку - приемник и передатчик одного пола, который держат около уха, этакое устройство С/п). Ты - посланник моей собственной смерти, отныне ты не подаешь мне ни одного знака, ко-торый бы не обозначал ее, но я всегда любил те-бя с этой очевидностью. Ты - моя гадалка, инди-катор моей смерти.

ты мне только что сказала, пыта-ясь доказать, что предпочитаешь свое 'определе-ние': 'ни я, ни ты сам не знаешь, к кому ты обра-щаешься'. Это правда, и я не приму это в качестве обвинения. Возможно ли это узнать? Не то чтобы я не ведал этого (и все зависит от тебя, именно от тебя исходит то, предназначит ли тебе твой от-вет мою любовь), но это никогда не станет объ-ектом знания. Между 'знать' и 'предназначать' существует огромная пропасть. Я не хочу ни зло-употреблять подобными замечаниями, ни извле-кать из них какие-либо аргументы, но мне пока-залось, образно говоря, что ты уже говорила мне об этом, отводя взгляд. Я мог бы всегда обвинять тебя в одном и том же 'развлечении', так как оно единственное и всегда одно и то же. Даже когда ты произносишь мое имя на моих губах, когда ты зовешь меня, положив мое имя мне на язык, мы все еще наслаждаемся этим развлечением.

Ты моя де-вушка, и в то же время у меня нет девушки.

Февраль 1979 года.

я только что побывал в Локателе (все улажено с автоматической оплатой и ос-тальным, им ничего не осталось). Я воспользу-

[284]

юсь твоей машиной (это слово становится все более абстрактным для меня, ма-шина, то, что де-лает из пути путь, твой Weglichkeit [?] и так далее. Неужели однажды мы сможем повеселиться вдвоем на дороге, обгоняя друг друга и наклеивая записки на ветровое стекло), я заеду в Школу и сразу же обратно. Ты очень нежна в этот мо-мент, как хирург с твердой рукой, уверенный в том, что он собирается делать, ты полна заботы и жалости. Я кажусь уснувшим, я больше не вспо-минаю о тебе (но я все еще зову тебя, знай это)

Февраль 1979 года.

и никто не обходил меня таким об-разом

Я вновь поговорил с ним об этой гнусной пе-редаче о сексуальной патологии, о термине 'интромиссия'. Он был настроен скептически, ког-да я говорил с ним по телефону, особенно когда я ему заявил, чтобы слегка шокировать, что эта 'интромиссия' всегда имела место по телефону.

Его друг сказал мне однажды, а может, тебе?, что та-кой с виду строго теоретический текст был на-писан таким образом, чтобы его чтение вызыва-ло некоторое напряжение.

После передышки со вче-рашнего дня у меня вновь возникает желание вернуться к предисловию. По этому поводу я придумал достаточно извращенный проект, ко-торый таковым и не является, но который, я бо-юсь, ты посчитаешь чудовищным. Но ты знаешь, что я чудовищен в своей невинности и даже в своей верности. Я поговорю с тобой об этом се-годня вечером, когда ты вернешься. Я всегда го-ворю с тобой обо всем происходящем.

[285]

февраль 1979 года.

'Необходимо вернуться, ты не

так далеко'. - 'Я спешила вернуться, но не смог-ла'.

Я все еще хотел бы тебя убедить. А относительно почтовой открытки, публикуя то, что сообщает-ся в 'почтовой открытке' (разберем короткий эпизод секретной переписки между Сократом и Фрейдом, беседующими о сути почтовой от-крытки, об основе, о послании, о наследии, о средствах телекоммуникации, о переписке и так далее), мы тем самым завершим уничтоже-ние. От холокоста не осталось бы ничего, кроме основы, без наличия таковой, даже самой безы-мянной, которая во всяком случае никогда бы не принадлежала нам и не имеет к нам отношения. Это было бы как очищение очищения огнем. Без всяких следов, совершенно очевидное абсо-лютное обезличивание при избытке очевиднос-ти: открытки на столе, они больше ничего не увидят. Они набросятся на бессвязные остатки, пришедшие неизвестно откуда, чтобы послу-жить предисловием к книге о Фрейде, о насле-дии Платона, об эпохе почтовой связи и других ценностях или прописных истинах. Секрет того, что мы могли бы разрушить, заключается в том, чтобы уничтожить, что, по всей очевидности, то же самое, что и сохранить. Ты не веришь? Я, должно быть, никогда так не любил. Единствен-ным проявлением этого является почтовая от-крытка, нам остается лишь вновь возродиться в ней. Мы вновь начинаем любить друг друга. Я также люблю жестокость этой сцены, она так на-поминает тебя. И потом я все устрою таким обра-зом, чтобы для тебя это стало абсолютно нечи-табельным. Ты ничего о себе не узнаешь, ты ни-чего не почувствуешь, я сам, когда ты будешь

[286]

читать, останусь незамеченным. После этого по-следнего убийства мы станем одинокими, как никогда, а я все равно буду любить тебя, живую, по ту сторону тебя.

Февраль 1979 года.

я хотел только сказать, что все женщины - это как будто ты (хотя я знаю только одну), когда они расположены сказать 'да' - и ты мужчина. Странное устройство, да? Я употребил это слово - это 'устройство', - чтобы отметить, что все всегда 'отправляется по почте'.

что касается нашего романа о Сократе, о нашей ужасной ис-тории, о почтовой открытке, то, что я нашел ее 'комичной', не отрицает ее величия. Еще сего-дня эта открытка была священна для меня, но тем не менее она заставляет меня смеяться, она нам позволяет, слава Богу, смеяться. Отныне нам ничего не запрещено.

Я размышляю о достаточно строгом принципе разрушения. Что мы сожжем, что сохраним (чтобы еще лучше все сжечь)? От-бор, если он возможен, будет как на настоящем почтовом отделении: я бы разделил все в целях доставки согласно почтовому принципу, в неко-тором роде строгом или более широком смысле (конечно же, в этом сложность), все, что может предшествовать и затем отслеживаться почто-вым договором (от Сократа до Фрейда и далее, психоанализ почты, философия почты, обозна-чающая принадлежность или происхождение, психоанализ или философия, отправным мо-ментом которых является, почта, я сказал бы, почти: ближайшая почта и тому подобное). И мы сжигаем остальное. Все то, что в какой-то степе-

[287]

ни касается почтовой открытки (той, где изобра-жен Сократ, читающий или пишущий другие от-крытки, или почтовую открытку вообще), как раз это мы бы сохранили или же обрекли на гибель, опубликовав, мы могли бы отправить это к ан-тиквару или в зал продажи. Остальное, что оста-нется, это мы, это для нас, оно не принадлежит этой открытке. Мы - это открытка, если угодно, как таковая, поиски нас будут напрасны, они нас никогда там не найдут. Местами я оставлю раз-личные пометки, имена людей и названия мест, достоверные даты, установленные события, они устремятся туда очертя голову, считая, что нако-нец они добрались и нас там найдут, когда я про-стым переводом стрелок направлю их совсем в другое место убедиться, там ли мы, одним рос-черком пера или движением скребка я все пущу под откос, причем буду делать это не регулярно, это было бы чересчур удобно, но время от време-ни и согласно правилу, которое я ни в коем слу-чае не раскрою, даже если когда-нибудь оно ста-нет мне самому известно. Я не буду над этим много трудиться, это всего лишь мешанина запу-танных следов, что попадет им в руки. Кто-то возьмет это в рот, чтобы почувствовать вкус, иногда чтобы тут же отбросить с недовольным видом или чтобы откусить, проглотить, чтобы понять, именно это я хотел бы сказать о детях. Ты сама сделаешь все это, сразу же или постепен-но. Я тебя оставлю с этим наедине. И даже я оста-нусь с этим один, если тебя это может хоть чем-то утешить. Истина в том, что с этого момента я хочу констатировать: мы потерялись. Итак, ко-нечно же, с того момента, как мы потеряли друг друга из виду, я знаю, что ты никогда полностью не согласишься со мной на эту безобидную про-тивоестественность: дело в том, что ты ничего

[288]

более не воспримешь с моей стороны: ни то, что ты найдешь, ни, тем более, что не найдешь себя в этой книге. И даже (но в этом ты не права) знаки неограниченного уважения, которые я должен те-бе оказать, которые мы должны оказать друг другу и которые я храню как самое лучшее в моей жиз-ни.

Во всяком случае, будь уверена, это был бы эпизод (или если ты предпочитаешь, очень короткий се-анс) нашей жизни, почти фильм, клише, момен-тальный снимок, от Оксфорда к Оксфорду, почти 2 года, это сущий пустяк по сравнению с нашей богатой литературой. Платон, и Сократ, и Фрейд - все это очень мимолетно, это уже конец некой ис-тории, не более того. После этих двух лет я предо-ставлю в их распоряжение лишь обрывки, окайм-ленные пробелами, и эти фрагменты будут иметь какое-либо отношение к почтовой открытке, от Сократа до Фрейда, к средствам телекоммуни-кации, к 'По ту сторону принципа удовольствия' и другим тривиальностям, годным лишь для рын-ка, короче, всего, что касается пути, состояния до-рог, перекрестков, ступеней, ног, билетов, fort/da, близости и отдаления. Конечно же, это будет труд-но отрезать, отсортировать и разделить с одной и другой стороны, когда это будет вопрос непо-средственный или 'буквальный'? А когда манера скрыта образным выражением или предположе-нием? Окажи мне доверие, хоть раз.

Я постараюсь из-бежать всех этих затруднений. Речь здесь идет лишь о привлечении и отвлечении письма, но в первую очередь внимания. Это потребует тропов. Эту книгу, а в ней их будет несколько, я так думаю четыре, мы прочтем ее, как наши тропы.

Преж-де всего речь идет о том, чтобы повернуться спи-

[289]

ной. Отвернуться от них, делая вид, что обраща-ешься к ним и призываешь их в свидетели. Это соответствует моему вкусу и тому, что я могу се-годня стерпеть от них. Повернуть обратной сто-роной почтовую открытку (что такое спина Со-крата, когда он поворачивает ее к Плато - очень любовная поза, не забывай - ? это также обрат-ная сторона почтовой открытки, как мы однажды это заметили, мы имеем право называть эту сто-рону лицевой или оборотной). Один из главных тропов: повернуться 'спиной' во всех значениях этого слова, во все стороны. Слово 'спина' и все однокоренные слова теснятся за ним, начиная со слова 'зад'. Там (da) - это позади чего-либо, за занавесом, или за накидкой люльки, или за со-бой. Dorsum и Орфей, который продолжает свое пение, аккомпанируя, как посчитают они, себе на лире, струны которой тот, другой натянул, как тебе известно, исторгнув из себя свое мужское достоинство. Повернуться спиной - это анали-тическая поза, не так ли? Я за чем-либо (dorsum) или я повернулся спиной, и напрасно отрицать, гипноз это или наркоз, все едино. Уж Сократ-то знал что к чему. Спи, меня охватывает сон, я за-клинаю, чтобы ты тоже спала, пусть тебе снятся сны, говори, повернись ко мне спиной, оставай-ся лежать на спине, я всего лишь сон, сны, сумма снов, но не нужно их больше считать.

И я взваливаю все это на спину Сократу, я читаю чек, который он подписывает, затем вручу его им без переда-точной подписи, и я здесь ни при ком. Не пой-ман - не вор, я создаю целый институт, основы-ваясь на фальшивой монете, показывая, что дру-гого не существует.

Есть только один институт, лю-бовь моя, это мы.

[290]

Они слушают! Кто? Кто слушает? Будь спокойна, никто.

Сеанс продолжается, как ты это анализируешь? Как всегда, я говорю о граммати-ке, это глагол или прилагательное? Вот хорошие вопросы. Например (я говорю это, чтобы успо-коить тебя: они будут думать, что нас двое, что это ты и я, что мы отождествляемы с тобой по гражданскому и половому признаку, если, конеч-но, они однажды не проснутся), на наших язы-ках, у меня, Фидо, отсутствует мое мужское до-стоинство. Итак, все происшествия могут слу-чаться в интервале, который их разделяет:

подлежащее (кто говорит я) и его определение. Сказать только 'я' - значит не раскрыть свой пол, я всего лишь подлежащее без полового оп-ределения, вот что было бы необходимо пока-зать 'С есть п', вот главное достижение.

В целом ко-роткометражный учебный фильм, документаль-ный фильм о наших великих предшественниках, отцах философии, почты и психоанализа. По поводу фильмов (так как это было бы нашим не-большим частным кино), обязаны ли мы будем сжечь наши пленки, фильмы и фотографии? Я за это. Мы бы только сохранили слово 'фильм' (мембраны, светочувствительный слой, завесы, шторки, и только этим словом мы бы покрыли все легким туманом: как все равно я снимал кино, Или я не прав?)

Начало марта 1979 года.

и если у тебя есть время поискать для меня этимологии слова 'пymи' (ид-ти, быть в дороге или доставлять, все, что идет от слова 'шаг', но также подходит к слову 'камин'

[291]

(франц. 'chemin' - дорога, франц. 'cheminee' - камин - прим. пер): ты видишь, что я ищу). Толь-ко если у тебя есть время, спасибо

Греф, я заброниро-вал места, я уезжаю в Безансон в пятницу, вместе с Грасьетом. Путешествие продлится четыре ча-са на поезде, в субботу я вернусь.

9 марта 1979 года.

Все прошло не так уж плохо, ты знаешь мои вкусы на этот счет. Не говоря ему главного, в поезде я ему рассказал о 'фиктивном' проекте: что-то вроде ложного предисловия, бо-лее того, предисловия, которое, пародируя эпи-столярную или детективную литературу (от Фи-лософских писем до португальской монахини, от опасных связей до Милены), косвенно пусти-ло бы в ход мои умозрительные построения о спекуляции Фрейда. Вся эта книга вместе с аст-рологией почтовых открыток посвящена раз-мышлениям о чтении Сп. Наконец будет только это, все могло бы вернуться к пассивному описа-нию, неоконченному, серьезному или игривому, прямому или окольному, дословному или образ-ному, от открытки из Оксфорда. Недавно ты бы-ла против, но, в конце концов, это 'мои' письма, да? Кому принадлежат эти письма? Позитивное право не создает закона, даже если ты не хочешь мне их вернуть, я смогу сочинить их вновь. Во вся-ком случае, я бы сохранил это и это могло бы стать предисловием к трем другим частям (Заве-щание Фрейда, Носитель истины, Отнюдь). Это даже будет чем-то вроде телефонной трубки, ус-тройства некого телефонного аппарата, где ни-чего не будет видно, а будет только слышен теле-фонный звонок от того, кто читает почтовую

[292]

открытку, которая будет прочитана. Сократ, чи-тающий Сократа, если угодно, не понимая вдруг больше ничего, и готовый вот-вот проснуться. Очень холодно в этой гостинице, мне тебя не хватает, ты прекрасно знаешь, что если бы тебе позволило время, я бы попросил тебя сопровож-дать меня.

Я ему все это рассказал в общих чертах и попросил больше не говорить об этом. У меня очень суеверная оценка этого текста, ты хорошо знаешь почему. А у него был одобряющий вид, но с некоторым предубеждением. Он мне спра-ведливо заметил, что 'информативная' важность (связь, язык, форма обмена, теория послания, от-правление/получение почты и так далее) риску-ет быть слишком сложной и рискует нарушить равновесие, как это делают тезисы, даже если это то, что я ставлю под вопрос на протяжении ве-ков. Необходимо принять во внимание, говорит он мне, тот факт, что они не читают. Однако все это (одним словом, почтовая отсрочка), да, я вы-биваюсь из сил, без конца повторяя им это, я ста-раюсь ничего не замечать, ни от чего не зави-сеть: ни от логики коммуникации, ни от языка или информации, ни от логики произведения, ни от негативной диалектики.

Когда я говорил с то-бой вчера по телефону с вокзала, я понял, что мы не сможем заменить друг друга, я же высказывал-ся очень искренне по поводу забвения. Как о веч-ности моей любви. Ты все время себя заменяешь, я забываю тебя, чтобы с новой силой в ту же се-кунду влюбиться в тебя. Это мое условие, условие любить.

Я тут же это почувствовал, я поднялся, свое-го рода левитация, и, когда в первый раз ты поз-вала меня, я забыл тебя, я потерял сознание. Сей-

[293]

час я собираюсь лечь спать. Ты не должна была меня оставлять. Ты не должна была отпускать ме-ня одного. В один из дней, когда кто-либо из нас больше не сможет сказать 'я тебя люблю', будет достаточно, чтобы другой еще дышал, но ничего уже не изменится. Ты не должна мне позволять писать, ты не должна хранить мои письма.

14 марта 1979 года.

Ты не могла проводить меня на Северный вокзал, но я надеялся до последнего момента, как если бы ты сошла с ума (с тобой это случается все реже), что в последнюю минуту ты появишься в купе. Затем я смирился, думая, что на этот раз ты не сделаешь ни шагу навстречу по причине того, что я только что тебе рассказал немного в грубой форме о 'мертвом письме' (ты должна бы все же понять, что я не могу теперь требовать от семьи, чтобы мне его вернули, если предположить, что вышеуказанное письмо ока-жется упорядоченным, классифицированным или упрятанным где-нибудь. Оно могло бы быть уничтоженным из предосторожности, без моего ведома (что было бы на него похоже, а также из скромности, как и жестокой бестактности по-добной инициативы). И потом, востребовать его в такой момент было бы не только неприлично, это побудило бы их к поиску, может быть, даже к находке и чтению - не забудь, что конверт не помечен, значит, легкозаменим, - того, что в на-ших интересах было бы лучше затерять навсегда в каком-нибудь углу. Тем более, я вновь тебе ска-жу это в последний раз и хотел бы, чтобы мы об этом больше не говорили, что 'детали' этого письма я забыл с необычайной легкостью, так как они забывают о самих себе, и именно об

[294]

этом я хотел поговорить с тобой. Эти 'детали' никогда не принадлежали воспоминаниям, они никогда до них не доходили. (Я также думаю, что в этом письме в сущности я говорю только с то-бой и о тебе). Это было в поезде перед самым отъездом, в ту самую секунду, которой предшест-вовала настоящая галлюцинация, как в первое время на улице, когда я встречал тебя там. Ты по-явилась в конце коридора с подарком в руке, с маленькой коробочкой. Ты так быстро исчезла, а я так хотел бы поцеловать тебя долгим поцелу-ем в тамбуре вагона. Как может галлюцинация вызвать такую радость? Достаточно одной секун-ды, и ничего другого не нужно. Рассеялись по-следние иллюзии, исчезла возможность поехать вместе с тобой, и я сразу же понял, что уеду сов-сем один в Брюссель, в этот день 14 марта в 14.00, но жизнь вновь вернулась ко мне.

Твое отсутствие для меня это реальность, ничего другого я не знаю. Реальность того, что я знаю, что тебя нет, что ты покидаешь меня, покинула меня, собира-ешься меня покинуть. Вот мой принцип реаль-ности, отчетливо выраженная необходимость, все мое бессилие. Для меня ты - это реаль-ность и смерть, присутствующая или отсутству-ющая где бы то ни было (ты всегда там, в уходя-щем и приходящем поезде), все это сводится к одному и тому же, для меня ты имеешь то же значение, как реальность или смерть, ты их на-зываешь или указываешь на них. И я верю в те-бя, я остаюсь привязанным к тебе. Некто дру-гой, кого я хорошо знаю, тотчас бы освободил-ся от связывающих его уз и бросился бы в обратном направлении. Держу пари, что он бы снова столкнулся с тобой, я уже столкнулся, по-тому и остаюсь.

[295]

15 марта 1979 года.

Эта мука, я называю ее так потому, что это слово, слова (так, будто мы стремимся послать друг другу сам язык), эта мука только что поменялась на другую. Теперь этот проект 'час-тичной публикации', который становится для меня невыносимым, не по причине публика-ции - они ничего и не поймут, - а потому, что это кропотливый монтаж, который с моей сто-роны должен иметь место. Я вижу его в роли по-рочного переписчика, корпящего каждый день над корреспонденцией, два года словоохотли-вой переписки, занятого перепиской такого-то отрывка, подчисткой другого, подготавливая его к сожжению, к тому же он проводит много часов за ученой филологией перед тем, как отобрать то, что относится к тому или этому, чтобы не вы-пустить в печать ничего подлинного (частного, секретного), чтобы ничего не осквернить, если это еще возможно. Внезапно активность этого переписчика мне показалась отвратительной - и заранее обреченной на провал. Мне бы никог-да больше не говорить тебе об этом. Я чувствую себя связанным с тобой тем фактом, что ты, ка-жется, придаешь большое значение этой фик-ции, несмотря на все оговорки, что сформулиро-ваны тобой, и которые я очень хорошо пони-маю. Но больше я ничего не знаю. А теперь на смену страданию я чувствую себя виноватым из-за этого. Отныне ничто не ранит меня, кроме те-бя; вот мое простодушие, которое я считаю дев-ственно нетронутым, вот она, вина - чувство-вать себя невиновным. Я больше ничего не понимаю в тебе, ты жила за пределами, куда я ни-когда не заходил и где я тебя уже никогда не уви-жу. Я больше не знаю, кому пишу. Как бы я мог спросить у тебя совета по поводу невинной из-

[296]

вращенности моего проекта? Я все меньше и меньше понимаю это, в купе у меня есть только желание писать моему незнакомому тезке.

Поскольку я не смог тебе себя адресовать напрямую, я имею в виду, у меня нет на тебя никаких прав. И никако-го права я не имел бы, если бы смог добраться до тебя. У меня к тебе бесконечное уважение без ка-кого-либо общего сравнения со мной. Хотя моя ужасная ревность не без связи с моим уважением к тебе, я думаю, что никогда не ревновал к тебе са-мой, скорее ко мне и к плохой связи между нами, которая нас опошляла.

Ты ничего не можешь с этим по-делать, я буду продолжать получать от тебя все, я согласился на все. Это наша адская и божествен-ная сверхцена. Никто из нас никогда не узнает, кто был бы сильнее, зашел бы дальше, ты или я. Ни ты, ни я не узнаем этого никогда. Кто бросится дальше, окажется сильнее с тем, чтобы другой мог в итоге вернуться. Мы отважились на то, чтобы ос-тановить это.

Поезд приближается к Антверпену. Это в сорока пяти минутах езды от Брюсселя, и у меня еще до начала конференции возникла мысль при-ехать сюда и побродить одному несколько часов. Желание увидеть незнакомые тебе города, куда ты могла бы сопровождать меня, но я больше не знаю, завладеваю ли я ими, чтобы тебе их отдать или же чтобы отнять их у тебя. Этим утром я гово-рил, что поеду в Антверпен, город, о котором я почти ничего не знаю, кроме имени да несколь-ких клише. Если бы ты была сумасшедшей, ты бы пришла, чтобы ждать меня, как если бы ты была подвержена галлюцинациям, а я бы побежал на-встречу тебе по перрону вдоль пути и сделал бы все возможное, чтобы не упасть

[297]

15 марта 1979 года.

у меня было желание написать тебе как-нибудь иначе, но, как всегда, на том же постороннем языке (они не знают, что это такое, когда язык и вдруг посторонний). За час до от-правления поезда я все еще сижу в ресторане. До этого я прыгал под дождем из такси в такси, из музея в музей (вечное мое варварство), затем я долго пробыл в доме Плантэна, как в своей церк-ви. Я передам тебе десятки открыток. Я только что отправил одну Полю де Ману, это его город.

и ког-да я тебе пишу, ты продолжаешь, ты все преобра-жаешь (такое преобразование происходит по-за словами, оно осуществляется в тишине неулови-мой и в то же время неисчислимой, ты подменя-ешь меня и даже мой язык, ты посылаешь его се-бе), тогда я вспоминаю эти моменты, когда ты звала меня без предупреждения, ты приходила ночью из глубины моей души, ты приходила прикоснуться к моему имени кончиком языка. Тот трепет под языком, нежный, медленный, не-слышный трепет, которому я предавался лишь на секунду, больше не повторится, конвульсия всего тела одновременно в двух языках, в посторон-нем и том, другом. На поверхности ничего, толь-ко пассивное и прилежное наслаждение ставит все на место, не делая никакого движения язы-ком: ты слышишь только его, и я думаю, что толь-ко мы слышим его тишину. Никогда он ничего не скажет. Потому что мы умеем его любить, ничего не изменилось с момента его появления, он больше не знает, что из себя представляет. Он больше не узнает свои черты, отныне он не жи-вет по канонам, и у него даже нет слов. Но чтобы он поддался на эту глупость, его необходимо ос-тавить наедине с собой в тот момент, когда ты

[298]

войдешь (ты помнишь, однажды, я рассказывал тебе об этом по телефону, мы говорили о Селане, оставь в покое это слово, и ты сказала 'да'; я не могу посвятить тебя в тайну того, что я хотел с ним сделать, позволяя ему проникнуть в себя или проникнуть в него (

я их прекрасно понял, но это недостаточно fort, это не заходит так дале-ко, и ничего сверхъестественного не происхо-дит, по большому счету, потому что, когда они устремляются на язык, как возбужденный девст-венник на предмет своего вожделения ('вот уви-дите, что я ей сейчас сделаю'), полагающий, что можно овладеть ею, проделывать с ней и то и другое, заставить ее кричать или разрывать на части, проникать в нее, метить своими когтями, торопясь, чтобы успеть до преждевременной эя-куляции и особенно до того, как она сама полу-чит наслаждение (именно его я всегда предпочи-таю

(до них когда-нибудь дойдет, если уже не дошло, что после той кажущейся легкости, с какой им это с ней удалось, после всех буйствований по-верхностного характера и реляций о революци-онных победах старушка осталась непостижимо девственной, невозмутимой, слегка позабавлен-ной, всемогущественной, она сколь угодно мо-жет ублажать других, но только меня она любит (

од-нажды я слышал, как она тихонько, без слов, по-смеивалась над их ребяческим стремлением к разрушению, когда, ломая игрушку, они раз-брасывают обломки и издают победный крик

(нет, поз-волить другому любить тебя, не снимая одежды, заняться этим во сне, как если бы ты едва власт-вовала над сном, и при пробуждении никто ни

[299]

в чем не признается, никто не сможет найти ни малейшего кусочка языка, никто не сможет на-писать письмо, а тем более подписать его

(для этого не-обходимо быть в моем возрасте и знать, что с языком безнаказанно не играют, это не подда-ется импровизации, если только не согласиться на игру и не быть отныне самым сильным

) и даже я, который, по всей видимости, в данном случае подкован намного лучше, чем все эти ищейки, идущие по нашим следам, я потерял след и боль-ше не знаю, с кем и о чем я говорю. Затруднение, которое у меня возникнет при сортировке пере-писки перед публикацией, заключается, наряду с прочими опасностями, в следующем: ты зна-ешь, что я не верю в собственность и особенно в ее форму, которую она принимает в проти-вопоставлении 'общее/частное' (о/ч)*. Это про-тивопоставление не срабатывает ни для психо-анализа (особенно сегодня с сетью районов, ко-торые делят столицы, окутывают их, но не укрощают их самих: в этом заключается фаталь-ность работы полиции), ни для почты (почтовая открытка ни частная, ни общая), ни даже для по-лиции (мы не имеем возможности выбрать ре-зким полицейского управления, и, когда общест-венная полиция не цепляется к тебе на улице, ча-стная полиция устанавливает микрофоны в твоей кровати, досматривает твою переписку, оскорбляет тебя, находясь в полном восторге, - и секрет этого в полной свободе, это тот секрет, в который я верю и который называю почтовой открыткой.

Но самая большая ошибка наших ищеек

* public/prive (p/p) - франц., (прим. пер.).

[300]

заключается в том, что они называют тебя, чего бы я никогда не рискнул сделать. Если бы я назвал себя, я бы только добавил путаницы. Вчера, 14 марта, в купе первого класса (это был поезд с купейными вагонами разных классов, вот о чем я говорю, зна-ешь ли ты, что почтовая открытка в США относится к отправлениям первого класса? Эта почтовая от-крытка доходит так же быстро, как и наши письма;

у нас все наоборот, считается, что почтовая от-крытка может подождать своего отправления, и в этом тоже свой расчет), итак, вчера, совсем один в своем купе, без сомнения, я был один, я ре-шил подорвать все полицейские участки (частные и общественные) и все почты города и деревни, од-ну за другой, оставив только одну-едйнственную. Я их всех проведу за бороду, я сделаю это у них под самым носом, поглаживая бороду Сократа и Плато, уведя у них из-под носа, как я это делаю здесь, слова без конечного назначения, которые не укладыва-ются в принцип удовольствия, увеличивая количе-ство анонимных писем. И они не найдут меня, бу-дут искать во всех направлениях, но не найдут. Они не будут знать, что это ты и только тебя я люблю, и это самое очевидное.

Ты сама могла бы потеряться, называя себя, и это ошибка, которую ты соверша-ешь, выбирая или устанавливая свое 'определение' по законам модисток Ты считала, что сможешь это определить, бедная моя, более того, определить 'тебя'! Твоя наивность обескураживает. Никогда ты не была так послушна, как в тот момент, когда ты решила, что вновь обретешь себя и свою независи-мость. Я тебя видел такой, ты считала, что все пре-кратилось, что ты всех остановила (я говорю об аресте), даже время, и заставила его подписать с со-бой контракт, ты ворвалась в салон, вооруженная до зубов: никто не двигается, каждый остается на

[301]

своем месте, только сложите с себя идентичность, но не все сразу. Ты особенно боялась, что кто-ни-будь поменяется местами или займет несколько мест сразу. Ты хотела все держать под контролем, знать, кто есть кто, кто с кем связан и, естественно, кто связан с тобой, той, кого я люблю. И так как я люблю тебя еще крепче, я оставляю тебя, еще более нерешительную, чем когда-либо. И я плачу над тво-им определением. Я охвачен горем, но все же я пла-чу от радости, от особенной радости. Мы, ты и я, - это толпа, а точнее, бесконечная и разбросанная коллекция Если бы я поддался твоей определенно-сти, мы бы подверглись риску сформировать об-щество, даже хуже, создать государство в государст-ве, империю. Мы бы закрыли границы нашего сек-рета. Я же хочу, чтобы отныне наш секрет безгранично властвовал. Без каких-либо законов.

Это очень хорошо, что ты не приехала на вокзал.

Март-апрель 1979 года.

Я начал все перечитывать, отсортировывать, рыться в ящике (мой первый подарок, сразу же он перестал все вмещать). Все не вмещается, мне никогда не удастся сделать это.

Ни ты, ни они, наверное, никогда не узнаете, что когда я употребляю некое имя, то затем, чтобы сказать, что Сократ - это я или что у 'Сократа' есть семь писем. Именно из-за этого невозмож-но будет все это перевести.

Март-апрель 1979 года.

матери? Только они чита-ют письма. Спроси у любого подростка, и он тебе

[302]

скажет, что наши мамы открывают ящики из рев-ности.

какая мы пара!

Я решил воспроизводить только слова и никакой иконографии, кроме открытки из Оксфорда. Иначе что бы мы делали со всеми другими открытками, фильмами, кассетами, с этим кусочком кожи с рисунком? Чтобы оста-лись только несносная основа, почтовые от-крытки, я сожгу все основы и сохраню только не-которые, чисто буквальные эпизоды.

У нас здесь ко-

ролевский союз между отцом и сыном.

Я потратил целый час для проверки всех значений англий-ских слов 'post', 'poster'. Мне надо бы написать одну и ту же книгу на разных языках, чтобы по-чувствовать разницу. Что я немного и сделал, со своей обычной небрежностью и без малейше-го усердия, жаль, конечно, никогда и ничего я не смогу довести до конца.

и все отключить, все связи, начиная с семейной и заканчивая телефонной.

Я ни-когда не решусь на это, так как 'оставить' своим наследникам - это не значит оставить их, оста-вить их существовать или жить. Я им ничего не оставлю, наследства бывают только отравлен-ные, отравленные, как и я сам. Чем прочнее они, да и ты тоже, забудут меня, тем лучше они узна-ют, что я любил только их. Таким образом они исчезнут до меня.

'Wechsel der Tone', эта книга о по-лиморфной извращенности. Изящная словес-ность в целях увековечения убийства инфанты, может быть, нашей единственной дочери. Нет ни единого слова, которое не было бы продиктова-

[303]

но навыворот, набрано с изнанки, написано сза-ди, на обратной стороне почтовой открытки. Все дело в том, чтобы описать Сократа с Платоном, который ему делает ребенка в положении сзади, и я сохраню только лексику, требуемую каждой чертой рисунка. Короче, все будет только сзади, и даже само слово 'спина', если ты хочешь уде-лить этому внимание и сохранить в памяти.

Март-апрель 1979 года.

состав преступления или расписка в получении. Не стоит больше не наде-яться на ознакомление с этим.

чтобы они больше не могли читать, чтобы не сойти с ума по ту сто-рону принципа удовольствия.

мой голос звучит по ту сторону принципа

удовольствия.

напрасно ждать меня, садитесь за стол без меня, я не знаю, когда приду.

Март-апрель 1979 года.

столько сыновей, не толь-ко мои, я последний, кто их оберегает и держит в руках. Я скорее марионетка, но пытаюсь сле-дить за движением.

Я позвоню тебе с работы, что-бы сказать, в котором часу ты сможешь прийти ко мне (это будет, без сомнения, слишком позд-но, так как это всегда затягивается благодаря всевозможным вопросам). Если тебя не будет дома, оставь сообщение на автоответчике. Во всяком случае я тебе оставляю машину и доку-менты.

[304]

Март-апрель 1979 года. Нет, если я умру, то только из-за двух ран. Из-за одной ничего и никогда не произойдет. Два ранения и одна ра-на - это ад, в который я теперь верю, поскольку туда и направляюсь - обе создают неразлучную пару

9 мая 1979 года.

Сэм встретил меня на вокзале, за-тем мы долго ходили по лесу (какой-то человек подошел поприветствовать нас, думая, что узнал меня, потом, в последний момент, он извинил-ся - должно быть, он, как и я, все более и более страдает от прозопагнозии, дьявольского наваж-дения находить сходство в лицах, узнавать и не уз-навать). Я ему немного рассказал о моих почто-вых открытках, доверяя ему свой самый большой секрет. Этим утром во Фрайбурге, куда он отвез меня на машине, я понял, что он уже говорил об этом с Китглером, моим хозяином в этом городе, и, возможно, с его женой (психоаналитиком). Се-крет почтовых открыток сжигает - руки и язык, - его невозможно хранить, что и требова-лось доказать. Но все равно он остается секретом, который должен существовать как наиболее не-доступный для понимания и наиболее чарующий из всех анонимных, а значит открытых, писем. Я не перестаю убеждаться в этом.

С. должен резюмиро-вать и перевести мою лекцию. Я задерживался в тех местах, которые он сам выбрал и отметил в моем тексте (как всегда, на 'Безумии дня', на этот раз это был заголовок), и он воспользо-вался этим как предлогом для того, чтобы погово-рить об этом, причем даже дольше, чем я, если только не затем, я не смог в точности определить,

[305]

чтобы отвлечь внимание публики и даже исказить дух или букву моего выступления. Мы вместе по-смеялись над этим, и наш смех - это та таинст-венная вещь, которую мы с еще большей невин-ностью, чем все остальное (немного усложненное всякими стратегиями), разделяем друг с другом, и это похоже на некий обезоруживающий взрыв, это как место учебы, как история иудейских зако-нов. По поводу иудейской истории: ты представ-ляешь, до какой степени меня преследует фантом Хайдеггера в этом городе. Я приехал сюда из-за него. Я пытаюсь воссоздать все дороги, все те мес-та, где он говорил (этот studium generale, напри-мер), я пытаюсь расспросить его, как если бы он был рядом со мной, об истории почты, пытаюсь освоиться в его городе, учуять в нем что-нибудь, дать волю воображению и так далее. Попытаюсь ответить на его возражения, объяснить ему то, че-го он до сих пор не понимает (сегодня утром мы прогуливались в течение двух часов, затем я зашел в книжный магазин, купил несколько открыток и репродукций, как ты видишь (я привезу тебе еще альбом 'Freiburg in Alten Ansichtskarten'), а также я наткнулся на две книги с фотографиями, которые обошлись мне очень дорого, одна книга о Фрейде, очень богато иллюстрированная, другая - о Хайдеггере дома с Мадам и журналистами из 'Шпигеля' в 1968 году). Ну вот, вернувшись в гостиницу 'Виктория' (это оттуда я звонил), я лег на кушетку, чтобы рассмотреть альбомы, и разразился смехом, найдя, что Мартин похож на старого еврея из Алжира. Я тебе покажу.

9 мая 1979 года.

Я пишу тебе в поезде, который воз-вращает меня из Страсбурга (я чуть было не про-

[306]

пустил его, так как С. сопровождал меня: он все-гда опаздывает, всегда последний, я ждал его на улице Шарль-Град, где я остановился по приезде. Мы говорили об Атенеуме, но больше о симпози-уме, и не одном, в перспективе, поскольку надо их иметь в виду, причем неоднократно, в буду-щем году).

если ты не сделаешь этого, я не умру, я не хочу тебя этим загружать. Выбирай нужный для тебя момент.

Только что, когда мы чуть было не про-пустили поезд, я вспомнил тот единственный раз, когда это случилось с нами темной ночью, догадайся где.

Я все еще не знаю, сможешь ли ты ме-ня встретить.

Я листаю альбомы. С того момента, как я говорю об этом, она преследует меня, словно твоя тень, и я еще не видел Софию. Вот она со своим отцом, попытаюсь описать ее такой, какой я ее вижу (глазами Фрейда, конечно же).

какая пара! неразлучная. Впрочем, они соединились на од-ной фотографии, он анфас, взирая на мир, она, чуть ниже, повернувшись к нему в профиль (хрупкая и защищенная). Все тот же сценарий, есть также фотография Хайдеггера (молодой, в военной форме, можно даже разглядеть пого-ны) 'Х. и его невеста, Эльфриде Петри 1916'. Он смотрит прямо перед собой, а она, в профиль, та-кая красивая, влюбленная, глаза прикрыты, при-близила свое лицо к лицу Мартина, как если бы она искала у него покровительства, как если бы она вставала под защиту, под защиту от него. Эти фотографии пар ужасны, мэтр, который смот-рит на тебя, а она съежилась перед ним, ничего другого не замечая. Мы по-другому подходим

[307]

к фотографии, не правда ли, не то чтобы ты все-гда милостиво позволяла мне смотреть куда угодно, но все-таки. Наконец, я подозреваю, что будет очень сложно разгадать все эти снимки, я улавливаю всю фальшь этих фотографических поз для 'вечности'. Фотограф Хальберштадт, должно быть, увидел на них сами отношения, на-пример, между тестем и его женой или, если так угодно, дочерью. Все портреты, которые этот старик, очевидно, подписал, все подарки, кото-рые он якобы раздавал, которые он обещал и за-ставлял ждать их получения, дарил, но при усло-вии, совсем как Мистингетт, или как тот самый, из нашего близкого окружения, ты понимаешь, о ком я говорю

Напротив этой фотографии отрывок письма Фрейда Максу Хальберштадту после смерти его дочери или, если ты предпочитаешь, его жены: он пишет ему, что понимает его боль, как понимает свою (я ничего не выдумываю), что он не стремится утешить его, как 'ты не можешь ничего сделать для нас' (ich тасhе keinen Versuch, Dich zu trosten, wiе Du nichts fur uns tun kannst). 'Но тогда почему я пишу тебе?' (Wozu schreibe ich Dir also?) и так далее. Все это может иметь один смысл, а что же он мог написать другого? Однако Другой рукой он написал то письмо, которое я цитирую в 'Наследии' (сеанс продолжается, по-сле семи лет счастья зять не может жаловаться и так далее). Впрочем, в этом письме, которое я читаю в данный момент в поезде (тяжелый и толстый альбом лежит у меня на коленях, а бу-мага, которой переложена вся страница, лежит на голове у Фрейда), он ему говорит, что не надо 'жаловаться', не нужно усугублять это. Нужно подставить голову под удар 'судьбы' и 'mit dem hohere Gewalten spielen'! Перелистав несколько

[308]

страниц, можно видеть его с Хайнцем на коле-нях и Эрнстом, который прижимается к нему. За-тем Гейнеле совсем один, обнаженный, более юный. Норберт, мой умерший младший брат. Еще семь букв, дважды.

Это завершение одной эпохи. А также завершение покупок или банкет, кото-рый продолжается до самого утра (я не знаю, ко-му я сказал, что 'эпоха' - вот почему я спраши-ваю себя об этом - остается, по причине оста-новки, почтовым понятием, которое ранее было как бы заражено почтовой отсрочкой, станцией, тезисами, позицией и, наконец, Setzen (Geset-ztheit des Sichsetzens, о котором он говорит в Zeit und Sein). Почтовый принцип не достигает от-срочки, еще меньше ему удается 'существовать', он предназначает себе и то, и другое с 'первой' отправки. Теперь же существуют еще и разницы, только это, но в почтовой отсрочке, их еще мож-но назвать 'эпохами' или под-эпохами. В вели-кой эпохе (где технология представлена бума-гой, пером, конвертом, индивидуальным адре-сом и так далее), которая длится, скажем, от Сократа до Фрейда и Хайдеггера, есть под-эпохи, например процесс государственной монополи-зации, затем в этом процессе создание почтовой марки и Бернская конвенция, эти примеры мож-но продолжить. У каждой эпохи своя литература (она по сущности своей полицейская или эпи-столярная, даже если она замыкается в себе как полицейский или эпистолярный жанр).

Здесь я пред-ставляю Фрейда и Хайдеггера как два великих фантома 'великой эпохи'. Два переживших себя предка. Они не знакомы друг с другом, но, по-моему, они образуют пару именно по причине этой особенной анахронии. Они связаны между

[309]

собой, не переписываясь и не читая писем друг друга. Я тебе часто рассказывал о такой ситуа-ции, и именно эту картину я бы хотел описать в 'Наследии': два мыслителя, которые никогда не встречались даже взглядом и которые никогда не получали никаких писем друг от друга, говорят одно и то же. Они приняли одну и ту же сторону.

Ве-ликие мыслители также являются мастерами почты. Уметь хорошо играть с почтой до востре-бования. Сказаться отсутствующим и проявить силу, чтобы не оказаться там в ту же секунду. Не поставлять по заказу, уметь ждать и заставлять ждать так долго, сколько потребует та самая сила, заключенная в себе, - до смерти, ничего не усво-ив из конечного назначения. Почта всегда в ожи-дании, и она всегда до востребования. Она ждет получателя, который может случайно не прийти.

И поч-товый принцип больше не принцип, не транс-цендентальная категория; то, что провозглаша-ется или отправляется под этим именем (среди других возможных имен, таких, как твое), боль-ше не принадлежит к эпохе бытия, чтобы подчи-ниться какой-то трансцендентализации, 'по ту сторону целого жанра'. Почта - это такое не-большое, но очень хорошее почтовое отправле-ние. Почтовая станция, которая показывает, что существуют только почтовые станции.

Нэнси, ты помнишь Нэнси?

Короче, это все, что я пытался объяс-нить ему. Tekhne (без сомнения, он рассмотрел почтовую структуру и то, чем она управляет как определение (да, действительно, это твое слово), метафизическое и техническое определение письма или назначения (Gescbick и так далее) бы-

[310]

тия; и все мое внимание к почте он рассмотрел бы как соответствующую метафизику техничес-кой эры, которую я описываю, закат одной поч-ты, рассвет другой и так далее); итак, tekhne - эта ничтожная и решающая отсрочка - не произой-дет. Все это не более чем метафизика и позициональность; она уже паразитирует на том, что он говорит, что она происходит или ей таки удается произойти. Этот ничтожный нюанс меняет все в отношениях между метафизикой и ее двойни-ками и всеми прочими.

Tekhne не доходит до языка или поэмы, Dichtung или песни, вдумайся: можно сказать, что tekhne не удается затронуть их, заце-пить, но оставляет их девственными, не достигая их и не стремясь достигнуть их подобно проис-шествию или событию, поскольку именно tekhne существует в них и взывает их к жизни.

В Страсбурге у меня возникло желание признаться ей в любви, хотя я испытывал страх перед ее проницательно-стью ясновидящей, которая внушает страх своим ясновидением, но которая ошибается, так как она справедлива, как сам закон. Но я не осмелился ей этого сказать, так как нам так и не удалось остать-ся наедине.

Вся история почтового tekhne ведет к свя-зыванию определения с идентичностью. Марка, какова бы она ни была, кодируется для того, что-бы оставить след наподобие духов. С этого мо-мента происходит ее деление, оплаченная еди-ножды, ее цена оборачивается многократно:

и нет больше единственного получателя. Вот по-чему по причине этой делимости (источника ра-зума, безумного источника разума и принципа идентичности) tekhne не достигает языка - того, на котором я пою тебе.

[311]

Если ты только ответишь мне, то моим ответом, моим обещанием будешь толь-ко ты. Но для этого недостаточно ответить толь-ко раз, словами, но всякий раз наново, без остат-ка, нам бы следовать друг за другом повсюду. Ес-ли бы ты знала, как я тебя люблю, любовь моя, ты бы сделала это, ты бы больше этому не противи-лась. Кто ты, любовь моя? ты такая многоликая, такая далекая, вся разделенная перегородками, даже когда ты здесь, рядом и я разговариваю с то-бой. Твое зловещее 'определение' разделило нас на две части, таким образом, наше славное тело разделилось, оно вновь стало нормальным, оно предпочло противопоставить себя самому себе, и вот мы распались в разные стороны. Наше прежнее, первое тело казалось мне чудовищным, но я не встречал другого, более прекрасного, и все еще жду его.

Ты никогда не умела играть со вре-менем, а я, еще находясь в поезде, пересматри-ваю всевозможные мерки. Здесь выходит, что метр совсем не соответствует тому метру, что ос-тался на перроне. Нам надо бы жить в поезде, я хочу сказать, еще быстрее, чем это было раньше. Я часто думаю о примере с беременной женщи-ной, которая после девяти месяцев путешествия в пространстве с такой-то скоростью возвраща-ется на землю, чтобы дать жизнь новому созда-нию, тогда как все постарели на двадцать лет, а условия изменились. А еще я думаю о 'черных дырах' во Вселенной, где мы любили друг друга, я думаю о всех тех письмах, которые я тебе никог-да не отправлю, о всей той переписке, о которой мы вместе грезим, я думаю, что больше не знаю, куда иду, думаю о всех этих ударах судьбы, думаю о тебе

если бы ты была рядом, я бы увлек тебя куда-

[312]

нибудь, и без промедления мы бы зачали ребен-ка, затем вернулись бы в купе как ни в чем не бы-вало.

Май 1979 года.

Я нашел список и пошел за покуп-ками. Погляди на эту купюру, полученную сего-дня утром: это честно, и я, по-видимому, сделал все для этого, в сущности, я должен радоваться этому, но когда я вижу, как они восстают против сам не знаю кого (против меня, говорят пошляки и простаки), я всегда задаюсь вопросом, а почему они, в свою очередь, не задаются вопросом, про-тив чего они устанавливают охрану, этих собак, с такой необъяснимой тревогой и солидарнос-тью в деле общественного спасения.

Я 'работал' этим

утром, но ты знаешь, что я хотел этим сказать: скорбь - по мне, по нам во мне.

больше призраков, это была бы привиденческая книга... предоставить полиции, чтобы сбить ее со следа, а вместе с ней все почты, учреждения, компьютеры, органы вла-сти, дюпэнов и всю их бобинарность (fort/da), го-сударства, вот что я вычисляю или исчисляю, сортирую, чтобы бросить вызов всяческим сор-тировкам.

Май 1979 года. Я вновь много думал о твоем сне про ученический портфель, вот

Май 1979 года. Необходимо писать то, о чем нельзя говорить, особенно о чем не надо умал-чивать. Я - человек слова, у меня никогда и ни-

[313]

чего не было для письма. Когда у меня есть что сказать, я это просто говорю или говорю самому себе, и баста. Ты единственная понимаешь, поче-му это было необходимо, чтобы я писал обрат-ное, говоря об аксиоматике, о том, чего желаю, о том, как я себе представляю свое желание, в об-щем, о тебе: живое слово, тем более присутствие, близость, обладание, присмотр и так далее. Я вы-нужденно писал навыворот - чтобы подчинить-ся Необходимости.

и 'fort' от тебя.

я должен написать тебе это (и на машинке, поскольку я теперь за ней сижу, извини; иногда я представляю анализ с пациентом, который пишет на коленях и даже, почему бы нет, на машинке; она, психоаналитик, находилась бы сзади и поднимала бы палец в полной тишине, чтобы обозначить начало или конец сеанса, пунктуацию, абзацы), чтобы отве-тить в последний раз на уже устаревший вопрос (собственно, он им был всегда): единственно, о чем я сожалею, что потерял, так это конверт. Для модистки штемпель почты был бы аутентич-ным.

Были бы только 'носители', но не истина. Толь-ко 'медиа', учитывать это при любом ополчении против медиа. Другими силами и порядками их никогда быстро не заменишь.

Человек в маске умер 7 мая. Таким образом, уходит часть меня. Гово-рил ли я тебе, что я - это Эрнст, Гейнеле, Зиг-мунд, София и ХАльберштАдт (последний - это зять-воспроизводитель, отец Эрнста, он был фОтОгрАфом, не забывай об этом)? Эта новость, ко-торую я пишу себе cам, fort:da и 4+1 (продолже-ние следует). Тут тебе и четыре угла, и игра в до-гадалки. Эта книга будет твоим De fato, твоими

[314]

Судьбами, твоей Fortune-telling book, Moira, твоим Dit, Судьбой, жребием, который мне выпал при разделе наследства, Ich kenne Dein Los...

вопрос о Че-ловеке в маске: 'приложенное' письмо, дойдет ли оно по назначению? Можно ли давать его ко-му-либо кроме себя? Себе мы никогда его не да-дим? Если бы мы дали себе что-нибудь, это зна-чит, что мы ничего себе не дали. Вот почему я все больше и больше верю в необходимость сжигать все и не оставлять ничего того, что происходило между нами: это наш единственный шанс.

больше не позволять себе. И когда у меня появляется вид че-ловека, который хочет облечь себя властью или обладать собственностью, особенно это касает-ся тебя, ты являешься причиной подобного же-лания, и если я могу так сказать, этим ты меня смертельно ранила.

'Внутреннее' письмо, каким бы образом оно ни стало таким (выжатое, засален-ное, пожеванное, переваренное, проглоченное, занюханное, увиденное, услышанное, идеализи-рованное, выученное наизусть, каким бы оно ни вспоминалось на пути своего существования), 'письмо', которое ты берешь в руки и тебе уже недостаточно просто хранить его в себе, остав-ляя его спрятанным где-нибудь на теле, письмо, которое ты адресуешь себе голосом, живым го-лосом, и это письмо тоже может не дойти по на-значению, более того, оно уже не Дойдет до дру-гого человека. В этом моя трагедия в 'бессозна-тельной идентификации' - нужно любить себя, чтобы любить себя, но если ты предпочитаешь, любовь моя, чтобы просто любить.

Например, дата от-правки письма никогда не заметна, ее никогда не

[315]

видят, она никогда не приходила в мое сознание, туда, где ее место, откуда оно датировано, подпи-сано, отправлено. Есть только сумерки и полу-траур. Все происходит на стороне.

Сейчас я должен уехать. Встретимся после сеанса. Это будет по-следний, я не осмеливаюсь говорить о том, что это будет последний сеанс в этом году, все встре-чи отныне мне приносят только боль. Теперь на-ше время изменилось (оно никогда не было та-ким, я знаю, но все-таки в этом был шанс). По те-лефону ты произнесла слово 'необратимый' с легкостью, от которой у меня перехватило ды-хание (она сошла с ума? она мертва? но это сама смерть, и она об этом не догадывается, оцепене-ла, что ли? Знает ли она хотя бы, что говорит? Знала ли она это вообще? Слово 'необратимый' мне даже показалось немного глуповатым, и, чтобы ничего не скрывать от тебя, спроси об этом даже свою модистку). Но я решил веселить-ся в этот вечер, ты это увидишь.

31 мая 1979 года.

небольшая общая репетиция пе-ред Генеральными Штатами. Хотя все прошло не так уж плохо, я понял, что мы должны готовиться к худшему, я уже это достаточно отчетливо чув-ствую. Еще одна из наших гениальных 'концеп-ций': бежать как от чумы, но, без сомнения, это должно было произойти раньше, и я вновь стре-мился к этому, как и все. Ты увидишь, они все бу-дут на этой встрече.

Уже слишком поздно, чтобы про-должать писать тебе. Чета Жоли пригласила дру-зей на ужин, я потом расскажу тебе об этом. Завт-ра рано утром меня отвезут в аэропорт.

[316]

Я хотел бы умереть. В горах, на озере, задолго до тебя. Вот о чем я мечтаю, и эта разборка почты вызывает у меня отвращение. Перед смертью я дам необ-ходимые распоряжения. Если тебя там не будет, то мое тело достанут и сожгут, а затем пошлют тебе мой прах в запечатанной урне (с обычной пометкой <-не бросать'), испытывать судьбу не рекомендуется. Это будет послание от меня, ко-торое уже придет не от меня (или же послание, пришедшее от меня, будто бы я так распорядил-ся, но уже не мое, как тебе будет угодно). Таким образом, ты бы смешивала мой прах с тем, что ты ешь (утренний кофе, булочки, пятичасовой чай и так далее). Приняв какую-то дозу этого сна-добья, ты бы начала цепенеть, любить себя, и я бы увидел тебя идущей к смерти, ты бы прибли-зилась ко мне в себе с той безмятежностью, кото-рой мы не представляем даже существование с полным примирением. И тогда ты бы отдала необходимые распоряжения... Ожидая тебя, я хо-чу спать, ты всегда здесь, моя нежная любовь.

23 июня 1979 года.

ты оставила меня, я покорно сле-довал за сновидением, увлекая себя едва замет-ным движением руки. Кто-то, это была не совсем ты, но все же, вел меня в цветущий лабиринт, це-лый город, который внезапно открылся моему взору, в тот момент, когда я переступил порог па-рижского дома. За этим последовал симпозиум, посвященный во второй половине дня Петеру Шонди. Было много дискуссий о Селане. Его же-на тоже была там. У нее странное имя. Я не знал ее, и мы поприветствовали друг друга, почти ни-чего при этом не сказав. Он стоял между нами.

[317]

Не закончив объяснения по поводу этих двух са-моубийств (тоже двое утонувших, ты знаешь, о чем я говорю) и по поводу дружбы (между ни-ми и между нами), они - пара для меня теперь и со мной. Невообразимым остается то, что про-исходило во время наших редких, молчаливых встреч, что касается других, то они говорят со мной об этом с одинаковой настойчивостью как во Франции, так и в Германии, как если бы они знали о том, что читали. Дрожащим голосом я отважился на несколько слов, и, когда мне предо-ставили такую возможность, я произнес через силу имя Селана. Также в обтекаемых выражени-ях я высказал свои сомнения в правомерности такого противопоставления (я уж и не знаю, пра-во, откуда оно пошло, кажется, от Бенджамина) между литературой доступной и литературой 'за семью печатями': перед нами никогда не встает проблема выбора между тем, что читается пря-мо-таки с листа (очевидное как божий день!) и тем, что надежно погребено, как в подземелье. Это все одно и то же - безосновательная основа. Я не осмелился сказать 'как почтовая открытка', так как атмосфера была чересчур почтительной. На выходе происходили различные знакомства. 'С вами так сложно познакомиться', - сказала мне молодая американка (как мне показалось), Она дала мне понять, что читала (значит, она приехала из США) 'Я, психоанализ', где я предо-ставляю свободу игре слов на английском языке с наиболее трудными для перевода выражения-ми, касающимися представлений, презентаций и интродукций и т. д. Так как я настаивал на том, чтобы узнать ее имя (настаивал - это громко сказано), она мне сказала: 'Метафизика', - и от-казалась добавить хоть слово. Я нашел эту игру забавной и почувствовал некоторую фриволь-

[318]

ность культурного обмена, так как она приехала издалека (затем мне сказали, что она была 'германисткой').

Я понял, что это была ты. Ты всегда была моей 'метафизикой', метафизикой моей жизни, 'обратной стороной' всего того, о чем я пишу (моим желанием, словом, присутствием, близос-тью, законом, моим сердцем и душой, всем, что я люблю и что ты знала до меня)

чтобы привести в за-мешательство охотников за вознаграждениями, оставить им моментальный снимок, почтовую открытку в стиле фоторобота, афишу или плакат ('разыскивается'): пусть себе они жаждут ее кро-ви без возможности что-либо с этим сделать. Вот литература без литературы, чтобы доказать, что вся эпоха указанной литературы, если не всей, не может выжить при определенном технологи-ческом режиме телекоммуникаций (политичес-кий режим в этом случае является вторичным). Ни философия, ни психоанализ, ни любовные письма, те, что ты пишешь мне, я перечитываю их на улице, и у меня вырывается стон боли, как у сумасшедшего, потому что это самые обворо-жительные письма, которые я когда-либо читал, первые письма, когда-либо написанные, но я должен сказать тебе, что это были последние письма. Ты не столько мне была предназначена, сколько предназначена, чтобы написать послед-ние письма любви. Потом ни они, ни я больше не смогут, и я смею думать, что сие хоть немного те-бя опечалит. Не только потому, что твоя любовь от этого приобретает немного эсхатологичес-кий и сумеречный оттенок, но и потому, что ра-зучившись писать 'любовные письма', они ни-когда тебя не прочтут.

'Wachs, / Ungeschriebnes zu

[319]

siegein, / das deinen Namen / erriet, / das deinen Namen/verschlusselt.', это Селан, Mit Brief und Uhr, в Sprachgitter, которую он дал мне в 1968 году.

Конец июня 1979 года.

и я с живостью говорю о том, что умираю. Или что эта книга - уже пройден-ный этап. 'Жизнь - это нечто позитивное, но она когда-нибудь заканчивается, и имя этому смерть. Позитивное понятие не является нега-тивным, это ноль'. Это подписано тем, кого, как ты притворялась, ты цитировала однажды, что-бы сообщить мне (не говоря конкретно) самое худшее (кажется, это был отрывок из Исповеди). А сейчас я упал с трапеции. Не потому ли мне бы-ла предложена страховка? Или наоборот?

Посылая те-бе только почтовые открытки, даже когда это был непрерывный поток незаконченных писем, я хотел для тебя легкости, беззаботности, я ни-когда не хотел быть тебе в тягость.

Я уже упал, но это начало 'обратного' отсчета (я не могу все время пользоваться этим выражением, не думая об этой книге, об этой грамматике духов и об этом другом Пире Данте, который мне дал прочесть Драгонетти: 'Самое простое количество, кото-рым является единица, обладает большим запа-хом в непарном числе, нежели в парном'). В кон-це концов, первая удача или первая расплата - это огромное сожжение этим летом. Скажи, ты придешь, хоть напоследок, каждому по спичке для начала. Я предлагаю сделать это в сентябре, перед самым моим отъездом, не только по при-чине 7 числа, агонии моего отца и всего того, что разыгрывается с нами каждый год решающего

[320]

к этой дате, от начала до конца, но потому, что это время необходимо мне для работы, для под-готовки, все это время предназначено для скор-би и праздника. Мы предадим огню день велико-го прощения, возможно, это будет уже в третий раз, когда я играю с огнем в этот день, и каждый раз это случается перед самым серьезным отъез-дом. Ты не найдешь лучшего осквернителя, само-го верного клятвопреступника, и худшее в том, что эквилибрист-превозвестник - это не тот виртуоз, за которого они его принимали, что, кстати, они с трудом могут ему простить, а то, что он отнюдь не забавляется. У него нет выбора, и он рискует жизнью, как минимум своей, каж-дую минуту.

Конец июня 1979 года.

Я больше не могу так, я хочу убежать. Проводя время в чтении, я пытаюсь ра-зобраться во всем этом, но это невозможно, я больше не могу перечитывать, я тону в тебе, в на-ших слезах, в бесконечной памяти.

Я боюсь умереть, но это ничто по сравнению с другим страхом, я не знаю ничего худшего, чем пережить мою лю-бовь, тебя, тех, кого люблю и кого знаю, быть по-следним, чтобы сохранить то, что хочу доверить вам, любовь моя.

Представь себе престарелого чело-века, который остается со своим завещанием в руках, которое только что вернулось к нему (Фрейд говорил, что самое ужасное - это видеть смерть своих детей, именно это я усвоил у него лучше всего, а ты - у меня, может, не настолько хорошо, если не наоборот, вот почему я нашел ужасным то, что после смерти своей дочери он

[321]

смог произнести 'сеанс продолжается'), старый человек, оставшийся последним, кто прочтет его самого поздней ночью.

Я бежал в течение получаса (всегда за тобой, ты знаешь, продолжая, как обычно, бесконечный разговор с тобой). Я даже подумал, что они могли бы прийти к выводу при чтении отобранной корреспонденции, что эти письма - я их себе отправляю сам: не успеваю отправить, как тут же получаю (я остаюсь пер-вым и последним человеком, который их про-чтет) - что-то вроде устройства телефонной трубки, где и передатчик, и приемник - все в од-ном. Благодаря этому нехитрому приспособле-нию я являюсь как бы слушателем того, что я сам себе рассказываю. И, если ты внимательно сле-дишь за моей мыслью, все это заведомо доходит по назначению, производя искомый эффект. Либо иначе, что опять-таки сводится к одному и тому же, я вижу лучший способ, чтобы нахо-диться a priori в состоянии ожидания и достиже-ния везде, где бы это ни происходило, всегда здесь и там одновременно, fort und da. Итак, это всегда доходит по назначению. О да, это хоро-шее определение моего 'я', да и фантазма, в сущности, тоже. Но я-то говорю о другом, о тебе и о Необходимости.

Конец июня 1979 года.

ты веришь мне, когда это устраивает тебя, и ты уверена, что ты всегда пра-ва.

Я размышлял над словом 'заискивающий'. С не-которой долей заискивания меня заставляли, я даже не знаю кто, опубликовывать, позволять прочитать, высказываться. Но слово 'заискиваю-

[322]

щий' повсюду брало верх. Я до сих пор пытаюсь понять, проследить за этим, этим необходимым раболепием пережившей матери, следующей за 'мертвым письмом'.

Я перечитываю, то копаясь во всей нашей необъятной памяти, то с кропотли-вым вниманием филолога. Даже те многие годы, которые предшествовали Оксфордскому перио-ду (кстати, я решил вернуться туда сразу же после симпозиума в Страсбурге, к 15 июля, но поеду я туда один), 'почтовая' лексика чрезвычайно обильна, к примеру, игра словом 'марка', еще да-же до наваждения, случившегося в Иейле.

Марка: тип:

Pragung des Seins.

The anxiety of influence рождается из того, что, чтобы проделать подобный путь, чтобы передать или вручить такое сообщение, сперва необходимо оплатить марку, прокомпо-стировать или погасить ее, заплатить пошлину за то или за это, за платонизм к примеру. Долг не возвращается к мертвым, но возвращается к их именам (вот почему дать имя можно толь-ко смертным и бывает, что от имени умирают), и что бы ни происходило, с именем и с его но-сителем, это не происходит одновременно. Ве-ликий мыслитель выпускает почтовые марки или почтовые открытки, он строит платные ав-тодороги, однако, вопреки внешнему проявле-нию, этого никто не замечает и не воспринима-ет.

Существует также слово 'машина' - можно по-думать, что мы проводим жизнь в машине и многие машины встречаются, останавливают-ся одна напротив другой при первой встрече, четыре руки лежат на руле в машинах, и езда на-перегонки, а потом перекрестки, перекрестки, я

[323]

тебя обгоняю, ты меня обгоняешь, дороги, теря-ющиеся в ночи, дверцы, которые хлопают, и ты идешь ко мне, и я беру тебя в машину, затем по-ломки и пробуждение на обочине дороги, ты остановила меня посреди грузовиков

Этот секрет между нами не принадлежит нам.

Мне становится все тяжелее и тяжелее писать тебе. Теперь я знаю, да и всегда знал, чему предназначены эти письма.

4 июля 1979 года.

Я только что позвонил тебе из ре-сторана, затем вернулся в городок. Какое успо-коение после всего того ада. Извини меня, мне очень тяжело сейчас.

Это не мешает мне 'жить' или делать вид, что я живу. Странный симпозиум, очень дружественное, если можно так сказать, даже очень 'семейственное' собрание (Марти-на занимает комнату по соседству со мной, и вид у нее превеселый). Они все тут

Метафизика

тоже, о которой я тебе говорил.

И ты тоже здесь, совсем рядом, ты не покидаешь меня (несмотря на все 'определения', которым ты так веришь, я сохраню тебя, ведь я так ревниво оберегаю нас.)

Под предлогом 'закона жанра' и 'безумия дня' я буду говорить о тебе, они никогда не узнают об этом и о я/мы моей единственной дочери, об этой сумасшедшей союзнице, являющейся моим законом, которую пугает мое 'да'. Береги себя

[324]

(Я возвращаюсь самолетом в понедельник, но до этого времени я позвоню тебе.)

8 июля 1979 года.

я много думал о Беттине. О, это не ты, но ситуация ужасающая, и необходимо пого-ворить об этом без гине-магогии. Самая безо-бидная и мучительная жертва, которая ставит вас в столь неудобную двойную зависимость, какую бы инициативу 'он' ни предпринял с ней и с ее письмом, он a priori оказывается виноватым.

Ах! ес-ли бы между двумя побуждениями, писать или не писать, спасение пришло бы к нам от почтовой открытки, и невиновность тоже! Увы.

да,но я спра-шиваю себя, кто выдумал то, что этот 'закон жан-ра' был всего лишь зашифрованной телеграм-мой, которую ты получила еще до того, как я 'ос-вободился' от нее, но ты уже успела умереть десять раз.

В соответствии с логикой 'закон жанра' должен бы фигурировать в заголовке открытой корреспонденции в нашем 'досье' в мае - июне 1979 года (франц. 'dossier' - 'досье', 'спинка' [прим. пер]). Ты видишь, как эта логика наводит на нас ужас. Слово 'спинка' возникло, без сомне-ния, из работы в секретариате, с помощью кото-рой я рассчитываю залечить свои раны этим ле-том, и обозначает заднюю сторону, спину, обо-ротную сторону почтовой открытки или спину Сократа, все, на что я должен бы опираться. За-меть следующее: спинка кресла представляет единственную перегородку между С. и п. Это, mutatis mutandis, занавеска, поверх которой де-ревянная катушка совершает fort:da (все эти

[325]

волчки, привезенные из Иейла). Спинка, которая весьма кстати помещена между ними, это кон-тракт, это Гименей, любовь моя.

К счастью, речь пош-ла об этом письме Хелдерлина по поводу Wechsel der Tone (в этом моя основная забота, но не един-ственная).

8 июля 1979 года.

в течение всего того времени, ко-торое я провел за разделением этих двух малень-ких цветков, специально для тебя.

следуй линии мое-го рисунка, это линия моей жизни, линия моего поведения.

8 июля 1979года.

я отвечаю на твой вопрос тем же рисунком, так как мало захотеть, чтобы сделать это: Сократа так просто не возьмешь, тем более 'сзади'.

8 июля 1979 года.

и даже если бы я хотел этого, я бы не доверил тебе этот секрет, это место мертвого существа, которому я пишу (я говорю 'мертвое существо' или более чем живое, оно еще не ро-дилось благодаря своему незапамятному появле-нию, так как я даже не знаю, какого оно пола), именно это отделяет меня от всего, от всех, от меня самого, так же как и от тебя, и это прида-ет всему, что я пишу, тот вид Geist eines Briefes (ты вспоминаешь, где мы видели это вместе?). И меж-ду тем этот секрет, который я не могу тебе дове-

[326]

рить, это ничего или скорее ничего вне тебя, он более близок к тебе, чем ко мне, он похож на те-бя. Если бы ты смогла посмотреть на себя как на мечту, которую я лелеял о тебе, глядя на тебя од-нажды вечером, ты сказала бы мне правду

попытайся перевести 'мы увидим, как мы умрем'.

Вчера во вре-мя работы симпозиума канадский друг сказал мне, что в Монреале во время публичной лекции Сергей Дубровский хотел извлечь определенную пользу из одной новости, которую представил своей аудитории, я стал бы предметом этого ана-лиза! Храбрый тип, ты не находишь? В один из дней мы поговорим с ним об этом, особенно по поводу маршрута. Этот друг, в котором я ни на минуту не усомнился, сказал мне, что контекст был следующим: знаете ли вы, что Ж. Д. (Жак Деррида) является предметом анализа, как им яв-лялся я, С. Д (Сергей Дубровский), вот почему я написал то, что написал, а с ним еще надо разо-браться!! Я клянусь тебе в этом. Потрясающе, то, что, по правде говоря, очаровывает меня в этой истории, это не та поразительная уверенность, с которой они выдумывают и несут всякую чушь, а то, что они не сопротивляются желанию из-влечь из этого ошеломительный успех (открове-ние, разоблачение, триумф, я точно не знаю, но во всяком случае что-то такое, мгновенно вы-растающее до того, чтобы кого-то другого под-вергли 'аннанализу', во всяком случае правда здесь то, что это приносит удовольствие С. Д.). Заметь, это меня не очень удивило. С момента появления в свет 'Verbier' и 'Fors' Лакан больше не смог сопротивляться подобному соблазну, что он дал себе волю на семинаре (он все-таки идет на попятную, обращаясь к многоточию

[327]

в Ornicar, - я хотел бы знать, что его к этому принудило, но у меня на этот счет несколько ги-потез), у слухов появилось некоторое основание. Почему людям так хочется, чтобы кто-то явился объектом аннанализа? О ком говорят в данном случае, если это не правда, то необходимо это выдумать? И это сразу же становится 'истиной', истина в том, что для Лакана и Дубровского, на-пример, необходимо, чтобы предметом аннана-лиза был я. Надо исходить именно из этого и проанализировать этот феномен: кто я есть и что я делал для того, чтобы эта их истина была их желанием? Чтобы великий психоаналитик не противился желанию придумывать что-либо в этой области (по меньшей мере, такая 'гипоте-за', кажется, это его слово, стала убеждением в Квебеке), он публично бросает это на растерза-ние в качестве интересной новости, и, судя по тому, что мне поведали об этой сцене, предназ-наченной обнадежить самим фактом смеха в за-ле (слушатели семинара рассмеялись, услышав, что кто-то является предметом аннанализа), вот то, над чем необходимо еще поразмыслить и что далеко выходит за рамки моего единичного слу-чая. Я бы не говорил так, как говорят другие, что это является вопросом, симптомом вопроса, но, в конце концов, правда заключается в том, что их слишком много, говорят мне, кто не верит и по-этому не терпит того, что я никогда не был пред-метом аннанализа. И это должно означать нечто немаловажное в понимании веяний их времени и состояния их взаимоотношений с тем, что они читают, пишут, делают, говорят, переживают и так далее. В особенности если они не способ-ны на малейший контроль в момент подобного принудительного вымысла. Если бы еще они ка-зались более свободными, если бы они осмотри-

[328]

тельно говорили, 'отбрасывая все факты', о том, что я должен подвергнуться особому виду анали-за вне какой-либо 'аналитической ситуации' ин-ституционного типа, о том, что я продолжаю свою аналитическую работу даже здесь, когда пишу или же разговариваю со всеми своими чи-тателями, которых я осмелился сделать своими поклонниками, с Сократом, с моим посмертным аналитиком или с тобой, вот о чем я все время говорю. Но это является истиной для всех, 'но-вость' потеряла бы всякий интерес, и это не то, о чем говорят эти двое. На самом деле я знаю не-сколько человек, которые знают, терпят, объяс-няют себе, что я не являюсь предметом аннанализа (ты понимаешь, о ком я говорю), они на вы-соте этого вопроса, и я считаю, что у них более здравый взгляд на историю и актуальное состоя-ние аналитической институции. Как и на то, что представляет, с другой стороны, в соответствую-щей пропорции мое 'состояние', состояние мо-его 'труда'. Ты была бы согласна? В любом слу-чае продолжение следует, я уверен, что мы на этом не остановимся.

Я встретил здесь американскую студентку, с которой в прошлую субботу я выпил чашку кофе, она искала тему для диссертации по сравнительной литературе, и, когда она позво-нила мне, я подсказал ей несколько мыслей, каса-ющихся телефона в литературе XX века, начи-ная, например, с телефонной дамы у Пруста или образа американской телефонистки, а затем пе-реходя к вопросу о наиболее современных телематических эффектах в том, что еще осталось от литературы. Я рассказывал ей о микропроцессо-рах и компьютерных терминалах, и это ее не-много покоробило. Она сказала мне, что все еще любит литературу (я ей ответил, что тоже ее

[329]

люблю, о да, конечно). Любопытно было бы узнать, что она имела в виду.

Между 9 и 19 июля 1979 года. Какой же я глупец, это правда!

Так как мы в то же время являемся 'урав-нением с двумя неизвестными', так говорится в По ту сторону... Я не увижу тебя больше, лю-бовь моя, ты все слишком сильно банализируешь в порыве. Но что ты скрываешь, без сомнения, настолько же опасно для тебя самой.

да, я уверен, что это было единственно возможное решение: так как, наконец, кто из нас сможет унаследовать эти письма? Я считаю, что на самом деле будет лучше уничтожить все образы, другие карточки, фото-графии, инициалы, картинки и так далее. От-крытки из Оксфорда будет достаточно. Она об-ладает некой иконографической силой, которая помогает читать или даже дает возможность прочесть всю нашу историю, она проходит пунктирной линией через всю переписку этих двух лет, от Оксфорда к Оксфорду, двух веков или двух тысячелетий (ты чувствуешь, что каж-дый момент наших отношений более велик, чем вся наша жизнь, и наша память намного богаче, чем вся история мира? Сегодня мы плаваем в ней подобно идиотам. Мы плывем от одной 'черной дыры' к другой.) В какой-то момент мне захо-телось к этому добавить (я возвращаюсь к кар-тинкам) одну открытку, которую мне отправил Бернар Грасье не так давно, но я отказался от нее, наша должна остаться единственной. Другая интересна тем, что она фигурирует в качестве инверсии Сп, то есть как ее оборотная сторона, если тебе угодно. Это фотография Эрика Са-

[330]

ломона, на ней надпись: 'Лекция профессора В. Каля', сидящего за столом (скорее, это пю-питр, так как он немного наклонен), бородатый профессор поднял палец (замечание, угроза, строгое объяснение?), всматриваясь в глубь класса, которого не видно. Но кажется, ему не видно ученика, который повернулся к доске и голова которого видна на переднем плане. Трудно сказать, что они повернуты один к дру-гому, хотя и не повернулись спиной. У ученика опущена голова, и можно видеть его профиль и затылок, напоминающие огромное белое пят-но над учительским пюпитром, расположен-ным прямо под ним. Учитель сидит в кресле (сглаженные углы, лепнина, цветочный орна-мент?). На обратной стороне этой открытки слова Грасье:'-' 'говорит он один, на кафедре, находясь за поднятым учительским пюпитром, странно приближенный и в то же время ужас-ный, с поднятым указательным пальцем правой руки, прислушиваясь к некому эху последнего вопроса, к последнему саломонову решению. - Житель другого берега - тенистого, наклоняя свою тощую лишенную растительности шею, под невидимым гнетом испытания, записывал отрывки речи, фрагменты отправного расстоя-ния, опасаясь самого своего неведения, готово-го к самому худшему, чтобы пережить эту тиши-ну'.

Перспектива согласия на публикацию, я уверен, успокоит их. Эти уловки сведут их с ума. Хотя я их очень люблю, я желаю этого и в то же время испытываю страх перед ними. Что бы еще им предоставить? Иногда у меня возникает жела-ние сделать так, чтобы все для них оставалось нечитаемым - как и для тебя. Их будущее абсо-лютно туманно. Полная загадка для меня - это

[331]

ты я не знаю, как после резки и монтажа фанто-матона, ты захочешь узнать.

Между 9 и 19 июля 1979 года. 'Я всегда говорю тебе правду', - говорит он. А ты, скажи мне. Ты можешь это сказать, но не написать, без ошибок, я хочу сказать.

Чего я жду от тебя? оправдания, ни-чего другого, от твоих благословляющих рук

Между 9 и 19 июля 1979 года. Я смотрю, и мне кажется, что моя меланхолия похожа на тебя, ты не находишь?

Между 9 и 19 июля 1979 года. Я встал очень ра-но. Тут же возникло желание пересчитать паль-цы, нарисованные на картине, их так много, чем-то мне это напоминает лик святой на скале, и потом все эти другие Винчи и так далее. Ухо-ди, не жди меня. (Подумай над тем, что ты гово-рила вчера вечером: почему бы нет, выскажи-тесь, возразите, организуйте что-то вроде профсоюза - вы же имеете дело с настоящим патронатом.)

Между 9 и 19 июля 1979 года. Прочти это. Я как раз кстати (ну, в общем, более или менее, я-то предпочел бы избежать этой синхроннос-ти): если это опубликуют, то произойдет это в тот момент, когда вышеупомянутая 'телематическая революция' французской почты за-говорит об этой синхронности (Видеотекс и Телетел).

[332]

Между 9 и 19 июля 1979 года. Вчера вечером ты опять оказалась сильнее меня. Ты всегда идешь дальше. Но я никогда не соглашусь, чтобы кто-либо вставал между нами или играл свою игру, я не верю в бескорыстие и прошу тебя дать ему по-нять это сегодня - ненавязчиво, но без какой-либо двусмысленности. Не оставляй ему никакой надежды. Я сразу же вернусь. (Настаивай, пожа-луйста, как если бы я обременил тебя этим по-сланием: меньше всего я переношу подобные инсинуации. А те, что исходили от него, - не-простительно вульгарны.)

Между 9 и 19 июля 1979 года.

Глядя на Сократа, как он делает это (в том же направлении, но со спи-ны), Платон должен бы сказать себе: это проис-ходит всегда, это должно дойти до назначения, поскольку уже произошло то, что я иду после не-го. Но я могу утверждать это, вот подходящее слово, только a posteriori. Я знаю это из своего опыта, это самый легкий выход из подобных сложных ситуаций, из всех тупиков.

Между 9 и 19 июля 1979 года.

больше нет сдобно-го хлеба. Его не заменишь ничем, но если у тебя есть время, посмотри, что я оставил тебе на сек-ретере. Все они из книжного магазина на улице Гей-Люссака, где я нахожусь часами в данный момент. Это специализированный магазин. Все эти журналы просто невероятны! Что на самом деле они коллекционируют? Разница между кол-лекционером почтовых открыток и другими (я думаю о всех коллекциях Фрейда и о коллекцио-

[333]

нере, который, должно быть, ему подражает, по-вторяется в нем) в том, что он может общаться с другими коллекционерами посредством поч-товых открыток, что обогащает и в то же время необычайно усложняет обмен. В книжном мага-зине я почувствовал, что они объединялись не-зависимо от государственной и национальной принадлежности, в очень мощное секретное об-щество под открытым небом. Коллекционеры камней не могут общаться между собой, отправ-ляя друг другу камни. И даже коллекционеры почтовых марок не могут сделать этого. Они также не могут писать друг другу прямо на пред-мете коллекционирования, на самой основе, они не могут собирать, описывая друг другу предмет накопления. Вот почему они только коллекционируют. В то время как - и в этом за-ключается вся история, все непредназначение посланий - они посылают друг другу почтовые открытки (или диалоги Платона), чтобы разго-варивать по поводу почтовых открыток, коллек-ционирование становится невозможным, итоги больше уже не подводятся и не замыкаются вкруг.

Это подходит 'несвоевременному' приходу Великих Мыслителей или Почтмейстеров, они любят анахронию, они умрут за нее. Но сама эта радость, сама сущность этого удовольствия бу-дет таковой, и вкус этого удовольствия по ту сто-рону удовольствия, знакомый им, без сомнения, в этом и заключается их секрет. Они умрут вмес-те с ним.

Какое огорчение они мне причиняют, ка-кая жалость, то есть не то, чтобы они отказыва-лись от всего еще при жизни, нет, но другие ве-рят в это и мстят за это, они их заставляют по-настоящему платить за это до наших дней.

[334]

Между 9 и 19 июля 1979 года.

ты мне навязал, сказала она, свои привидения. Может быть, и сегодня ты все еще заставляешь меня платить за твоих при-зраков. И даже за секрет твоей модистки.

Ты не пове-рила тому, что я только что сказал тебе по теле-фону, о полете в Оксфорд и аварии самолета. Я думаю об этом, но истиной является и то, что я никогда раньше не чувствовал себя настолько живым. Точно.

Откуда она, такая правдивая, какая она есть (и я могу понять ее), эта слабость сожале-ния, я бы сказал главная глупость 'определения', которой ты придерживаешься.

19 июля 1979 года.

Я чувствую себя прескверно, на этот раз это конец, я чувствую, что он пришел.

Пе-ред тем как выйти в город, я хочу написать тебе. Посмотри на них, на этих двоих, таких одино-ких во всем мире, они ждут меня в укрытии. Я на вокзале и собираюсь доехать на такси до Бальоля, где встречусь с Аланом. Из аэропорта я по-ехал на автобусе, в билете же 'читалось', как можно сказать только на английском языке, 'to Reading Station - Oxford'. С вокзала Reading я по-звонил Монтефьоре. Ты со мной, но я хотел бы, чтобы ты была со мной до последнего часа.

19 июля 1979 года.

утром, спустя час после приезда, вместе со всеми этими рекомендациями я отпра-вился в Бодлеан. Библиотекарь, казалось, меня

[335]

знала (я не очень хорошо понял, когда она на-мекнула мне на то, как сложно найти эту книгу), но это не избавило меня от принесения клятвы. Она попросила прочесть ее (речь идет об обяза-тельстве уважать правила библиотеки, так как охраняемые сокровища бесценны). Я прочитал и вернул ей картонку в прозрачной обложке, протянутую ею мне. Она настаивала, а я не пони-мал: нет, вы должны ее прочитать вслух! Я сделал это с акцентом, над которым ты всегда смеешься, представляешь себе эту сцену? Мы были одни в ее кабинете. Я бы лучше понял смысл свадеб-ной церемонии и сложные положения перформативизма. Чего стоила бы клятва, которую ты не даешь вслух, а только читаешь или читала бы во время ее написания? или которую произносила бы по телефону? или которую отправила бы, за-писанную на пленке? Дополнить можешь сама. Однако она должна была убедиться во время раз-говора в том, что я в достаточной степени вла-дею английским языком, чтобы понять этот текст. Достаточно? Она не заметила, что я далек от того, чтобы затруднять себя переводом всех 'деталей'.

и вдруг я остановился, небольшой томик был здесь, на столе, но я не осмелился дотро-нуться до него. Это длилось, по-моему, достаточ-но долго, настолько долго, что это заинтригова-ло моего соседа. Я почувствовал, что за мной сле-дят именно тогда, когда я хотел бы остаться один, но по-настоящему я могу быть наедине только с тобой. У меня осталось лишь Суеверие, ты понимаешь, всемогущее и вездесущее. Приго-товления были слишком сложными и долгими, и я поверил, что мне не дадут этого, что меня от этого отлучат навсегда. Держа в руках книгу в ко-жаной обложке, я полистал страницы, чтобы ус-

[336]

покоить соседа, следящего за мной. Я не знал, где начать читать, что искать или открывать. Спустя некоторое время, обеспокоенный или обнаде-женный, даже сам не знаю, я так ничего и не на-шел, ни одной картинки. Я вспомнил отца Мар-тины, ты знаешь, того, который на кладбище Сент-Ежен в Алжире не мог найти могилу своего отца в 1971 году или, скорее всего, он перепутал ее с другой могилой, камень которой давно раз-бился, - он вернулся только для этого и стал опасаться коварнейших происков, - когда я по-казал ему ее у самых его ног. Я собирался протес-товать: это не та книга, которую я хотел, ради ко-торой я прилетел, заранее заказывая пригото-вить ее, просил вас дать мне возможность увидеть ее. Карточка однозначно говорила 'fron-tispiece', но не было никакого frontispice в этой книге (я вдруг очень обеспокоился: что же на са-мом деле обозначает 'frontispice'?). Там было еще два других рисунка: в начале и в середине книги, в том же стиле, но не то, что я искал. Это к тебе я, по правде, взывал о помощи, когда вдруг увидел их, но мельком, лишь пробегая большим пальцем по срезу страниц, как это иногда делают с карточной колодой или в банке с огромной пачкой денег. Они тут же исчезли, как воры или белки в листве деревьев. Ну не привиделось же мне! Я снова принялся терпеливо рыться, ну, че-стное слово, я ничего не преувеличиваю, это бы-ло как в лесу, как если бы это были воры, белки или грибы. Наконец я держу их, и все вдруг зами-рает, я держу открытую книгу обеими руками. Ес-ли бы ты знала, любовь моя, как они прекрасны. Очень маленькие, еще меньше, чем на репродук-ции (я хотел сказать, в натуральную величину). Какая пара! Они увидели, что я плачу, я поведал им все. Откровение, при котором бьется твое

[337]

сердце также, как при жизни или виде истины, - это краски. Вот этого я не мог никак предви-деть - ни присутствия красок, ни того, что они будут такими или другими. Имена красные, Пла-то и Сократ красные, как гребни над их голова-ми. И больше ни капли красного цвета. Цвета производят впечатление, что к ним добавили но-вых с прилежанием ученика, а сверху заметны полосы, сделанные каким-то коричневым цве-том, что-то между каштановым и черным. Затем идет зеленый, он повсюду, где ты видишь серую тень на своей открытке, на двух вертикальных стойках рамы, там, где как бы растут маленькие цветы, они как бы у основания самой фигуры Со-крата, на спинке кресла и под сиденьем, по кра-ям небольшого прямоугольного пространства, над которым Сократ держит свой скребок. И ес-ли у Плато борода не имеет цвета, я хочу сказать, она такая же коричневая, как перо, то у Сократа она голубая. Здесь также краска была нанесена, почти намалевана и на бороду, прямо поверх ко-ричневых волос. Четыре темных угла на открыт-ке были также голубого цвета. Это уже слишком. Я был поражен, озадачен. Ты знаешь, как в такие моменты бывает необходимо все бросить как есть и уйти. Нужно вернуть книгу, нельзя остав-лять ее на столе. Уверенный в том, что ее оставят для меня в хранилище и вернут по первому мое-му требованию, я вышел на улицу. Я попытался дозвониться до тебя, но у тебя было занято, и по-том никто не поднимал трубку, должно быть, ты вышла.

при помощи всех этих путеводителей я стал наконец ориентироваться. После обеда (в колле-дже с Аланом и Катериной) я вернулся туда и провел весь вечер вместе с ними. Мне их верну-ли без затруднений. В пять часов я вновь пошел

[338]

погулять, но уже не осмелился позвонить тебе, боясь, что ты дома не одна. И вдруг ты показалась мне настолько далекой. Это такое страдание, я спросил себя, вижу ли я это своими глазами. Дол-жен ли я страдать от того, от чего страдаю, я не перенесу этого, я не смогу жить с этим. Ты на-прасно меня уверяешь ('я всегда рядом с тобой'), внутри тебя лед, который мне не удалось расто-пить. Я вижу только свою смерть. Ты все время гонишь меня, и иногда у меня возникает такое чувство, что ты специально внушаешь мне зани-маться только этими картинками, чтобы отда-лить меня, ты побуждаешь меня писать, как ре-бенка заставляют играть одного, в то время как мать более свободна в своих поступках и так да-лее. (Но, внимание, так происходит только с от-крытками.) Было бы хорошо, если бы я умер этой ночью, прямо в колледже, на финише гонки.

19 июля 1979 года.

я вновь вышел, чтобы позвонить тебе, ты удивилась, и этот веселый смех, такой близкий, похожий на мой голос, на мое 'да', ко-торое я сказал тебе почти шепотом, я привез его сюда, как обещал, это его я всегда выманивал и слышал еще до того, как ты его произносила, и засыпал вместе с ним, все это ты.

Затем я немного поспал и чувствую себя прекрасно, хотя уже два часа ночи.

Нужно, чтобы я все тебе объяснил. For-tune-telling book состоит из трех частей. Три сис-темы, если я правильно понял, три типа предска-заний в одной книге, такой маленькой, в которой уже не хватает страниц. Каждая глава состоит из frontispice. Каждый раз это ученые, занимающие-

[339]

ся математическими, космическими и астроно-мическими науками. Первый - это Евклид и кто-то еще с телескопом в руках. Я думаю, он смотрит на небо, я проверю это завтра, чуть не забыл. Третий, Пифагор, один, анфас, колени под пла-тьем расставлены, слегка похож на фавна и готов на все. Над ним его имя (Pitagoras), оно как бы между открытым театральным занавесом. Все это кажется готовым для сам не знаю чего, воз-можно, какого-то непристойного проповедова-ния оккультных знаний. А теперь мы видим раз-веденные руки, это наиболее заметно, правая да-же выходит за рамки. Возможно, это письмо, которое надо написать, и он пишет его, до чего красив (остроконечная бородка, а верхушка шляпы касается правого занавеса). Как и Сократ, он пишет двумя руками, если можно так сказать. Правая рука макает перо в чернильницу, нарисо-ванную здесь же, левая же прикладывает ножик для резки бумаг к какому-то уставу или прямо-угольному папирусу. Пишет он все это на пюпит-ре, покоящемся на двух колоннах. Носок его пра-вой ноги находится на внешней стороне рамки, немного пересекая ее. Он очень острый. В отли-чие от других, он позволяет различить на своих губах улыбку гурмана или, наоборот, жестокую ухмылку, точно не скажу. Направление его взгля-да ясно видно, он как кончик ножика для резки бумаг (ножа или скальпеля, как говорит немец-кий каталог Messer).

и я вновь хочу жить, а жизнь зло-радствует, если бы ты могла сразу же приехать, в этом случае я был бы уверен, что мы сможем начать все сначала.

А вторая, минуточку терпения, вторая иллюстрация в центре книги, это уже наш дуэт. На левой странице и прямо под ней объяс-

[340]

нение или инструкция по пользованию книгой:

как ее читать, чтобы разгадать судьбу. Это доста-точно сложно, и я с трудом разбираю этот по-черк. Надо бы обратиться за помощью. Но я вер-нусь к этому завтра. Я уже говорил тебе об этом, о клятве, которую меня обязали произнести вслух (и без которой я бы никогда не смог про-никнуться всем этим), в ней говорилось, кроме прочего, и я не зажигаю в этом пространстве ни огня ни пламени: 'I hereby undertake... not to bring into the Library or kindle therein any fire or flame... and I promise to obey all rules of the Library'. Я со-бираюсь спать с тобой.

20 июля 1979 года. Сидя за этим столом, я отме-чаю его крестиком на карте. Зал Дюк Хемфри в Старой Библиотеке - это сокровищница са-мых дорогих манускриптов. Я прилагаю план к своему письму. Я приехал сюда к самому от-крытию, уже мечтая об этом: вокруг умирающего больного собралось много докторов. Этот чело-век, лица которого я не видел (только простыню, движение белой простыни), он лежал недвижи-мый и инертный. А врачи, это отчетливо видно, ждут диагноза или хоть какого-то ответа своего более сведущего 'патрона', еще более искусного, чем они, человека молчаливого и даже хмурого и обращающего слишком мало внимания на сво-их учеников. У него озабоченный вид, и кажется, что он мало расположен, чтобы кого-либо обна-деживать. Он склонился над грудью больного с лампой на лбу (совсем как отоларинголог, ко-торый терроризировал меня в детстве, когда у меня болели уши). Обстановка такая, как на уроке анатомии. Смертный приговор не заста-вит себя ждать, все в ожидании этого. Боль явно

[341]

находится на уровне груди (мой отец), там, куда направлен луч, исходящий из лампы врача, по-хожего на циклопа, чтобы беспрерывно прони-кать, причинять боль и жечь это тело. Под про-стыней заметно какое-то движение, как будто приподнимается занавес, но с трудом и как-то очень осторожно, и вот появляется нога женщи-ны, настолько красивая, что сводит меня с ума.

Я вновь держу в руках эту книгу, раскрытую посередине, и пытаюсь понять ее, но это нелегко. Справа, на-против Сократа, очень близко от стола, на кото-ром он 'царапает', находится таблица: 32 отде-ления, два раза по 16. В каждом отделении, в каждой ячейке вопрос. 16 вопросов верхней таблицы просто повторяются в нижней. Две таб-лицы разделены плотным витиеватым узором. Каждая группа из 4 вопросов (4^х 4 вверху, 4^х 4 внизу) в центре имеет букву (А, В, С, D, Е и так да-лее). Таким образом, если ты прочтешь это объ-яснение, более или менее читаемое прямо под ногами Сократа и Платона, ты сможешь выбрать интересующий тебя вопрос. Ты хочешь знать, например (!), и это первый вопрос вверху слева, An erit bonum ire extra domum vel поп (есть еще другие?), ты констатируешь, что он, этот вопрос, принадлежит к группе А вверху и воспроизво-дится в группе Е внизу. Будет АЕ. Что ты делаешь дальше? Если, по меньшей мере, ты хочешь знать, каковы твои sors или fors, твоя фортуна, стоит ли выходить из дома, так как это прежде всего наш вопрос, не правда ли? ты переворачиваешь стра-ницу. Ее не хватает в книге (если я опубликую это, они могут посчитать, что я выдумал все, но это можно проверить). Итак, это страница, на которой принимается рискованное решение. Но, следуя объяснению, ты понимаешь, что она

[342]

показывает круг с цифрами. Без колебания, ду-мая о своем вопросе, ты выбираешь число в этом круге, который должен состоять из 12, ты выбрала это случайно и 'sodenly' ('ever first take your noumber in the Cerkelle sodenly thynkyng on the question'. Каталог это подтверждает, и я ви-жу: 'It would seem hence that a leaf or schedule containing the inceptive circle has been lost'). Твой выбор чисел в круге определяет дальнейший путь: это там, на месте той отсутствующей стра-ницы, где ты определяешься как будто наобум, randomly. Все, что следует сейчас, как по нака-танной дороге, ты увидишь, что это тот случай, которого никто не мог предвидеть заранее. Предположим, что ты выбрала цифру 4. На следу-ющей странице таблица с двойными буквами, ма-ленький компьютер, если ты хочешь (Tabula inscripta 'Computentur capita epigrammatum'), он тебе дает, на АЕ4, Spera fructuum, таким образом возвращая тебя к одному из серии кругов, каждый из которых разделен на 12 секций и 12 имен. Кругов шесть, как мне кажется (Spera specierum, Sp. Florum, Sp. Bestiarum, Sp. Volatilium, Sp. Civitatum, Sp. Fructuum наконец, в котором ты нашла АЕ4 и группу чисел 'фикус'). Ты понимаешь? Ты переносишься, таким образом, в круг фруктов, там ты ищешь группу 'смоковница', как на карте или торте, и читаешь под названием 'Фикус' наш вопрос, An erit bonum ire extra domum vel поп. В этом весь вопрос, не правда ли? Сразу под этим тебя вновь отправляют дальше. К кому? К Королю, любовь моя, к королю Испании, Ite ad Regem Hispanie. Мне кажется, есть 16 королей и каждый предлагает 4 ответа, 4 предложения, 4 'справедливых суждения'. Так как твоя цифра 4, твое изречение четвертое. Догадайся, что оно обозначает

[343]

Однажды я умру, ты пойдешь совсем од-на в комнату Дюка Хемфри, и там ты будешь ис-кать ответ в книге. Именно там ты найдешь знак, который я оставляю сейчас (наряду с другими, поскольку и варваров и клятвопреступников и до меня всегда хватало).

Аналогичный принцип просле-живается и в других таблицах, даже если 'содер-жание' отличается и если оперируют уже, на-пример, 12 сыновьями Якова, птицами, судьями, прорицателями. Чтобы наша таблица была пол-ной, необходимо, чтобы в прогнозах Пифагора вопрос говорил 'Si puer vivet'. Ты послана пти-цам, например голубке, которая дает тебе ответ судьи (у каждого их 12).

Игра цифры 4, как ты дога-дываешься, достаточно чарующая, особенно в случае с королями. В Носителе истины я также говорю, что они идут четверками, короли и так далее. Я все еще размышляю о нашей паре, я бы провел всю свою жизнь, восхищаясь ею. Даже ес-ли бы я доверился эксперту из J. С. L, у меня есть право сказать, что, указывая на Сократа пальцем ('вот великий человек'), плато называет Сократа: вот Сократ, это он Сократ, этот индивидуум и есть Сократ. Хорошо. Разве он называет 'Со-крата'? или Сократа? Не забывай о Фидо, так как это лишь изображение с надписанным именем, но не 'сам' Сократ (да, Фидо был задуман в Окс-форде, как мне кажется, благодаря Райлу, кото-рого я встретил более десяти лет назад и кото-рый уже умер, и осталось только его имя). Он го-ворит, что другой - это Сократ, но он не зовет его Сократом (по мнению эксперта). Он говорит или указывает лишь на его имя, не называя его. Почему нет? Докажи это. И если бы я сказал, я (но я очень устал и предпочел бы погулять с тобой

[344]

по улице, обнимая тебя за талию, а моя рука ис-кала бы возможность остановиться на бедре, чтобы с каждым шагом чувствовать твое движе-ние), что плато зовет Сократа, приказывает ему (что-то типа 'отправь открытку Фрейду', вот, и тотчас это было уже сделано). И если бы я ска-зал, именно я, что, указывая на вышеупомянуто-го Сократа, плато нам говорит (поскольку, гово-рит нам эксперт, именно к нам он обращается), вы всё и всех переведете на Сократа. И не по-нять, приказ это или констатация факта. И если любовная передача имеет место, потому что Сократ пишет или, если быть более точным, не пишет, потому как, вооруженный пером и но-жиком для резки бумаг, он выполняет два дейст-вия, не делая ни одного ни другого. И если он не пишет, ты не знаешь, почему в этот момент он не пишет: потому ли, что он отложил на секунду перо, или потому, что он стирает при помощи ножика для резки бумаг, или просто потому, что он не может писать или может не писать, пото-му что он не умеет или умеет не и так далее. Или просто потому что он - читает, и только когда ты читаешь, ты узнаешь что-либо, что я те-бе посылаю. То же и Сократ, посмотри на него, он продолжает свой анализ; повернувшись спи-ной, он передает (только часть, с каждым из сво-их учеников) и в то же время он переводит или переписывает все, все интерпретации того, дру-гого. Он делает заметки с надеждой на то, что их опубликуют в наши дни. Он, кажется, пишет, но у него маленький карманный магнитофон под мантией или на голове под остроконечной шляпой: микрофон протянут над головой плато, который ничего не замечает. Все это появится (угадай) в коллекции (угадай) под заголовком Диалоги Платона.

[345]

а я зову тебя, любовь моя, мне тебя так не хватает. Когда я позвал тебя в первый раз, ты была за рулем, ты проснулась, получив имя, которое я дал тебе (я взял его вместо тебя, ты ска-зала мне об этом позже). Я не назвал тебя, пока-зывая тебя другим, я тебя никогда не показывал другим вместе с твоим именем, которое они зна-ют и которое я рассматриваю только как омо-ним того, которое я дал тебе, нет, я позвал тебя. И, таким образом, я взял твое имя. Как они гово-рят, в их системе, жена берет фамилию своего мужа. При каждом повторении в наших бесчис-ленных секретных бракосочетаниях я станов-люсь твоей женой. Я никогда не прекращал ожи-дать от тебя детей. Si puer vivit... Красивых детей, нет, детской красоты.

Сейчас сдам книгу и уйду из библиотеки. У меня встреча с Монтефьоре и Ка-териной, я поведу их ужинать в один из много-численных индусских ресторанов в городе.

21 июля 1979 года.

этот Стефен Сен-Лежер с предо-пределенным именем является бывшим учени-ком Монтефьоре. Я навел его на след, и он предо-ставил кое-какую информацию об этом Мэтью Парисе (о котором я решил, лет через пятнад-цать-двадцать, когда буду хорошо подготовлен, написать работу). Эта общая и предварительная информация была ему предоставлена одним из его друзей, имя которого он умолчал. Вероятно, это кто-то, кто может подойти к проблеме с над-лежащей компетенцией. Он отправил Стефену Сен-Лежеру вместе с письмом отрывок, из кото-рого он дал мне почтовую открытку или испан-скую репродукцию (letrart), которая находится

[346]

сейчас у меня перед глазами. С лицевой или с обратной стороны, я не знаю, фрагмент El Jardin de las Delicias, d'El Bosco, который нахо-дится в Прадо. На другой стороне справочные сведения, своего рода карточка на Мэтью Пари-са: 'жил в монастыре Святого Албана и в Окс-форде, composed chronicle Historia Major (1259) and its (longer) abridgment Historia minor. Manuscripts of former in Corpus Christi, Cambridge (aaaargh) and of latter in Arundel manuscript in BM. Also (in Cambridge and London) a history of the ELEPHANT (with drawings), an illustrated itinerary from London to Jerusalem, and several natural philosophical discussions of the four ele-ments and the winds. Meanwhile, in Ashmole MS 304, three is (see xerox) a vellum book in M.P' hand on fortune telling. Philosophically? influenced by the Platonist revival of ca. 1180 (see Abelard): hence brilliant and bizarre references in history writing to the state, nature, the world-soul, the Mongols as devils unleashed from hell etc. There are certainly connexions with the Tartar Khan's Englishman (see recent book by G. Ronay), who was a monk at St Albans who defected, became the writer of Magna Carta, John's ambassador to the Arabs (offer that England would convert to Islam), finally the ambas-sador of the Mongols to the Pope: connected to Matthew through St Albans... eh'. Здесь карточка была преднамеренно разорвана, без сомнения Стефеном Сен-Лежером, который предвари-тельно вырвал кусок с информацией более лич-ного характера, как мне кажется, также он по-ступил и на этот раз, отрезав вверху слева дру-гой кусок, совершенно симметрично.

После чего, от-правив это Jonah and the Whale Марике (эта древ-нееврейская Библия должна быть превосход-

[347]

ной), я принял решение купить план региона. Я нашел здесь много озер и прудов.

она только что - как ты сказала - пришла к тебе, именно в тот мо-мент, когда я позвонил, и я прекрасно понял, что ты не можешь разговаривать со мной, что ты должна принять равнодушный, но жизнерадост-ный вид. Мое решение было спокойным, никогда она меня так не пугала. Я выслушал все инструк-ции, которые ты успела мне дать. Я гулял больше часа и в изнеможении зашел в Соммервильский колледж, я верил в невинность и долго писал те-бе (сейчас ты должна получить все сиреневые конверты, этот случай произошел со мной возле колледжа: повсюду я чувствовал, что за мной сле-дит девушка, и на всем протяжении пути меня так и подмывало обернуться). Я люблю свою грусть так же, как ребенка от тебя.

21 июля 1979 года.

это совсем рядом с Хитроу, я при-ехал сюда на метро прямо из Лондона. Гостини-ца ужасная, но ничего другого нельзя было най-ти (самолет улетает завтра рано утром, и я изну-рен). Снова пересмотрел все пути, еще раз остановился на Тернерах. У меня возникло жела-ние отправить тебе эти Pontormo из Националь-ной Галереи, но затем я решил, что это покажет-ся тебе смешным. Я позвонил тебе из подвала, и тревога, которая вызывала у нас смех, застави-ла меня задуматься: с момента, как поврежден-ный аппарат больше не принимал монет, чтобы работать на такой длинной дистанции, никто из нас не посчитал приличным прервать наш раз-говор, ни один, ни другой, и, таким образом, по-ложить конец этой дармовшине. Больше ника-

[348]

ких внешних мотивов, чтобы 'повесить трубку', у тебя было достаточно времени, у меня тоже (как всегда), и нам пришлось дождаться закры-тия музея (через 5 часов!), чтобы проститься. Ни ты, ни я не могли отважиться на признание в течение по меньшей мере сорока минут разго-вора, что ('ну хватит, мы все друг другу сказали на данный момент и так далее'). И мы не спеша обсуждали, не упуская ни одного эпизода, со все-ми уловками и мягкостью, на которые мы были способны, самый прекрасный и элегантный вы-ход из положения. (Мы так и не узнаем, кто поло-жил трубку первым).

Хочу прочитать Ребенка с сидя-щей собакой Жоса, или Красное лето. То, что я увидел, меня немного испугало, это говорит со мной на другом языке, но очень похожем -

26 июля 1979 года.

и прямо перед отходом поезда, уже на автостоянке у вокзала, ты вновь стала

Мы были уже мертвы, уверенность в этом не подлежала со-мнению так же, как и невинность того, что было сказано скороговоркой в первый раз. Я думаю, что люблю в первый и последний раз, ты дала их мне

затем я должен вновь подготовить обещанное великое сожжение и склониться над письмами, не столько как переписчик или писарь, а, скорее, со скальпелем в руках, как обрезчик (обводить контур, разрезать, изымать, ограничивать стра-дание, уравнивать, легализовать, легитимизировать, опубликовывать и так далее. Знаешь ли ты, что в некоторых ритуалах - в Алжире, но не у нас - я читал, что матери иногда, после цере-

[349]

монии, съедают кусок крайней плоти?). Я не на-хожу сил, чтобы пожертвовать частью самого се-бя, я подробно объясню тебе почему. К счастью, произвольный или случайный характер корот-кометражного фильма (Оксфорд 1977-1979) заменяет мне опору. Мы согласны сжечь все, что было раньше, не правда ли? К счастью, существу-ет еще и условность вступления, и строгие нака-зы, исходящие из единства С/п как из трех эссе, которые необходимо ввести в это, я жду от них эффекта лазера, который заменил бы процесс вскрытия письма и нашего тела. В принципе можно было бы оправдать каждый мой выбор, отрегулировать ход электрической машинки (я могу переписать это, сохранить это, бросить это в огонь, уничтожить, пренебречь этим, расста-вить знаки препинания - все возвращается к пунктуации и стилю, которые присущи про-цессу печатания. Но только в принципе, и если часть огня невозможно разграничить в соответ-ствии с лексикой и 'темами', то это не исходя из обыкновенного здравого смысла (пожертвовать частью самого себя, зажечь встречный огонь, чтобы остановить распространение пожара и избежать холокоста). Совсем наоборот, необ-ходимость сохранения всего встает во всем сво-ем ужасе, неизбежность спасти все от уничтоже-ния: что же, строго говоря, в наших письмах на-ходится вне зависимости ors:fort:da, от всего, что означает движение в ту или иную сторону: шаг, путь или следование, близкое и далекое, всевоз-можные устройства теле- и т. д., незаданность на-значения; от ловкачества и неловкости, всего, что происходит между Сократом и Платоном, Фрейдом и Хайдеггером, от 'истины', 'носите-ля', от 'отнюдь', от перенесений, наследования и генеалогии, от парадоксов имен, от короля, ко-

[350]

ролевы и их министров, магистра и министров, частных или государственных детективов? Есть ли хоть какое-нибудь слово, буква или атом посла-ния, которое не должно бы быть решительно из-влечено из огня ввиду публикации? Рассмотрим пример, самый простой и невинный: когда я пишу тебе 'мне скверно', это уже затрагивает тематику, лексику и риторику по крайней мере движения туда либо шага, которые составляют сюжет всех трех эссе, поскольку относится к единству С/п. Ес-ли я урезаю, что я и сделаю, это должно кровото-чить по краям, и мы отдадим самые потаенные клочья нашего тела и души им в руки, поднесем к их глазам.

В Оксфорде я был заинтригован прибы-тием королей и их четырьмя изречениями. Эти изречения пересекаются с Носителем, его заго-ловком и темой. На последней странице тома 'Писем к Милене', который я не перечитал бы без тебя, на последней странице Поражения Милены Бланшо цитирует Кафку: 'Я, не будучи даже пеш-кой из пешек на большой шахматной доске (так как я с нее удален), сейчас, противу всех правил, вплоть до того, чтобы запутать игру, хотел бы за-нять место королевы - я, пешка из пешек, следо-вательно, предмет, который не существует и не может, таким образом, участвовать в игре, - и в то же время я хотел бы занять место короля или даже всю шахматную доску до такой степени, что если бы я действительно этого хотел, то для достиже-ния этого необходимо было бы использовать не самые человечные средства'.

30 июля 1979 года.

поездка туда была такой недол-гой. Я никогда не был так одинок. В течение трех

[351]

дней, продолжая отбирать, сортировать и тер-зать (речь идет о нашем сердце в прямом смысле слова, и эта хирургия приводит меня в ужас. Счи-таешь ли ты, что я занялся этим из любви или что бесконечная злоба приводит к самоочищению огнем при поиске новых доказательств, пускаясь в рассуждения, организуя свой собственный процесс и выбирая свидетелей?), я колебался: что делать с именами собственными? С теми, кото-рые я оставляю, или с теми, которые легко про-верить и понять, так как я боюсь, чтобы читатели не исключили их слишком быстро и не сделали поспешных выводов: эти третьи лица не могут быть тайными адресатами писем. Это было бы для них слишком легкомысленно. Возьмем, на-пример, имя, имя моего отца, наиболее явное. Смогли бы они догадаться, что он был любим? Смогли бы они угадать тайное имя моей матери, которое я еще в меньшей степени готов разгла-сить?

Они, возможно, посчитают эту манеру писать очень ловкой, виртуозной в искусстве иносказа-ния, а возможно, извращенной потому, что она повествует обо всем и ни о чем, переходя от од-ного предмета к другому, оказывается предо-ставленной сама себе, а посему беззащитной и до самого конца утаивает все на свете. Зачем, спрашивают они себя, позволять назначению разделяться? Ты тоже, возможно, любовь моя, спрашиваешь себя, но я с самого начала от этого извращения лечусь. Оно принадлежит не мне, а этой моей манере письма, которой ты, ты един-ственная, знаешь, что я болен. Но ты позволишь прийти к себе только песне невинности, если ты меня любишь, и она придет к тебе.

Кем бы ты ни бы-

ла, любовь моя, даже если ты дрожишь, сама ни-

[352]

чего об этом не зная, больше не сомневайся: я не любил никого, кроме тебя. Вот уже долгое время ты не можешь мне сказать 'я тебя люблю'. А я мо-гу это сделать, и этого достаточно, твоя любовь

спасена.

Как можешь ты быть там, за сотни километ-ров, где, я знаю, ты находишься, и одновременно ожидать меня на вокзале Аустерлиц через 10 ми-нут?

31 июля 1979 года.

слушая Монтеверди, я не был уве-рен в значении слова 'мадригал'. Это песня из четырех, пяти, шести или семи голосов. Без му-зыкального сопровождения (приблизительно XVI века). Это слово, возможно, соотносилось с 'толпой', с песней толпы, но некоторые соот-носят его с одной из форм поздней латыни (matriale, читай 'супружеский').

Нужно также знать, что теперь, даже в Гранд Шартрез есть телефон.

Мы ед-ва выносим эту близость, мы слишком любим друг друга, и эта нежность была бы смертельной, я всегда предпочел бы такой конец.

Этот подлый сек-ретариат отвлекает меня от страдания, которое не проходит и никогда не пересечет слово (я не верю, что радость невыразима или что она про-тивостоит пению, но то, что страдание выразить невозможно, это точно (невозможное и невыра-зимое ни в какой открытке), и если я скажу, что оно приходит ко мне из-за тебя, если оно прибе-гает к твоему имени и склоняет к нему, если оно пытается свестись к нему, я не скажу ничего). К счастью, этот отвратительный секретариат от-

[353]

влекает меня от того, что меня заботит, от тебя. Вписывая купюры (я говорю о 'публикуемых' вырезках, газетных вырезках, касающихся про-исшествий), я прижигаю места разрезов. Еще свежий шрам того, что я спас от огня, я подверг другому огню, но ничуть не хуже. Если что и ус-тупать, то пусть уж лучше примет это первый огонь. Я предаю огню то, что я люблю, и сохра-няю остальное, точнее, лишь кусочек нас, он еще дышит, с каждым ударом сердца я чувствую, как приливает кровь, я слизываю ее, а затем прижи-гаю. Я ничего не должен пропустить, ни какого-либо знака, ни малейшего промежутка, ни ма-лейшей измены. Но где провести этим лезвием или прикоснуться острием ножа для резки бу-маг? Необходимо ли, например, принести в жертву все слова, которые прямо или косвенно, и в этом весь ужас, подводят к мысли об отправ-лении, командировке, серии заданий, выпуску (марок или телепередач), ремиссии (мы делаем это слово священным), исполнению поручений, комивояжерству, не забывая об опущении? И все это под предлогом того, что книга и ее предисло-вие говорят о пересылке любыми возможными способами? Надо ли мне прижигать места вокруг предлогов 'направления' 'кому', 'к', 'для', во-круг наречий места 'здесь', 'там', 'далеко', 'око-ло' и так далее? вокруг глаголов 'приезжать' во всех смыслах, 'проходить', 'звать' 'прибывать' 'ходить', 'отправлять', вокруг всех составляю-щих пути, путешествия, машины, жизнеспособ-ности? И конца этому нет, я никогда не достигну этого, заражение повсюду, и мы никогда не за-жжем этот пожар. Язык отравляет нам самый тайный из наших секретов, лишая нас даже воз-можности сожжения на дому, в тишине, не поз-воляя очертить круг очага, нужно еще принести

[354]

себя ему в жертву. Даже твое самоубийство пара-зитирует на тебе. Но ты увидишь, они ничего от нас не получат, даже ты ничего не сможешь опо-знать, я все перепутаю. Я неотвратимо уничтожу паразитов, я над всеми возьму верх чего бы мне это ни стоило - и я останусь с тобой один, даже если в последний момент ты скажешь мне, что больше никогда не сможешь прийти.

Это похоже на редиффузию, на роковой play-back (но хоро-шенько прислушайся, приблизься к моим губам), и, когда я пишу тебе, я знаю отныне, что отправ-лю в огонь, что в печать и что ты вернешь еще до того, как получишь. 'Back' (с английского 'спи-на'), это слово могло бы руководить всем, начи-ная с заголовка: спина Сократа и обратная сто-рона открытки, все досье, которые я переплел, feed-back, play-back, возврат к отправителю и так далее, наши магнитофоны, наши кассеты-фанто-мы. И даже сцена в метро перед твоим отъездом невыносима: мы не могли перестать догонять друг друга в последний момент, затем вновь уда-ляться друг от друга в противоположных направ-лениях, не переставая возвращаться друг к другу, возвращаясь к началу и вновь удаляясь в лаби-ринте станции. Твое 'определение' взяло верх, и ты, казалось, веришь в автоматический турни-кет. Даже перед тем, как ты спустилась по лестни-це, ты дала мне руку, я спросил себя, почему Валерио оставил этот проект Орфея в метро, когда я уже готовил текст,

Перечитывая Наследие, сейчас это срочно, я напал на письмо Нейла Герца, ко-торое собирался процитировать. Он приводит сам, на английском, цитату из Тревоги в цивили-зации, которая ему попалась на глаза. Это по по-воду 'дешевых удовольствий' технологии: 'If

[355]

there were no railway to make light of distances my child would never have left home and I should not need the telephone to hear his voice'. (Если бы не существовало железных дорог, сокращающих расстояния, мой ребенок никогда бы не покинул дом, и мне бы не понадобился телефон, чтобы услышать его голос) [англ., вар. пер].

1 августа 1979 года.

это будет наше 'По ту сторону принципа удовольствия'.

и я сохраню для тебя свою последнюю открытку.

никогда я не одолею их всех, ты знаешь, это будет одна книга, затем я перейду к другому делу, после огня, если ты согласишься, если ты вернешься.

1 августа 1979 года.

всегда, даже после самого худ-шего, и я наконец решился (никаких воспомина-ний, никаких долгов). Потом ты захотела, погру-жаясь в забвение вплоть до этого момента, вос-создать свое воспоминание и мой процесс, целое досье

это хорошо, что в тот момент, ты напомнила мне, что сделала это. Я вновь посмотрел, я увидел ('ты разрешила мне посмотреть?' - Кто? - Я, любовь моя. - Кем? Что?), что это шпага, кото-рую маленький п вонзает прямо в него, и какой бешеный ритм в бедрах Сократа. Средневековая шпага. Ты вспоминаешь 'маленькую пешку' на шахматной доске в письмах к Милене? Вот то, что ты теперь даешь мне прочесть (это без заго-ловка в Газете К., и я переписываю отрывки пере-

[356]

вода): '...мои друзья, видно испугавшись, отда-лились от меня: 'Что находится у тебя за голо-вой?' - воскликнули они. Как только я про-снулся, я уже почувствовал что-то, то, что мне мешало наклонить голову вперед, и я принялся искать эту помеху наугад. Немного овладев со-бой, мои друзья воскликнули: 'Будь осторожен, не поранься!', - как раз в тот момент, когда я почувствовал за своей головой рукоятку меча. Мои друзья приблизились, рассмотрели меня, завели меня в комнату и поставили перед шка-фом с зеркалом, они раздели меня до пояса. Длинный и старинный рыцарский меч в форме креста был воткнут мне в спину по самую гарду, но таким образом, что лезвие прошло с непо-нятной точностью между кожей и плотью, не нанеся никаких ран. Не было к тому же даже раны в том месте шеи, где вошел меч; мои дру-зья уверяли меня, что необходимый разрез в ме-сте прохождения лезвия образовался без еди-ной капли крови. И когда, поднявшись на стул, друзья медленно доставали меч, миллиметр за миллиметром, крови не было и открытая рана на шее закрылась, оставив только едва замет-ный порез. 'Держи, вот твой меч', - сказали мне мои друзья, смеясь, и протянули его мне. Я взвесил его на обеих руках, это было дорогое оружие, вполне вероятно, что оно послужило еще крестоносцам. Кто разрешил древним ры-царям появляться во снах? Они не несут ника-кой ответственности, они просто размахивают мечами, пронзая невинных спящих людей, и ес-ли они не наносят опасных ран, то прежде все-го это потому, что их оружие вонзается в живые тела, а также потому, что верные друзья стоят за дверью и уже стучат, готовые прийти на по-мощь'.

[357]

1 августа 1979 года.

затем я проспал до позднего ве-чера (телевизор работал). Я чувствую себя не-много опьяненным, вновь сажусь за машинку, продолжая посматривать краем глаза на Сокра-та. Я вижу его, притаившегося на картинке, он выжидает, он притворяется, что пишет. Поди уз-най, что же на самом деле у него на уме, читает он или пишет, скрывается он или нет за словами, и от этого можно жизни лишиться. В противопо-ложность тому, что я тебе сказал, я считаю, что он не покончил жизнь самоубийством (никогда не лишают себя жизни, не убивают себя, и нет причины, по которой он преуспел бы в этом де-ле лучше, чем другие). Однако после его смерти разразилась эпидемия самоубийств всех вдов-цов и всех вдов города. И их становилось все больше и больше, и так как зрелище само-убийств становилось невыносимым, оно вызы-вало цепную реакцию. Все почувствовали себя не только покинутыми, но и предательски обма-нутыми. Платонизм пришел, чтобы приостано-вить эту катастрофу.

1 августа 1979 года.

'Итак, Сократ был тем вторым зрителем, который не понимал старинную тра-гедию и, исходя из этого, не уважал ее. Уверен-ный в его союзничестве, Еврипид осмелился стать вестником нового искусства. И если траге-дия от этого пришла в упадок, то губительные ис-токи этого нужно искать в эстетическом сократизме. Однако в той мере, как эта борьба была направлена против дионисийского элемента в античном искусстве, именно в Сократе мы уз-наем противника Дионисия, нового Орфея, ко-

[358]

торый восстает против Дионисия и который, хотя и предназначен для того, чтобы быть разорван-ным Менадами афинского трибунала, вынужден спасаться бегством от всемогущего бога, который, как когда-то, во времена, когда он искал возмож-ность укрыться от короля Ликурга в Эдониде, дол-жен был укрыться в глубинах моря, я хочу сказать, в мистическом Океане тайного культа, который шаг за шагом завоевывал весь мир.

2 августа 1979 года. Ты повсюду последуешь за мной. И я никогда не узнаю, страдаю ли я в тебе или во мне. В этом и заключается мое страдание.

Я толь-ко что услышал тебя, и, конечно же, я думаю, как ты, я очень хорошо понял тебя. Но я повторяю:

как ты думаешь, кто бы это мог быть, с кем дру-гим я мог бы говорить, как я это делаю с тобой? Я могу сказать 'да' только тебе, и, кстати, это зави-сит от тебя, чтобы это была ты. Ты обязана отка-заться от своего 'определения'. Только опреде-ляя себя, ты отстраняешь меня, это же злодеяние, это твое проклятое 'определение'.

Я же говорю все. И я никогда не говорил о тебе, не обмолвился ни словом ни с кем другим и не смогу этого сделать.

Ко-му другому смог бы я сказать это? Есть только те-ло, ты права, и это тело твое. Ты знаешь мое вни-мание и уважение к непреодолимым множест-вам (я тебе только что сказал мириады, а не менады), но мое убеждение намного сильнее, и я не считаю его противоречивым, несмотря на внешние проявления: есть только тело, и это ты.

Я толь-

ко что заметил, увидев некоторые опечатки, не-

[359]

которые шрифты, что слово 'devil' очень похо-же на слово 'deuil' (переводится как 'траур' - прим. пер)

Ты вызываешь у меня галлюцинации. Экс-таз: пережить первый раз лучше, чем сам первый раз, но для начала нужно предвосхитить это во впадине самого первого из первых и так далее. Сократ знал это.

И если бы сейчас ты попросила ме-ня сжечь книгу (я не говорю только наши пись-ма, это решено), я сделал бы это не медля ни се-кунды. Ничего нет более легкого, что бы ты об этом ни думала. Это было бы прекрасным подар-ком, и все-таки хоть какая-то малюсенькая це-почка этого могла бы ускользнуть. Наконец, чего ради, все что я тебе говорю, ты это знаешь и уже сама себе это сказала, ты сказала это мне, я слу-шаю, как ты мне это говоришь. Я всегда думаю, как ты.

2 августа 1979 года.

'день в бегах', в дубляже или субтитрах теряется весь юмор (еврейско-нью-йоркский), остается только идиома.

даже если они ви-дят кровь, они не узнают чью, какой группы, и ес-ли в последний момент переливания

я не могу сми-риться с тем, что необходимо сжечь фотогра-фии. Как пожертвовать теми фотографиями, ко-торые мы сделали во время последнего путеше-ствия на остров, всей этой серией, для которой я надел шляпу, такое яркое платье и для которой ты наложила на меня столько макияжа? Что де-лать с этим кусочком кожи? с ресницей, наклеен-ной на наши инициалы? Все то, что я нарисовал

[360]

на коже, осталось для меня нечитаемым. Я на это решаюсь, отодвигая в сторону саму идею жертвы. Должен ли я буду сохранить мечту о Жозефине Бейкер, связанную с игрой слов, обозначающих 'ноги', но это ноги, которые я люблю, это ужас-но, что их только две, больше нет ни одной в ми-ре, но я все равно не хочу им их отдавать! Наш язык всасывает все, это грязный вампир, и я от-плачу ему за это.

Это будет, по большому счету, лишь один великий фантоматонический симптом, ко-торый сможет носиться по улицам совсем один, без тебя и меня. Но ты, ты-то знаешь, что я напи-сал тебе совсем другое, ты тоже это (вот для меня единственное хорошее определение): то, что знает, что меня там нет, что я написал тебе сов-сем другое.

3 августа 1979 года.

эти кресты, которые я расстав-ляю на отрывках, подлежащих сохранению, я хо-чу сказать, на тех, что необходимо отбросить по-дальше от огня, я их зачеркиваю перед тем, как переписать, пройтись по аллеям кладбища, что-бы прочесть надгробные надписи. Несколько дней назад по радио я услышал, как говорили о трагической и в то же время комической ошиб-ке Похоронного Бюро: семья получила гроб на Корсике, который ждали в Кане, и наоборот. Я спросил себя, как подобный обмен мог быть проверен.

Я больше не знаю, что я делаю и как я 'скребу', зачеркиваю ли или пишу то, что 'хра-ню'. Я больше не знаю, на чье соучастие рассчи-тывать. 'Принимая решение', ты вновь забира-ешь свое имя. Ты взяла мое, и я больше не знаю,

[361]

кто я есть. Твоя жена, конечно же, но что это те-перь значит?

Ты только что позвонила, я не осмелился сказать тебе об этом неудачном прыжке: когда клянутся здоровьем детей, не стоит удивляться, что с ними происходит столько происшествий ('с ними они случаются все время', ты сказала мне это обеспокоенным тоном; и речь шла о го-лове, и то, что я говорю, в этом нет никакого об-скурантизма, достаточно лишь проследить за этими необдуманными путями). И наоборот, де-ти пьют, родители расплачиваются.

и ты меня спроси-ла: правда ли, что мужчины могут иметь детей до самой смерти?

4 августа 1979 года.

представь себе книгу, сведен-ную до завещательных изречений (строфы, за-ставки, рамки), последние слова целой коллек-ции типажей перед их самоубийством, момен-том исчезновения

и я отчетливо читаю 'решительно, эти люди меня утомляют', потом чуть дальше 'автобиографическая литература - это не то или другое, это остаток, который не позволяет извлекать из себя таинственную справочную информацию'(???). Я знаю, кому не понравится эта книга. Возможно, они посчитают, не без резона, что они где-то как-то являются, вот что невыно-симо, 'истинными' адресатами. Они не перене-сут деления. Почтовая открытка будет полна сек-ретных надписей, коллективных убийств, откло-нений сущности, сделок, связанных с игрой в покер, тупиков или пустых чеков, и я рассыпа-юсь в красноречии и 'отправляю сам себе', как

[362]

они говорят, оптические заказные письма, и я звоню сам себе, чтобы услышать 'занято', чтобы сразу же получить возможность общаться взгля-дом, этим самым я оплачиваю дешевые обру-чальные кольца, все эти уколы шприцем, напол-ненным ядом, самые уважительные похвалы, все это в середине, в центре полицейских интриг ('я не знаю, в каком смысле и зачем ты постоянно меня интригуешь'), все это будет полно связей, всех связей, каких только захочется: между лю-бимыми, железнодорожных, опасных, телефон-ных, энергетических, связей между словами, не-винных связей, вечных альянсов; почтовая от-крытка будет наполнена еле уловимым шепотом, измененными именами, смещенными события-ми, реальными катастрофами, перевозчиками во всех смыслах, сумасшедшими путепроводами, выкидышами в исповедальне, информатизацией на последнем вздохе, абсолютно запрещенными страданиями и девой, что перекрывает все пес-ней любви, которая является и нашей самой ста-рой песней.

никогда еще я не чувствовал себя таким молодым. Ты здесь, совсем рядом, мы одни, а они пусть думают, что нас двое

и ты слышишь старую пес-ню; ты издеваешься над старой темой: поскольку это представляется вымышленным от начала до конца, это и есть ослепительная истина: 'это они, эта парочка преступников, ясно как божий день'. Ну да ладно, нам бы никто не поверил

'эти двое меня решительно утомляют'. Ты видишь их с поднятым и указующим на истину пальцем:

они верят в идеи, которые мы им доверяем, они составляют с этим диалоги, они задают вопросы нашим рабам, изгоняют плагиаторов, они доис-

[363]

киваются до причин гепотетико-дедуктивным методом, до принципа того, что есть на самом деле: это мы, любовь моя, но мы будем не для ко-го, мы сами для себя, и они нас больше не найдут.

5 августа. 1979 года.

из-за тебя я интригую. Ничего и никому не отправляя, я вынашиваю планы воз-рождения. Ты встретила наконец Эли? Ты была совсем рядом и не угадала. Я же давал тебе под-сказку

и так как я их очень люблю, я не публикую твои письма (которые по праву принадлежат мне), меня обвинят в том, что я оставляю тебя в тени, замалчиваю твое присутствие, обхожу те-бя молчанием. Если я их опубликую, они обвинят меня в том, что я присваиваю, ворую, принуж-даю, распоряжаюсь, эксплуатирую тело женщи-ны, дескать, как всегда в своем жанре. Ах, Беттина, любовь моя

и будет еще хуже, если я опубликую твои письма под своим именем, подписываясь вместо тебя. Послушай, Беттина, делай все, что тебе заблагорассудится, я все тебе возвращу, я со-гласен на все, от тебя я получу свой последний вздох. Я не обладаю никаким особенным правом на историю, которую мы рассказали друг другу

как воздашь, так и получишь, только и всего, только и остается, что получать (вот почему теория по-лучения так же необходима, как и невозможна). И чем меньше я говорю о дедушке, тем чаще он является. Вот почему С ненавидит п, вездесущность внука, дедушка, переживший внука и уп-равляющий повозкой.

в целом четыре эпизода неоди-

[364]

наковой длины, один из которых почтовая от-крытка с маркой, открытка как марка, чтобы оп-латить открытку и сделать перенос возможным

по сравнению с нами это будет, сущий пустяк, мик-роскопическая, нескончаемо маленькая фраза на устах у всех, только чтобы обозначить мас-штаб, бесконечную диспропорцию - и мы уже будем в другом месте. Я даже берусь утверждать, что там нам будет лучше, чем где-либо.

и каждый раз я благословлял тебя у порога, целуя в лоб

итак, ты бы не вынесла не того, что моя душа так часто удаля-лась как часть тебя, но, напротив, того, что ты ут-верждаешь, того, что мы гипнотизируем друг друга в упор, стараясь занять место другого. Ты бы не перенесла преждевременное слабоумие нашего нарциссизма. Мы преодолели бы любые сопротивления короткого замыкания. Мы были мертвы и больше не могли умереть один для дру-гого, для нас это было бы невыносимо. 'Вот по-чему ваше разделение было организовано зара-нее, вы начали жить за счет наследства, предпо-лагаемого ввиду фатального развода, вы жили за счет завещания, капитала и процентов, причита-ющихся в будущем после наступившей смерти'. Так же, как можно приехать еще до того, как дой-дет письмо, пережить своих законных наследни-ков, своих собственных детей, свое потомство, для которого живешь и которое, если ты сле-дишь за моей мыслью, не существует.

5 августа 1979 года. Я спрашиваю себя, что именно я преступаю, предаваясь этому странно-му занятию. Кого ради, какую клятву я нарушаю,

[365]

кого я должен соблазнить, если это уже будешь не ты. Вопрос абсурден, все вопросы таковы.

Тррррр, стре-кочет машинка, на которой я печатаю последние критические замечания о наших письмах любви, чтобы заранее отвлечь от них всю критику, как они говорят, генетическую. Не останется ни одно-го черновика, чтобы распутать следы. Тррррр, я отбираю, обсуждаю, спекулирую, перемещаю, плету интриги, контролирую, отбираю - и, как я делал это часто при отъезде, я оставляю записку в ящике,

Разве я жульничаю с такой вот огнерезкой, скажи, ты ведь знаешь.

То, что Платон не мог простить себе, Сократ ему простил. Авансом, поскольку он его тоже любил, а тот, другой позволил ему это на-писать и оставить на нашу голову его диалоги.

и ты хо-рошо знаешь, лучше чем кто-либо, что первая от-крытка, самая первая самая-самая первая, - это открытка с изображением греческого философа.

Когда я тебя предостерегаю от напастей, я всегда думаю о других, не о тебе и обо мне (ничего с нами не случится), но о других в нас.

'Но ведь нельзя это все считать одной и той же историей' - еще как мож-но.

Кто еще? Попробуй угадать, это - ты. Ты единст-венная, совсем одна.

Чтобы успокоить себя, они гово-рят: разложение на составляющие не разрушает. Это говоришь ты, моя, моя безмерная и бессмерт-ная, это еще хуже, оно посягает на нерушимое. У нее марка моей смерти, единственной, кото-рую ты подпишешь.

[366]

6 августа 1979 года.

и вскоре мне нужно будет уе-хать, два месяца без тебя.

В истории, это моя гипоте-за, эпистолярные вымыслы множатся тогда, ког-да наступает новый кризис назначения

и в 1923 го-ду, выговаривая ей за то, что она лишает себя жизни, уделяя чересчур много времени анализу, отправляя ей деньги, давая ей советы по поводу девальвации марки, прося ее ничего не разгла-шать во избежание пересудов: 'К сожалению, ма-ленький Эрнст не может ни для кого из нас по-настоящему заменить Гейнеле'. Они вызывают у меня жалость, эти двое малышей, что один, что другой.

Это, без сомнения, будет последний фотоматон.

(прилагается)

6 августа 1979 года.

убожество рекламы в целом.

я повто-ряю тебе это, было опасно хранить эти письма, но, тем не менее, я даже малодушно мечтал о том, чтобы у нас их подло украли: теперь их необхо-димо уничтожить, пошел обратный отсчет, еще почти месяц, и ты приедешь.

Кто платит за жилье? - спрашивал отец, восстанавливая свой авторитет. И за кабинет аналитика? (Вопрос из Носителя).

Я взял корреспонденцию в Жювизи: афиша на набе-режной ссылалась на 'телеафишу'. Ты видишь, что это правда и я не придумываю ничего - пункты назначения и расписания, составленные

[367]

на расстоянии. Только не надо распространять (или способствовать распространению) над их головами в непрерывном хождении по кругу не-кого свода законов, некого моего второго 'я', карманного формата, пропускаемого через спут-ник.

Я только что положил трубку, я все еще распрос-терт на земле, на мне нет одежды: никакого инте-реса, это самоубийство, как если бы ты им снача-ла показала фильм.

Я больше не знаю, кому я это пишу:

спина Сократа - это обратная сторона почто-вой открытки (изогнутая и красивая поверх-ность, я согласен, это здорово всегда идти рядом с ним, прохаживаться, опуская руку в его задний карман), и, когда дело доходит до него, он боит-ся, он придумывает платонизм, он делает ему ре-бенка за его спиной.

когда ты мне рассказываешь о своих уловках, ты считаешь, что я тебе верю? Ты хочешь только помочь мне умереть.

плакат с Со-кратом стал бы прекрасной афишей (сказать об этом в Пресс-службе Фламмарион).

8 августа 1979 года.

бесполезно отправлять мне эти письма, я заведомо изымаю их.

плато в некоторой степени олицетворяет собой карманника, он ла-зит по карманам, иногда выигрывая (в этом и за-ключается смысл Носителя). Как и внук Фрейда, он заставляет писать, он 'позволяет' писать для себя, он диктует и преследует Сократа. Остается проследить

то, что я не позволил себе любить, что я

[368]

не переношу быть любимым, как ты мне сказала, это не совсем правда. Это только лишь картинка, которую ты отправляешь мне. Все это зависит от тебя или от той, которая находится во мне. Сек-рет того, кто не разрешает себе любить, остается нераскрытым для меня и на данный момент по причине некоторого беспорядка в телехозяйст-ве.

Я только что получил приглашение из Рима: сим-позиум, посвященный я и не знаю уж какой го-довщине Эйнштейна, взаимосвязи между отно-сительностью и творческим созиданием. Краси-вый сюжет, контрсюжет. По неосторожности они вписали всех в эту афишу, а никто и не явит-ся, за исключением (догадайся кого). Я покидаю тебя, я собираюсь убегать (ты знаешь, что они не переносят, когда я убегаю), я могу это делать, только если убеждаю себя, будто бы ты ожида-ешь на другом конце провода, а я приближаюсь к тебе, и ты видишь, как я иду, издалека.

Кто докажет, что адресат тот же или та же? Он или она? Или что они не одно и то же лицо? Им, мужчинам или им, женщинам? Составляют ли они пару? Или много пар? Или толпу? Где принцип идентифи-кации? В имени? Нет, и в таком случае все, кто принимает эту сторону, вступают в столкнове-ние с нашим сводом законов. Они вряд ли поме-шают нам любить друг друга. Они полюбили бы нас, как любят изготовителей фальшивок, мо-шенников, подражателей (я искал это слово долгие годы), полагая, что они всё еще пекутся об истине, о достоверности, об искренности, что они воздают должное тому, что сжигают. Можно любить только это, истину (спроси у дядюшки Фрейда). Ты считаешь, что можно это любить, на самом деле?

[369]

а ты заставила бы меня открыть исти-ну? Лежа на спине, тебе знакома эта сцена, каж-дый вечер я просил тебя 'скажи мне правду'. А ты отвечала мне: 'Но мне нечего тебе сказать'. Я на-чинаю верить в это. А тем временем я говорю, а ты слушаешь, ты почти ничего не понимаешь, но это не имеет практически никакого значения

за это Платон и полюбил Сократа, и его месть будет длиться до скончания века.

но когда синграмма будет опубликована, она уже будет не для чего и не для кого - совсем в другом месте, - литературная почта уже сама переправит по другому адресу, что и требовалось доказать. Это вызвало у меня желание (подходящее слово) опубликовать под моим именем вещи для меня немыслимые, осо-бенно нежизнеспособные, которые я сам не на-писал, этим самым злоупотребив доверием 'ре-дактора', которое я кропотливо завоевывал дол-гие годы лишь с этой целью. И после этого они еще будут говорить мне, что я не подпишу что попало: как бы не так.

то, что я публикую, я отклады-ваю.

9 августа 1979 года.

это новенькая. Темнокожая, но в то же время ослепительной красоты, она при-ходит регулярно чуть раньше времени. Посколь-ку она только подменщица, я всегда испытываю беспокойство, я даю ей денег по любому случаю (телеграмма, заказное письмо и так далее). Она каждый раз звонит. Про себя я называю ее Немезида, и не только из-за 'распределения' она об-ладает всеми необходимыми чертами. И у нее та-

[370]

кой вид, будто она знает о том, чего я жду от тебя

и это будет отмечено фактурой и контрфактурой каж-дого письма. Я озаглавлю предисловие 'Послания' во множественном числе, но мне будет жал-ко и такого варианта, как 'инвойс' по причине намека на голос, который при желании можно расслышать в этом слове и изобразить на письме в виде 'en-voie' (на пути)*. Итак, чтобы мне от-правиться с тобой по ту сторону принципа опла-ты (это единственный шаг, который я люблю, единственный, занимающий меня), я должен по-стоянно говорить с тобой о долге и деньгах, о жертвенности и неблагодарности (моя же - непомерна в отношении тебя), о виновности и об искуплении вины, о возвышенной мести и сведении счетов. Я должен с тобой об этом по-говорить. Именно с тобой я должен поговорить об этом. Перед тобой я всегда буду выступать в роли просителя. Наш союз был своего рода ве-дением совместного хозяйства. Мы сжигаем то, что ведет нас за пределы этого, и я отдаю им в ру-ки кипу счетов, девальвированных банкнот, фальшивых чеков из прачечной.

10 августа 1979 года.

бесконечная спекуляция, столь же пустопорожняя, как и оживленная, и столь же неистощимый, как и противоречивый, разговор об истоках, о дарах и конце их любви или, если быть более точным, о Любви в них, поскольку они никак не могли отделаться от этого наважде-

* Игра слов: послания - envois (франц.), voix - голос, invoice - счет-фактура (англ.), voice - голос, voie - путь, дорога, отсюда en-voie - на пути (прим. пер.).

[371]

ния, они упоминали об этом, как о неком треть-ем лишнем, являвшемся им, чтобы навязать им свое общество, как о постороннем, как о призра-ке или о мифе, почти как о незваном госте, осме-ливающемся вторгнуться в их личную жизнь, в их незапамятный сговор, соучастие в злодея-нии, связывавшее их все это время. Эрос застал их уже после преступления.

это не пара, а дуплет, и Платон должен был ненавидеть Сократа (или Беттину), ненавидеть так, как можно ненавидеть кого-либо, кто обучает тебя ненависти, неспра-ведливости, ревности, злобе, недобросовестнос-ти. Как можно ненавидеть больше чем кто-либо. Откуда этот карающий заговор, который зовется платонизмом, и это ненасытное отродье. При-мирение невозможно. До конца веков низкое по-томство будет извлекать из всего этого свои вы-годы, умывая при этом руки. Уметь извлечь выго-ду из страдания или любви - вот в чем сущность человеческой низости: не уметь сжигать

чтобы я рас-сказал тебе этот сон (ты прервала его, позвонив сегодня утром слишком рано, Немезида еще не приходила: по поводу того, о чем ты спрашивала меня, а именно что обозначают слова 'до прихо-да письма' в моем скромном почтовом коде, так вот это трудно себе вообразить, например, я мо-гу сказать, что ты пришла ко мне еще до прихода своего письма или что ты ушла от меня опять-та-ки до его прихода, всегда одно и то же значение, значение встречи. Раз уж зашел об этом разго-вор, я отвечаю на другой вопрос: 'телеграфиро-вать о своих похоронах' - это наводит на мысль о том, что я вижу веревки, с помощью которых гроб опускают в яму. (Я вижу четырех мужчин, они боятся, как бы не порвались эти веревки, я

[372]

слежу за этим действом, я лежу навзничь и отдаю приказания, а они никак не могут закончить), да это сон: я больше не могу вспомнить начало

она взяла ее, вырвала из нее одну страницу, положи-ла себе на колени и принялась распрямлять ее. Она делала это с необычайным прилежанием, какое удивительное терпение. Как только появ-лялась небольшая складка или изгиб, она вы-прямляла их пальцем. Выпрямленный листок, я прочел в нем слово 'тим', или 'зеркальный слой', или 'цвет лица', принимал свою преж-нюю скомканную форму. По прошествии до-вольно длительного времени, уже разровняв ли-сток, она бросала его за спину как бы капризным движением (а позади находился какой-то пляж или пустырь, не разобрать).

То, что ты мне рассказала о скряге Сократе, в духе Винчи - Фрейд, показа-лось мне очень существенным, у меня возникло желание доискиваться. Я люблю сопоставлять факты.

Как коротка жизнь, любовь моя, я хочу ска-зать - наша жизнь. У нас нет времени вернуть все назад, и сейчас я проведу остаток своих дней, чтобы понять, как я ее прожил, как ты явилась мне, как ты жила; жизнь, которую ты мне дала, - это последнее, что я теперь хотел бы познать.

Я хо-тел бы убедить тебя в том, что ты не узнаешь почти ничего из этого короткометражного фильма, тебе не понравится тон, манера, даже назначение его, и эта зеркальная пленка, кото-рая отдаляет нас от каждой картинки, осво-бождает тебя и меня тоже. Речь идет не о нас, мы-то были совсем другими. И по-другому не-скончаемое

[373]

пусть думают что хотят. Я все же не пре-доставлю им твои такие пространные, много-численные и чудные письма. Я один буду знать о них. Мое знание будет предельным при пол-ном осознании беспредельного зла, которое я причинил, вот мое последнее пристанище под открытым небом.

11 августа 1979 года.

среди всех названий святых мест одно в моем сознании носит имя 'дороги' (догадываешься).

Как-то раз, когда мы говорили по телефону, я сошел с ума, 'прощай' - это такое странное слово для меня (я не нахожу для него подходящего языка, тон для меня был несно-сен, оно было одето в сутану абсолютного ни-чтожества, перед которым я произношу закли-нания...). Без сомнения, я хотел найти какое-нибудь оружие, и я нашел его, неважно где. Ты только что высказала нечто более жестокое, ты отрешила меня даже от огня, нашего Холокоста.

Состязание на выносливость еще не закончи-лось, но твое отсутствие я иногда переношу бо-лее легко.

Я не знаю, как описать узкий, прямой, плохо освещенный участок (Канал в ночи), по-сле которого я увидел берега, обрывистые бе-рега того, о чем я пишу в настоящий момент (на кой ляд они мне дались, эти письма, скажи мне). Проход открыт и закрыт, я в состоянии что-либо разглядеть, но без того, чтобы это ос-вещалось со стороны, это и коротко, и преры-висто, это не может больше продолжаться, это-му подходят другие отрывистые слова (Gang,

[374]

uber, laps, sas*). Самое главное - это выдержать темп, шаг

ты, как и я, будешь последней, кто сможет читать. Я пишу это с тем, чтобы оно осталось не-читабельным, даже для нас. И прежде всего невы-носимым. Как и самого себя, я исключаю тебя из сделки. Ты больше не являешься адресатом того, что остается читаемым. Так как это тебе, любовь моя, я говорю, что люблю, и то, что я тебя люблю, не поддается пересылке. Не читается тихим го-лосом в себе, как клятва Оксфорда.

Очевидно, когда под моей публичной подписью они прочтут эти слова, они будут правы (а кстати, в чем же?), но они будут правы, это делается не так как надо, ты знаешь это, и в данный момент моя интона-ция совсем другая

я всегда могу сказать 'это не я'.

11 августа 1979 года.

он фехтует с языком, с весьма твердым языком под упитанными ягодицами. Другой не шевелится, он, похоже, читает или пи-шет, но воспринимает абсолютно все.

Джеймс (двое, трое), Джек, Джакомо Джойс - твоя подделка превосходна, это в письме: 'Envoy: love me love my umbrella'.

Они никогда не узнают, люблю я или нет почтовые открытки, за них я или против. Сего-дня они облегчают работу компьютеру, они сами отмечаются, чтобы иметь возможность пройти к кассе каждый раз. (Когда я был во Фрайбурге, мне объяснили, что Германия установила сего-

* шлюз, отрезок (франц. - прим. пер).

[375]

дня этот рекорд, рекорд рекордов, в государст-венном компьютере хранится самое большое количество информации на любую тему. В счи-танные секунды ты можешь получить любую ин-формацию: гражданское досье, медицинское, школьное, юридическое, идеологическое und so weiter.) Для этого необходимо подчиниться эта-кой бобинарности, уметь противопоставить здесь и там, там и там, быть за или против. Ты могла заметить среди прочих тонких материй, что в последнее время некоторые становятся на позицию 'оптимизма', а другие делают карьеру в 'пессимизме', одни религиозны, другие нет. И они достают свои карточки, производят дру-гие почтовые открытки, на которых они могут читать только перфорацию (ВА, ВА, ОА, ОА, RI, RI). Как это утомляет.

Чуть не забыл, Джакомо также состоит из семи букв. Любит мою тень, ее - не меня. 'Ты меня любишь?' Скажи мне.

12 августа 1979 года.

именно наследству незнаком-ца я хотел бы посвятить этот институт, замок, по-эму и чтобы они больше не смогли отвести мыс-ленного взгляда от Мэтью Париса, от его картин-ки, от его руки, пишущей имена плато и Сократа на этом месте, а не на другом. У меня возникло желание воздать должное этому монаху, этому брату, который мне кажется слегка не в своем уме, и всему тому, что он изображает для меня. Поскольку он изображает для меня и эта иллюст-рация фактически мне предназначается. Как же кстати я наткнулся на нее, а? По большому счету, плевать мне на Платона и Сократа, не говоря уже про имена плато и Сократ, начертанные у них

[376]

над головами. Над их руками, которым между тем удается так хорошо меня разыграть, я распо-лагаю руку Мэтыо Париса, наконец то, что его имя представлено сегодня для меня этой рукой, которая делает

это может быть только твоя рука. Хотелось бы, чтобы у тебя была только одна, как и в те редкие моменты, когда ревность затихает

им и невдомек, что наша 'реальная' корреспонден-ция, сожженная дотла, была совершенно другой.

За-родить сомнение, 'оторвавшись' от них, не оста-вив ни малейшей надежды на достижение по-ставленной цели.

Мы больше не сможем писать друг другу, не правда ли, даже для нас это уже стано-вится невозможным. Для них тоже.

12 августа 1979 года.

между предисловием и тремя другими частями, телефонные звонки гудят как осы.

Нет, ты не поняла, я хотел, кроме того, предста-вить п. Есть маленькое п, отрезанное одним уда-ром в Glas. Здесь же царят разнузданные недове-рие и спекуляция. У меня есть только эти письма, я подхалимничаю перед обоими

такова была бы участь этих писем. Слово 'участь' очень сложно выговорить, его не рассматривают как назначе-ние, оно не выглядит как предназначенное для кого-либо. Но все-таки твердость камня в цент-ре, остановка, застой, стоп, и это не требует эти-мологического подтверждения, чтобы почувст-вовать это

[377]

это как в случае с 'мертвым' письмом, идет ли речь об этом или о том, что осталось, это случилось, вот и все. То, что не должно было про-исходить, то, что не должно было бы произойти, произошло с нами. Таким образом, это самое должно происходить всегда, позже, ты можешь себе сказать об этом, я думаю так же, как и ты, сердце мое.

13 августа 1979 года. Отчасти ты права, нужно было из этого сделать постфактум, подходящее слово, в частности, потому, что оно невразуми-тельно, если только не начать с того, что следует далее - если не с конца, но так как они никогда не перечитывают... Тем хуже для них. Ты права в отношении Джойс, одного раза достаточно. Это настолько сильно, что к концу ничто этому уже не противится, откуда это чувство легкости, такое обманчивое. Возникает вопрос, чего же он в итоге добился и что его к этому побудило. По-сле такого вопроса уже не стоит ничего начи-нать, нужно только задернуть занавес, чтобы все происходило за кулисами языка. Тем не менее совпадение, свойственное для этого семинара по переводу, я проследил все вавилонские заме-чания в Finnegans Wake, и вчера у меня возникло желание сесть в самолет до Цюриха и читать во весь голос, держа его на коленях с самого начала (Вавилон, падение и финно-феникийский мо-тив, 'The fall (bababadaigh [...]. The great fall of the offwall entailed at such short notice the pftjschute of Finnegan [...] Phall if you but will, rise you must: and none so soon either shall the pharce for the nunce come to a setdown secular phoenish...) до от-рывка Gigglotte's Hill и Babbyl Malket и до конца, проходя через 'The babbelers with their thangas

[378]

vain have been (confusium hold them!) [...] Who ails tongue coddeau, aspace of dumbillsilly? And they fell upong one another: and themselves they have fall-en...' и через 'This battering babel allower the door and sideposts...' и всю страницу до 'Выгодное дельце! Ищем огонь! Огонь! Огонь!', этот отры-вок ты знаешь лучше чем кто-либо, и где я вдруг открыл 'the babbling pumpt of platinism', весь этот отрывок Анны Ливии Плюрабель, отчасти переведенный, где ты найдешь вещи абсолютно неслыханные; и затем все, что идет в отрывке 'А and aa ab ad abu abiad. A babbel men dub gulch of tears.' или в 'And shall not Babel be with Lebab? And he war. And he shall open his mouth and answer: I hear, O Ismael... and he deed...' до 'О Loud... Loud... Ha he hi ho hu. Mummum.' Я прого-няю текст, как говорят актеры, как минимум до 'Usque! Usque! Usque! Lignum in... Is the strays world moving mound of what static babel is this, tell us?'

17 августа 1979 года.

Он был уверен, что смерть на-стигнет его в 1907 году. И, конечно же, я осве-щаю, как всегда при помощи отражения света, всю эту секретную корреспонденцию внутри Комитета семи колец.

Ты исследуешь вопрос, состав-ляешь досье из слов, начинающихся с 'do', и вот они все в сборе, до единого.

Пережить своих близких, своих детей, похоронить наследников - нет ни-чего хуже, не правда ли. Представь, Сократ уми-рает после Платона. И кто бы поклялся, что это не происходит? И причем всегда. По поводу семи колец, опять это желание пережить своих на-следников, и даже психоанализ, исполненное

[379]

жалобы и ужаса желание, но глубинное желание, которое вновь возвращается к сцене наследства. Он пишет Ференци в 1924 году, как всегда с по-этическими цитатами: 'Я не пытаюсь разжало-бить и тем самым вынудить вас сохранить поте-рянный Комитет. Я хорошо знаю это, что ушло, то ушло и что потеряно, то потеряно ['Hin ist bin, verloren ist verloren', Burger]. Я пережил Комитет, который должен бы стать моим продолжателем. Может быть, я переживу Международную Ассо-циацию [это точно, дружище, ты можешь спать спокойно]. Будем надеяться [еще бы], что психо-анализ переживет меня. Но все это представляет мрачный конец для жизни человека'. Но нет, нет. Ты знаешь историю Ранка, историю шести фото-графий членов Комитета и шести или семи вол-ков на ореховом дереве из Человека в маске. Он был вне себя от этой гипотезы и с помощью пись-ма просил у пациента своего рода аттестации, касающейся дат его сна. Против Ранка! о кото-ром он писал: 'Он, по-видимому, сделал не более того, что пожарная команда, вызванная погасить пожар, возникший из-за уроненной лампы, и удовлетворившаяся лишь тем, что выбросила лампу из комнаты, где бушевал огонь. Нет сомне-ний, что, действуя таким образом, команде по-требовалось меньше времени, нежели если бы она взялась за тушение пожара'. Он издевался над Ранком, который верил в кратковременный анализ. По поводу огня, знаешь ли ты, что Фрейд уничтожил свою корреспонденцию в апреле 1908 года, год спустя после своей 'смерти'. Он ждал ее в 1907 году. Джонс заключил: 'расширил свою квартиру и уничтожил свою корреспон-денцию', как если бы имелась некая связь. Это был интересный год (первый международный конгресс и так далее), и я спрашиваю себя, что же

[380]

он, таким образом, уничтожил, очевидно, запис-ки Ницше, наряду с прочими, и, конечно же, Со-крата.

Я никогда не узнаю, что сталось с моими личными письмами, поскольку я не храню ника-ких копий...

Каждый раз, когда я сохраняю слово 'ма-шина', я мысленно возвращаюсь к Эрнсту, к его Wagen, которую его дед хотел бы видеть следую-щей за ним на веревочке. Я думаю, что никогда тебе этого не говорил в своих пространных рас-суждениях о Geschick (нечто предназначаемое, послание и адрес) и что Фрейд говорил именно о Geschick, о ловкости, с которой его внук посы-лал и возвращал себе этот самый предмет.

Нет, они противопоставляют там и там, они предназна-чают двойному там (fort и da), участь не только различную, но и противоречивую.

То, о чем я тебе также не рассказывал, так это что существует программное обеспечение, именуемое Сократ. Ты не представляешь себе, что это? Так называют совокупность программ, процессов или правил, обеспечивающих бесперебойную работу какой-либо системы в обработке информации. Банк данных зависит от этого программного обеспе-чения. Каждая фирма дает этому свое имя. СП вы-брало имя Сократа. И я тоже, как будто случайно, с первого дня, только чтобы опустить почтовую открытку и отправить по назначению, следишь за моей мыслью?

17 августа 1979 года.

остановиться невозможно. Уж эта твоя манера, возвращать свои слова обратно,

[381]

да и меня возвращать. Пульт прослушивания пришел бы в отчаяние. К счастью для тебя, ты не слышишь себя.

Они посчитают, что ты одна, но я не уверен, что они ошибутся. Открытка все вы-держит. Надо научиться оставлять.

Это правда, все это говорят, у Пьера по телефону такой же голос, как и у меня, часто его даже путают со мной. Ты не права, говоря, что мы составляем королевскую пару и что это отвлекает меня от тебя. Но также правда и то, что эти несколько дней одиночества с ним, хотя мы едва видимся, накладывают свой отпечаток на наши письма, сообщают им легкое отклонение от назначения.

он редко выходит из своей комнаты (гитара, пластинки, печатная машинка, более шумная и более исправная, чем моя, я на-хожусь внизу), вчера он показал мне отрывок из Неизвестного Томаса (я расскажу тебе о том, как он наткнулся на него), о котором я совершенно забыл, который я пространно комментировал года два или три назад: '...я был единственным, кто подвержен смерти более других, я был един-ственным человеком, который не мог умереть случайно. Вся моя сила заключалась в чувстве, что, принимая яд, я был Сократ, но не Сократ, чьи мгновения сочтены, а Сократ, возвысивший-ся над Платоном; в уверенности, присущей толь-ко существам, пораженным смертельной болез-нью, в том, что невозможно исчезнуть без следа, в безмятежности перед эшафотом, несущим об-реченным истинное избавление, - придавало каждому мгновению моей жизни остроту по-следнего мгновения'. Сейчас книга на моем сто-ле, я перечитываю II главу, которая начинается с 'Он решил повернуться спиной к морю...'

[382]

18 августа 1979 года.

другие считают, что нас четверо, и, возможно, они правы. Но каково бы ни было окончательное число, только тебя я люблю, только тебе я буду верен. Потому что ты одна сумасшедшая, говоря тебе невозможное, я не хочу свести тебя с ума. Если ты сумасшедшая, то только тебя я люблю. И я беззаветно предан тебе. Ты тоже. Фидо, Фидо, это мы.

(Мне захотелось по-желать им всем удачи, они собрались здесь на консультацию, приехав со всех стран на своего рода консорциум Международного Общества Психоаналитиков (включая диссидентов, вновь принятых по их же просьбе) и различных фили-алов обществ аналитической философии; они приняли решение сформировать большой кар-тель и обсудить совместными усилиями, к при-меру, такое-то высказывание

Ах да, Фидо, я тебе верен как собака. Почему 'Райл' выбрал эту кличку, Фидо? Потому что говорят о собаке, что она соответствует своей кличке, кличке Фидо например? Потому что собака - это воплоще-ние верности и она лучше чем кто-либо соот-ветствует своей кличке, особенно если это - Фидо*? Потому ли что она отвечает на кличку без принуждения и, таким образом, ты еще бо-лее уверен в ее ответе? Фидо отвечает без ответа, хотя это собака, она узнает свою кличку, но об этом ничего не говорит. Что ты об этом ска-жешь? Если она там, Фидо, она не может изме-нить своему наименованию, ничего не говоря, она откликается на свою кличку. Ни камень,

* Fido имеет общий корень со словом fide le (франц.), оз-начающим 'верный', отсюда игра слов (прим. пер).

[383]

ни говорящее существо, в понимании всегдаш-них философов и теперешних психоаналити-ков, не ответило бы без отклика на имя Фидо. Ни камень, ни ты, любовь моя, не ответила бы так адекватно на требуемое проявление ('"Фи-до" - Фидо' в Theory of Meaning Райла). Почему Райл выбрал некую собачью кличку, Фидо? Мы только что долго говорили об этом с Пьером, который подсказал мне: 'Для того, чтобы при-мер был доступным'.

Несмотря на все, что их про-тивопоставляет друг другу, есть нечто, чего они органически не переносят и против чего неиз-менно ополчаются. Конечно же, я всегда готов задавать вопросы Фрейду в неком Сократовом стиле, этакие 'эпистемологические' вопросы, которые ему задают за Ла-Маншем и за Атланти-ческим океаном. Разумеется, обратное мне представляется также необходимым. Но неиз-бежно наступает момент, когда их гнев вздыма-ется в едином порыве; их сопротивление едино-душно: 'и кавычки, не для собак! и теория, и смысл, и ссылки, и язык!' Ну да, ну да.

18 августа 1979 года. Это правда, что ты зовешь меня, когда меня там нет?

Однажды та сказала мне, что я факел

'Приди' не имело бы значения, если бы не тон, тембр, голос, знакомые тебе. Вот что ка-сается сожжения.

Они поставили все на одну кар-тинку (одного, другого, пару), затем они оста-лись верны своей ставке, они все еще размыш-ляют, но их там больше нет. Каждый из них об-ращается к другому: ты с ними заодно, чтобы

[384]

уничтожить меня, ты плетешь интриги, замета-ешь все следы, выпутывайся как знаешь.

И этот корот-кий философский диалог, я передам его, чтобы немного развлечь тебя:'- Что это такое - назна-чение? - Это то, куда что-либо прибывает. - Так значит, повсюду, куда что-либо прибывает, и бы-ло назначение? - Да. - Но не до того? - Нет. - Это удобно, поскольку, если это доходит туда, значит, это и было предназначено дойти туда. Но это можно сказать только после свершения чего-либо? - Когда это дошло, это подтвержде-ние того, что это должно было дойти и дошло по назначению. - Но перед тем как дойти, это не предназначалось ни для кого, это не требовало никакого запроса адреса? Все доходит туда, куда должно дойти, но нет назначения до прихода? - Нет, есть, но я хотел сказать другое. - Разумеется, что я и говорил. - Вот так'.

Как я ей давал уже понять, я не знаю, была ли у нее причина писать то, что она написала, но это уже второстепенно, но у нее все-таки был резон написать это. Причина a priori. Как это у нее происходит, для меня загадка, и не с бухты-барахты, все это только начало, но она правильно сделала, что послала себе это.

Если ты хо-чешь понять, что может быть 'анатомией' почто-вой открытки, подумай об Анатомии меланхо-лии (это жанр, перекликающийся с сатирой Мениппа: Фрай напоминает о влиянии Тайной вечери и Пира на этот жанр, нескончаемые пир-шества, энциклопедический сборник сатиричес-ких пьес, сатирическая критика победной фило-софии и так далее).

Будь стойкой, это будет нашей ги-

белью, концом мира от огня.

[385]

19 августа 1979 года.

это всего лишь ход в покере (ты знаешь, под знамением каких созвездий я появился на свет), и, размышляя над этой от-крыткой, не боясь причастного к этому шулера, который разглядывает С/п из-за моего плеча (я чувствую, как у меня за спиной он посылает це-лую кучу знаков), я ставлю на кон смерть, кто больше?

и если ты больше не вернешься после огня, я отправлю тебе чистые и безмолвные открытки, ты не встретишь больше ни одного воспомина-ния о путешествии, но ты узнаешь, что я тебе ве-рен. Все способы и жанры верности, я израсхо-дую их все на тебя.

21 августа 1979 года.

не пренебрегая ничем, чтобы подходить друг другу, любыми способами, не щадя друг друга, направить удары на себя.

У меня встреча у Фламмариона.

То, что называют сочине-нием согласно канону.

Я особенно вспоминаю, как любил слушать, когда говорили по телефону на немецком языке (я говорил тебе, что Метафизи-ка говорит на иврите? я даже полагаю, что это ее родной язык, но она также хорошо говорит на немецком, английском, французском языках).

'Я тебя люблю', 'Приди', эти фразы дают некоторый контекст, это единственные Х (неизвестные) в почте. При условии, что каждый раз это имеет место только однажды. Ты должна поверить мне и дать мне карт-бланш только раз.

[386]

Я только что уснул, смотря, как обычно, Загадки Запада и Смешных дам (четыре женщины - частных детектива, очень красивые, одна очень умная, приказы по-ступают им по телефону от шефа, который, каза-лось, посылал им пятую, разговаривая с ними), и мимоходом я уловил то, что только мертвые молчат. Как бы не так! Они-то как раз самые болтливые, особенно когда остаются одни. Надо бы заставить их замолчать.

21 августа 1979 года.

Ты права, я тебя люблю, и это не подлежит огласке, я не должен кричать об этом во всеуслышание.

Но я еще говорю тебе это, я храню только очень короткий отрывок из наше-го фильма, и только из фильма, копии, копии с копий, тонкой черной пленки, почти вуальки.

Это правда, что до Оксфорда наши письма высказы-вались об этом совсем по-другому, вот откуда это самоуправство разрезания и эта непроститель-ная риторика. Предположим, что я делал это в демонстративных целях.

Я хотел показать и дока-зать тебе, что я никогда не смогу забрать себя об-ратно, не то что ты.

Я всего лишь воспоминание, я люблю только воспоминания, воспоминания о тебе.

21 августа 1979 года.

мне все равно, те многоликие "я", которые ты посылаешь к черту, те месяцы,

[387]

в течение которых все что угодно может про-изойти, любая встреча

а я бегу, я иду к тебе навст-речу, не надеясь ни на что, кроме как на удачу и на встречу (когда я говорю, что бегу, я не имею в виду бег ради жизни, а впрочем... но, хотя они не переносят, как я бегу или как я пишу, они предпочитают, попросту говоря, чтобы я зани-мался бегом трусцой и манеру письма, пригод-ную для публикации, но это не тот путь, он при-водит по кругу к отправной точке, напоминая игру того ребенка в парке. То, что они не пере-носят, ты это знаешь: бег трусцой и стиль пись-ма для меня - это тренировка ради тебя, чтобы соблазнить тебя, чтобы развить дыхание, а его не хватает, обрести силу жизни, все, на что я от-важиваюсь с тобой). К этой встрече встреч я продвигаюсь с противоположной стороны (жаль, что с этой семьей (группой слов) не игра-ют так же, как с другой, я хочу сказать, с рядом слов, объединенных понятием 'путь', как с та-ким же рядом в Weg). Ты мне закрыла глаза, и я иду к тебе навстречу вслепую. Кто я? - спраши-ваешь ты всегда, придираясь к моим же словам. Не придирайся ни к кому, я ничем не манипули-рую, и, если бы я сам не знал себя так хорошо, чьей бы это было ошибкой? И если бы я знал, я бы не пошел к тебе навстречу, я бы уже обошел вокруг тебя. Я иду к тебе навстречу, это все, что я знаю о себе, и то, чего я никогда не достигну, это то, что ты никогда ко мне не придешь; ты ви-дишь, это уже дошло до меня, и у меня может только перехватить дыхание от осознания этого. Ты прошла, но ты не прохожая, а прошедшая, ко-торую я буду ждать всегда

(прошедшая, я позаимст-вовал это слово у Э. Л.)

[388]

и теперь признать твою право-ту становится моим единственным успокоением. И знать, что я ничего не понял, что я умру, так ничего и не поняв.

Другой небольшой философский диалог моего сочинения (для чтения во время приема солнечной ванны): ' - Эй, Сократ! - Что? - Ничего'. Я чуть было только что не позво-нил тебе, чтобы спросить о том, что ты думаешь об этом коротком обмене репликами, что ты ду-маешь о том, что произошло между ними. Это был всего лишь предлог, чтобы позвонить тебе, затем я побоялся побеспокоить семью, что ты не окажешься одна у телефона во время разговора со мной.

Я перечитываю твое вчерашнее письмо: то, что важно в почтовых открытках, как, впрочем, во всем, это темп, утверждаешь ты. Более или ме-нее я согласен с этим, как говорил мой 'бедный отец' (это тоже его выражение, когда он говорил о своем отце; и когда в ученом споре у него не хватало аргументов, он говорил тебе очень сдер-жанную фразу, которая неизменно оставляла за ним последнее слово: 'согласен, в той или иной степени вымышленную, но все-таки'. Иногда я злился на него, иногда заливался смехом. Какая наивность! какая антисократова мудрость также в той или иной степени, какое умение жить. И ты тоже говоришь, моя возлюбленная, мне забыть, забыть навсегда; и ты спрашиваешь: вытеснение, это что, все чушь собачья? И забыть, за предела-ми вытеснения, что это может значить? Но я от-вечаю тебе, это значит положить предел. Я пояс-ню: вспомнить до определенного предела. Эта предельность не в состоянии все вытеснить или сохранить все записанное где-либо еще. Только Бог способен вытеснить все без границ забвения

[389]

(заметь, это, возможно, то, что хотел сказать не-произвольно Фрейд, о Бог мой, какое вытесне-ние). Но бесконечные воспоминания совсем не вызывают вытеснения, вытеснение оказывают только оконченные воспоминания, и бездонная глубина - это также забвение. Так как в конеч-ном счете все умирает, не так ли? Смерть прихо-дит, верно? Не по назначению, но приходит? Ну хорошо, не приходит? это не приходит ни к ко-му, значит, это не происходит? Ах так, все-таки это происходит, и еще как. Когда я умру, вы уви-дите (свет, свет, больше света!), ты закроешь мне глаза.

22 августа 1979 года. Опять! Ну не будь ребен-ком. Я с тобою разговариваю и только с тобою, ты - моя загадка. Главное, не бойся, ошибки быть не может.

Скоро уже десять месяцев.

22 августа 1979 года.

Обратный отсчет ускоряется, я ужасно спокоен. Никогда раньше я так не пла-кал. Ты ничего не слышишь по телефону, а я улы-баюсь тебе, ты мне рассказываешь разные исто-рии, неизменно истории о детях и родителях и даже о каникулах и все такое. Я больше не ос-меливаюсь тебя тревожить, 'я тебя не потрево-жу?', спросить тебя, имеешь ли ты хоть малейшее представление, что я есть на самом деле, что про-исходит на этом конце провода.

Я перечитываю свое Наследие, какая мешанина. А физиономия того, малорослого, - это же целая расстрельная команда! Когда некто отдает приказ стрелять, -

[390]

а отдать приказ и означает стрелять, - не уцеле-ет никто.

Поскольку я уверен, что ты постоянно там, нестерпимое страдание (на фоне которого и смерть - всего лишь забава), я страдаю оттого, что она не будет тяжелой, как если бы мгнове-ние, еще мгновение, стоит лишь задуть свечу... и это ты называешь 'фантазмом'?

ну-ка, скажи мне

22 августа 1979 года.

тебе бы не понравилось, что я собираю твои письма. Надеюсь, что однажды я скажу тебе о 'твоем сотом письме...'. Мы разлу-чимся, как если бы обнаружили (но я в это не ве-рю), что ниточка не была золотой.

Она представля-лась мне амазонкой из пригорода, таскающей за собой во все местные забегаловки тело своего возлюбленного. Мне эта мысль явилась испод-воль, но я ничем не выдал ее появления. Она сама не знает, что тянет за собой. Для нее, по ее сло-вам, тело всего лишь категория, главный пункт обвинения.

Я пишу тебе сейчас на пишущей машинке, это чувствуется. Ты вспоминаешь день, когда, пробуя твою электрическую машинку, я напи-сал: это старая машинка?

Мы должны были устранить всех нежелательных свидетелей, всех посредни-ков и разносчиков записок, одного за другим. Те, кто останутся, не будут уметь даже читать, они бы сошли с ума, а я бы проникся к ним любовью. Даже и не сомневайся: то, что не высказано здесь (так много пробелов), никогда не дойдет. Точно так же как черные буквы останутся черными. Да-

[391]

же тебе они ничего не скажут, ты останешься в неведении. В отличие от письма, почтовая от-крытка - письмо лишь постольку поскольку. Она обрекает письмо на упадок.

Положив трубку, я сказал себе, что, возможно, ты ничего не расслы-шала, в чем я до конца не буду уверен и должен в доказательство верности продолжать говорить себе то, что говорю тебе. Наивные посчитают, что с тех пор, как я узнал, с кем говорю, достаточ-но лишь проанализировать все это. Как бы не так. И те, кто ведет подобные речи, прежде чем начать рассуждать по поводу назначения, доста-точно будет на них взглянуть, чтобы расхохо-таться.

Теперь они будут думать о нас беспрерыв-но, не зная, о ком именно, они будут слушать нас, а мы не соизволим ни встретиться с ними, ни да-же обратить к ним свое лицо. Непрерывный се-анс, условия согласованы. Мы все будем лежать на спине, голоса будут исходить с экрана, и мы даже не будем знать, кто в роли кого выступает.

23 августа 1979 года.

без сомнения, ты права, я не умею любить. Разумеется, дети, только дети, но очень уж будет многолюдно.

Я опять смеюсь (ты одна, лишь одна знаешь, в том числе и это, что я всегда смеюсь), думая о твоем восклицании, ког-да я с тобой только что говорил о Сократовых происках: 'он просто свихнулся'. Не будь ребен-ком и следи за моей мыслью: чтобы заинтриго-вать, они хотели замаскироваться за общими фразами, целомудренными выражениями, уче-ными словами ('платонизм', 'предопределение'

[392]

and so on). Когда они там сами заплутали, когда они увидели, что они больше не различают друг друга, они извлекли свои ножи, свои скальпели, свои шприцы и стали вырывать друг у друга то, что давали один другому. Триумф проклятой колдуньи, это все она задумала. Под ее шляпой (которую она смастерила своими ручками) она задумала диалектику так, как другие пишут прозу.

Я уви-дел мельком тебя, твое возвращение внушило мне опасение. Не то чтобы я думал о пожаре, это стало очень легкой картинкой, по-странному мирной, почти бесполезной. Как будто это уже имело место, как будто дело уже было сделано. Между тем

нет, получается, что без тебя я ни в чем не нуждаюсь, но, как только ты появляешься, я плачу по тебе, мне тебя не хватает до смерти, я легче переношу момент, когда ты уезжаешь.

23 августа 1979 года. Я только что получил цветные диапозитивы. Обращайся с ними осто-рожно, мне они понадобятся для изготовления репродукций. Я никогда не видел их настолько смирившимися со своей красотой. Какая пара.

Эта спинка между двумя телами, это брачный кон-тракт. Я всегда думаю об этих контрактах, кото-рые подписываются только кем-то одним, при-чем они вовсе не утрачивают свою силу, даже на-оборот. И даже когда подписывают двое, все равно это подписывается одним, но дважды

эти три письма, которые я храню на своих зеленых весах для писем. Я так и не смог на них ответить, и мне трудно себе это простить. Все трое умерли по-

[393]

разному. Одного из трех я еще застал живым по-сле того, как я получил его письмо (это был мой отец, он был в больнице, он рассказывал об ана-лизах и пункциях, и своим больничным почер-ком он заключил: 'это первое письмо, которое я написал после двух недель', 'я думаю выписаться из больницы, возможно, завтра', и моя мать до-бавила несколько слов в этом письме: <<у него трясутся руки и он не смог красиво написать, но он напишет в другой раз...'). Другой, Габриэль Бунур, я его так больше и не увидел, но я должен был навестить его через несколько недель, по получении его письма в Лескониле (он напи-сал длинное и чудное письмо в своей манере книжника, 'одержимого бесом все откладывать на завтра', с открыткой с рыбаками для Пьера). Третий покончил жизнь самоубийством немно-го позже (это норвежец, о котором я тебе гово-рил: несколько слов на машинке, извинения за опоздание 'из-за непреодолимых обстоятельств, возникших в моем положении', доклад по идео-логии, затем я увидел его жену и родителей, при-ехавших из Норвегии, их отношения были странными, я попытался вникнуть).

В момент, когда я собирался вложить это в конверт: не забудь, что все началось с желания сделать из этой картинки обложку для книги, все отштамповано в рамках, название, мое имя, имя издателя, и мелкими бук-вами (я хочу сказать, красными) на фаллосе Со-крата.

24 августа 1979 года.

Я еще попытался расшифро-вать кусок кожи. Все равно это провал: я только преуспел в том, чтобы транскрибировать часть

[394]

того, что было напечатано по поводу основы, но мы все равно сожжем эту основу, которую я было хотел сохранить девственно чистой. Я спрашиваю себя, из чего может быть составлено то, что останется. Некоторые подумают, и зря, а может, и нет, что здесь нет ни слова истины, что этот роман я написал, чтобы убить время в твое отсутствие (а что, это не так?), чтобы про-вести еще немного времени с тобой, вчера, сего-дня или завтра, даже для того, чтобы вымолить хоть немного твоего внимания, слезу или улыбку (и это не правда?).

Тем временем нам бы отправить подорожную на распродажу и начать поднимать цены. Наиболее богатый, наиболее щедрый - или наиболее эксцентричный - увезет ее с со-бой для чтения в дороге или как пачку дорожных чеков или последнюю страховку, последнее при-частие, которое выдается на скорую руку в аэро-портах (ты знаешь, производится лихорадочный подсчет в момент загрузки, какая сумма будет причитаться родным в случае катастрофы. Я ни-когда этого не делал, но только из чистого суеве-рия).

Слово 'подорожная', до меня дошел его истин-ный смысл, - ты можешь перевести его как 'лю-бимая', - только в тот момент, когда она сказала мне, что такой текст

в течение всего лета ему будет подспорьем.

24 августа 1979 года.

ты знаешь, как заканчивается детективный роман: Сократ их всех убирает ли-бо вынуждает убить друг друга, он остается в одиночестве, спецподразделения окружают

[395]

это место, он все обливает бензином, в момент вспыхивает всепожирающее пламя, а за спинами полицейских напирает толпа зевак, слегка разо-чарованных тем, что не застали его живым или что ему не удалось выбраться, что сводится к то-му же.

25 августа 1979 года. Я хотел сказать еще одно слово, kolophon. Я полагаю, но не уверен в этом, что оно возникло для обозначения у иудеев эта-кого металлического пальца, перста, указующе-го на текст торы, когда ее держат в поднятой ру-ке. Итак, kolophon плато? Слово обозначает на-иболее возвышенную точку, вершину, голову или венец, к примеру, какого-либо выступления, иногда апогей (ты достиг предела в своих веле-речивых обещаниях, говорит он в Письме III). И потом в Theetete есть какой-то венец (ton kolophona), который я хотел тебе дать, это золо-тая цепочка (ten krusen sevan). Тем хуже, я напи-шу тебе перевод: 'Сократ. - Еще я расскажу тебе о мертвых штилях и плоских водах и о других похожих состояниях и о том, что различные формы отдыха порождают развращение и смерть, в то время как остальное [прочее, ta d'etera] обеспечивает сохранение [буквально спасение, обеспечивает спасение, sozei]? А в за-вершение всего я приведу очевидное доказа-тельство того, что Гомер под своей золотой це-пью не подразумевает ничего другого, кроме солнца, ясно давая понять, что, сколь долго дви-жется небесная сфера и солнце, столь долго все имеет место быть и сохраняться как у богов, так и у смертных, но стоит им только прекратить свое движение, как будто из-за неких оков, все сущее придет в упадок, и то, что произойдет,

[396]

и будет, как принято говорить, концом света (апо kato panta)'.

26 августа 1979 года. Я ошеломлен, но восхи-щен тем, что не подумал об этом в течение по-следних месяцев. Это единственная хитрость или, названная по-другому, уловка, к которой я не прибегал. Я и не думал воспользоваться ею, не думал о ней, о той, о которой я, без сомнения, не вспомню.

Просто удивительно, мне было немно-гим более четырех лет, легко подсчитать, роди-тели были внизу в саду, а я на веранде, с ней на-едине. Она спала в своей колыбели, а я только помню, как целлулоидный младенец вдруг вспыхнул за две секунды, и ничего больше (ни то, что я сам его поджег, ни малейшего волнения по этому поводу теперь, только помню, как при-мчались мои родители). Ведь то, что я сжег ку-кольного младенца вместо нее, если я опубликую это, люди подумают, что это только моя выдумка, литературный прием. Я замечаю, что, разговари-вая с тобой о читателях, я всегда называю их людьми, что ты об этом думаешь?

единственное суще-ство, эта сестра, единственное в мире, с которым я не припомню, чтобы у меня когда-либо воз-никло хоть облачко раздора или тень обиды. Это правда, что я ее не знаю, я знаю ее немного как мать Мартины. И они мне также не поверят, если я скажу, что слово 'чемодан' для меня всегда ос-танется отрывком возгласа, который я издал при ее рождении, детское высказывание, ставшее притчей во языцех: 'я хочу, чтобы ее вернули об-ратно в чемодан'. (Я себе говорю в данный мо-мент, что 'вернуть' не менее многозначительно,

[397]

чем 'чемодан'.) Отец моей матери внес меня в комнату после ее появления на свет, они не придумали ничего лучшего, как внушить мне, что этот чемодан (в моей памяти он предстает как гигантских размеров баул, в котором, несо-мненно, помещался акушерский набор того вре-мени и который находился в этой комнате уже несколько недель), так вот, что этот самый чемо-дан и подготовил ее рождение, а может, даже и заключал ее в себе, как в утробе. Мне рассказа-ли, что дед смеялся над этим больше, чем другие. Без сомнения, это был первый желанный Холокост (как говорят, желанный ребенок, желанная девочка).

27 августа 1979 года. Ты только что позвонила. Нет, только не Феникс (впрочем, это для меня, на моем фундаментальном языке, марка анисо-вой кашерной водки в Алжире.

Я вновь подумал об ус-лужливой Офелии. Эта не стала сумасшедшей, она вышла замуж такой молодой, я мог бы ска-зать почти в семь лет. Кстати (по поводу моей те-ории единств и семейного романа, всей серии теорий, которые регулируют наши парадоксы и делают нас взрослее независимо от нас самих за пределами всего. Мы за пределами всего, и я в твоем кармане, меньше чем когда-либо).

и на пути от-крытки, маленькая пауза, ты натыкаешься на Аристотеля: самец, у которого первый раз спер-ма начинает появляться в возрасте дважды по семь лет, затем речь идет о нересте рыб, который соответствует периоду, кратному семи, о смерти грудных детей перед 7 днем, именно поэтому они получают свои имена на седьмой день, о не-

[398]

доношенном младенце, живущем при рожде-нии на седьмом, а не на восьмом месяце, и так далее, в этой истории из жизни животных не хватало только обрезания. Первый номер теле-фона в Эль-Биаре незабываемый, я тебе гово-рил, 730 47: в начале и в конце 7, в середине 3+4, которые находятся по обе стороны от нуля в центре.

28 августа 1979 года. Я только что встал, позво-нила Немезида. Твое письмо вызвало смех. То, что мы еще смеемся, это чудо, за которое я благо-дарен тебе.

Нет, не апостолы, а послания, вот мой ро-ман. Вот порядок: Пол в первую очередь (малень-кий брат умер за год до меня, и они не хотели знать или говорить из-за чего: 'он неудачно упал', как я однажды от них услышал, честное слово, так и сказали. Ему было всего несколько месяцев). Затем значит Жак, Пьер и Жан. И ниче-го никогда не происходит преднамеренно.

Вот еще С П., согласен (я хочу сказать, секрет Полишине-ля), но я готов поклясться на огне. В остальном они ничего не поймут, даже если они уверены во всем, особенно в этом худшем случае. Там, где я говорю правду, они увидят только огонь. Ты зна-ешь, что София Фрейд была кремирована.

29 августа 1979 года.

7, Бог мой

'A ministering angel shall my sister be, when thou liest howling'.

и либидо, говорил

брат Кристианы Гегель, никогда оно не нарушит

[399]

покой между братом и сестрой, это связь 'без жела-ния' Ты видишь, куда он клонит, нет, скажи мне это.

Не за-будь, у Парисова Сократа голубая борода. Это не очень вяжется, но Парис изображает его обутым как знатного человека и перед маленьким рабом с бо-сыми ногами, маленький плато, его ученик, его зра-чок, который его видит, а сам остается невидимым, который его показывает и представляет. Но они представляют один другого, и в этом есть какая-то непостижимая логика, вот к чему мы пришли.

30 августа 1979 года.

возвращение. Теперь ты сов-сем рядом. Что и требовалось доказать? Как раз нет, а впрочем, кому? Это единственный вопрос. Возможно все.

Взгляни на них опять, они нераз-лучны. Они интригуют, строят планы, хотят вер-нуться. Я хочу, чтобы ты их полюбила.

Перечитай пись-ма малыша, они полны бесчувственной резкос-ти, непростительной вульгарности. Но притво-рись, что веришь на слово профессорам, они почти все неподлинны: вымышленная перепис-ка, как ты высказалась однажды, не виновная ни в чем. Хотелось бы в это верить.

Я знаю, что ты 'сов-сем рядом', но невысказанный конец этого по-следнего письма (полувымышленного) - это

ты долж-на бы догадаться, сказать это за меня, так как мы сказали все друг другу.

Я бы предпочел, да, отдать

тебе все, чего я тебе недодал, а это не одно и то

[400]

же. Это, по меньшей мере, то, о чем ты думаешь,

и, без сомнения, ты права, в этом и заключается

Необходимость.

Я как будто спрашиваю себя, что

значило 'ходить вокруг да около" с самого моего

рождения или около того. Я еще поговорю с

то-бой и о тебе, ты не покинешь меня, а я стану

сов-сем молодым, а расстояние неисчислимым.

Завтра я тебе вновь напишу на нашем постороннем язы-ке.

Я не запомню из него ни слова, и в сентябре,

когда я его больше не увижу, ты сожжешь

ты его со--

жжешь, ты, необходимо, чтобы это была имен--

но ты.

Сканирование: Янко Слава

yanko_slava@yahoo.com | | http://www.chat.ru/~yankos/ya.html | Icq# 75088656

[402]

СТРАСТИ ПО 'ФРЕЙДУ'

1. ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

АТЕЗИС

Я приступаю к этой книге, как будто уже были написаны первые слова этого произведения. То, что я займусь ею в момент третьего витка¹, было нашим уговором.

Может быть, вы помните об этом. Но если вы не полагаетесь на память, то вы, очевидно, следи-ли за тем, что из этого вытекает в течение указан-ных десяти сеансов: начиная с первого я развил, я не говорю подтвердил, тему этого семинара жизнь/смерть.

Очевидно, суть проблемы и состоит в том, чтобы отследить последствия того, о чем мы не помним.

Развивая эту тему, я выдвинул предложение, основанное на несколько иной логике. В данном случае это с трудом поддается передаче средст-вами обычного языка, поскольку здесь отсутству-

¹ Текст, о котором идет речь, это статья Фрейда По ту сторону принципа удовольствия. На самом деле это взято из семинара, который шел по пути трех витков. Ссылаясь каждый раз на текст Ницше, этот семинар прежде всего углубился в современную проблематику биологии, генетики, эпистемологии или же истории на-ук о жизни (труды Якоба, Кангилема и так далее). Вто-рой виток возврат к Ницше, затем идет ссылка на хай-деггеровское чтение Ницше. И сейчас здесь третий и последний виток.

[403]

ет какая-либо 'логика', и еще меньше здесь осно-ваний для того, что я мог бы назвать 'предложе-нием'. Речь шла, скорее, о том, чтобы при помо-щи анализа значения связи, пехит, desmos или же ограничительной структуры² увязать вопрос жизни / смерти с вопросом позиции (Setzung), расположения в общем смысле, позиционной логики (противополагаемой или же располо-женной рядом) темы или тезиса. Расположить, спрашивали мы, но к чему это сводится? И к ко-му? Для кого? Оставим это.

Поскольку 'позиция' остается в этаком подве-шенном состоянии, мы предвидим, к чему это может привести, а точнее, до чего она может до-катиться. Здесь мы ведем речь обо всем том, что повлекло бы за собой ее окончательное падение, дискредитацию, разорение, крах, к которым она, похоже, не преминет привести. Я хочу привлечь ваше внимание к счетовой книге, к финансовому или спекулятивному моменту: сегодня я буду го-ворить именно о спекуляции. По крайней мере, это я могу твердо обещать.

Одним словом, начиная с первого сеанса со-общалось, что 'логика' по ту сторону или, ско-рее, шаг по ту сторону не отражается в полной мере логикой позиции; при этом, не заменяя ее, нисколько не противопоставляясь ей, открывает новые соотношения, соотношения без соотно-шений или без общего видения того, через что она перешагивает, или того, от чего она избавля-ется одним махом. Но здесь ни шаг, ни мах не имеют целостного признака.

² Эти три слова отсылают к самому навязчивому мотиву Glas. Скажем, что я добавляю или же ссылаюсь здесь еше на одно 'окошко' из Glas. Например, то, что про-рублено между страницами 270/272 в левой колонке.

[404]

Итак, я сделаю попытку взяться за эту книгу и повлечь ее за собой на третий виток. Но идет ли здесь речь именно о витке? скорее о более или менее плотном серпантине на перевале, чьи изгибы, как бы они ни сближались, никогда не смыкаются при встрече. Они не в состоянии это-го сделать и замыкаются в своем бессилии. Пред-ставьте себе Индру u Варуну³, они решают сплес-

³ 'Варуна является 'Связывающим': каждый, кто почита-ет satyam и çraddha, а именно разные формы справедли-вости, находится под покровительством Митры, но тот, кто совершает грех, противу satyàm и çraddha, сразу же будет связан, в самом материальном смысле слова, Вару-ной. [..] речь идет об истории Ману, раба çraddha, кото-рый должен отдать дьявольским жрецам свою жену для жертвоприношения; слепой, фатальный механизм запу-шен; если Ману не дойдет до конца, если он проявит гу-манность, то он нарушит закон жертвоприношения и попадет в сети Варуны. Он даже не колеблется: он дой-дет до конца. Тогда внезапно появляется божество, не яв-ляющееся ни Митрой, ни Варуной, которое проявляет жалость и принимает на себя инициативу и ответствен-ность за то, чтобы решить ужасную дилемму, он прихо-дит к тому, что жертва не будет принесена и что Ману все же останется в выигрыше. Этим богом является Ин-дра'. Жорж Дюмезиль, Mumpa-Варуна, глава VI, Nexum et Mutuum, VI. Indra contre les liens de Varuna, стр. 113, 125. Вынужденному пойти на жертвоприношение, Ма-ну, связанному законом, если он хочет избежать сетей Варуны, прощается эта двойная связь, и он не теряет свой 'выигрыш'. Найдет ли он достаточно сил, чтобы освобо-диться (но с какой выгодой?) от милости Индры? Смо-жет ли он ввиду такого чудесного подарка подавить в се-бе признательность, оплатить не только долг, но и сам факт благодарности? Короче говоря, избежит ли он необ-ходимости любить только Индру?

[405]

ти свои имена, чтобы подписать под договором обязательство, и договариваются впредь соеди-нять свои имена каждый раз, когда им нужно бу-дет что-нибудь подписать.

По ту сторону принципа удовольствия: я бы предложил избирательное, изучающее, диффе-ренцирующее чтение этой работы. Не без того, чтобы, согласно той педагогике, которой не стоит слепо придерживаться, еще раз проследо-вать по слишком проторенным дорогам. Я хо-тел бы показать непозиционную структуру По ту сторону' ее а-тетическое функционирова-ние в рамках последней инстанции, точнее го-воря, то, что лишает ее права на последнюю ин-станцию или даже просто инстанцию.

А в инстанции я специально выделяю остаточность. Каким же образом подступиться к ос-таточному значению По ту сторону...? Каким об-разом должен продвигаться этот текст, в особен-ности каким шагом, чтобы мы однажды, сегодня, почувствовали, несмотря на такое количество прочтений, сколь частичных, столь и канониче-ских, даже академических, невозможность оста-новиться на тезисе, на выводе, заложенном в на-учном или философском образе, в теоретичес-ком образе, в основном его смысле? Пусть по этому поводу ссылаются на те или иные из выше-указанных инстанций, невозможность такой ос-тановки вовлекает восприятие текста в своеоб-разный дрейф.

Я злоупотребил этим словом, оно меня не удовлетворяет. Дрейф обозначает слишком про-должительное движение: скорее недифференци-рованное, слишком однородное, кажется, что оно плавно отдаляется от предполагаемого на-чала, от края и от берега с целостным признаком. Однако берег подразделяется в самом своем

[406]

признаке, и существуют эффекты якорной сто-янки, бортовых пробоин, приемов абордажа и случаев переливания через борт, ограничи-тельных структур увязки, сцепки или швартовки, наличия мест изменения направления, затягива-ния узлов или двойной связи. Они являются со-ставляющими самого процесса атезиса, и нужно отдавать себе отчет в том, есть ли здесь по мень-шей мере что-нибудь для чтения или для того, чтобы придавать этому значение события.

Это текстуальный процесс, над которым не стоит ни одна инстанция как таковая (в особен-ности теоретическая, в научном и философском понимании), я пока воздержусь именовать его 'вымышленным', или, более того, 'литератур-ным'. Я хотел бы в особенности произвести ана-лиз остаточного значения, чтобы попытаться показать на этом примере условия вымышлен-ного и того вида фикции, который иногда завуа-лированно называют литературным. Его условия 'сегодня', это значит с тех пор, как мы живем психоанализом, с ним, в нем, вокруг или рядом. Точнее - и поэтому данный пример является показательным, поскольку подобного ему еще поискать, - начиная с По ту сторону принципа удовольствия.

Атезис По ту сторону., предстанет со всей очевидностью. Как таковой относительно и бе-зотносительно какой бы то ни было инстанции. Он предстанет в своем отношении (несвязан-ном, непричастном, насколько это возможно) к теоретическому тезису в общем смысле как к закономерностям, предполагающим его ре-шение.

Отнюдь не случайно, что атезис находится в бесконечной зависимости в отношении жизни/смерти. Отнюдь не случайно, что он связан

[407]

с загадочным влечением к смерти, которое по-является и исчезает, кажется исчезающим, появ-ляется, чтобы исчезнуть в По ту сторону: Я на-зываю его загадочным, так как оно появляется и исчезает, рассказывая множество историй, вызывая множество кривотолков, побуждая или предоставляя возможность их пересказывать. Иногда эти истории называют сказками или мифами.

Речь идет также о том, что побуждает двигаться все его сказочное или мифическое потомство.

Доплывем ли мы до этих берегов за три или. четыре сеанса? Конечно же, нет. Чтобы выиграть время и сделать мои расчеты более доступными, я должен вместе с вами опереться на несколько уже опубликованных трудов⁴. Другой предвари-тельный момент: путь этих зигзагообразных витков должен каждый раз снова вести нас, и ис-ходной точкой нашего пути должен быть Ниц-ше, здесь нет ничего проще. Я буду краток. Чтобы пойти кратчайшим путем, я напомню, например, то, что было сказано о детстве, игре и об отсутст-вии долгов. Что было сказано начиная с Ницше. Каким же образом и при помощи чего так назы-ваемый ребенок влезает в долги в так называе-мой игре без долгов? На каком же отсутствии долгов тайно спекулирует игра? И где и согласно какой топике расположить эту тайну?

⁴ Намек на Freud et la scène de l'écriture (1966) (в L'écrit-ure et la différence), Glas (1974, в частности, на то, что касается фетишизма, двойной связи и экономической проблемы мазохизма), Le facteur de la vérité (1975) (в Poétique 21). К этому я добавляю здесь Pas (Gramma 3/4, 1976), Eperons (1972-78), Fors, предисловие к Le verbier de l'homme aux loups H. Абрахама и М. Торок, 1976, La vérité en peinture, 1978.

[408]

Я также напомню еще раз сцену, созданную Фрейдом в память о Ницше. Это всегда присутст-вует в поразительном движении отрицания. Ук-лонение никогда не позволяет избегнуть неиз-бежного, жертвой которого оно уже является. В такой затруднительной ситуации Фрейд делает то, что ему нравится, он отказывается от долга с такой заискивающе поспешной уверенностью, с такой невозмутимой легкостью, что мы задаем-ся вопросом: идет ли здесь речь о собственном долге? Или о чьем-либо? А если этот долг всегда был чьим-либо долгом? Как же чувствовать себя и одновременно не чувствовать себя заранее оп-латившим долг и виновным в долге кого-либо, когда тот, смирившись было под воздействием разглагольствований общего характера, спохва-тывается по праву преемственности, о которой можно думать все что угодно? Как можно спеку-лировать на долге другого, возвращающегося к себе?

В другом месте я уже приводил цитату, но я хочу лишний раз упомянуть здесь заявление об избежании, претворяющем неизбежное. Это из Selbstdarstellung.

'Ницше, философ, чьи предчувствия и пер-спективы часто совпадают самым удивительным образом с результатами психоанализа, получен-ными с большим трудом, из-за чего я долгое вре-мя этого избегал (gemieden); я придавал меньше значения приоритету, чем факту остаться сво-бодным от любого предубеждения'.

Самое трудное, самое невыносимое (делаю глубокий вздох) - это то, что все оплаченное та-ким трудом (самым тяжелым), а именно работа с психоаналитической спецификой, с легкостью отдается философу - бесплатно, даром, как в иг-ре, ни за что. Самое трудное здесь то, что эта

[409]

трудность не является трудностью для других, рискуя таким образом потерять всю свою цен-ность: в общем, это фальшивая монета, выпущен-ная этим, недостойным психоанализа, предком. Как будто это ему ничего не стоило.

Что же касается ценности 'избежания', она уже появлялась немного раньше, на этот раз по-требовалось 'избежать' философию в общем смысле. Надо избегать самого близкого, хотя бы только из-за его близости. Нужно держать его подальше, предупреждать его. Нужно отвернуть-ся от него, отвлечься, предупредить. Надо ли в действительности из-за этого предупреждения избегать его? Этого даже и не требуется: самое близкое избегается в самом неизбежном. Струк-тура близости удаляет его и предписывает то, что da является fort даже до того, как отрицательное суждение противопоставит этому специфику своей печати. Избежание философии, которая заведомо представляется в качестве того, что уводит с пути истинного, и послужит нам клю-чом к пониманию По ту сторону...

Хотя я это очень часто приводил в своих ра-ботах⁵, этот отрывок не является единственным в своем роде, ни даже первым в невероятной ге-неалогии психоанализа. Существует приложе-ние к Traumdeutung: Ранк не довольствуется тем, что усматривает в Ницше 'прямого предвестни-ка психоанализа' во всем том, что касается отно-шений между сном и бодрствованием. Он при-знает за ним другую заслугу: побуждение к ответ-ственности даже за то, за что мы не считаем себя в ответе. Можно оказаться виновным в том, в чем мы себя считаем в сущности невиновными,

⁵ Например, в Qual Quelle (Marges - de la philosophie, 1972, стр. 363).

[410]

должником того, чей долг мы всегда считаем за-ранее оплаченным⁶. Ницше осмелился связать ответственность, долг и виновность с бессозна-

⁶ Экзистенциальная аналитика Dasein размещает пер-вичную структуру Schuldigsein (быть ответственным, быть предупрежденным или возможность быть ответ-ственным, возможность в обязательном порядке быть ответственным (еще даже до их появления) за любой долг, любую вину и даже любой определенный закон) за рамками всякой субъективности, любого отношения к объекту, любого значения и в особенности любого со-знания. Cf. Хайдеггер, Бытие и Время, параграф 58. По тем же причинам Хайдеггер в этой работе не ведет речь о бессознательном, понятии, которое, по его сло-вам, принадлежит концептуальной системе и философ-ской эпохе, на смену которой должна прийти аналити-ка Dasein, по которой человек рассматривается как объ-ект, а сознание, как бессознательное. Schuld (вина и долг одновременно, обязанность в общем смысле слова) - вот предмет Телеологии морали, в особен-ности Второй Диссертации (параграф 4 и далее). Известно, что эта генеалогия и этот анализ в течение долгого времени предлагают теорию 'вытеснения' (параграф 21). Именно 'автора' этой теории долга Фрейд не захотел ни к чему обя-зывать, именно о нем он не захотел ничего знать. Защита, избежание, непризнание: это отклонение от Ницше или от того, что было до него, отныне принадле-жит наследию Фрейда. Даже после него оно иногда принимает форму, которой у него никогда не было: форму ухмылки или гримасы. Например, в том тексте, который, вращаясь вокруг 'символического долга', об-наруживает следующее замечание: 'Я не собираюсь здесь торговать ницшеанским хламом обмана жизни..* (Лакан, La chose freudienne, Ecrits, стр. 405). Что касается соотношения Бытия и Времени с Генеало-гией морали, то я сделаю это в другом месте.

[411]

тельным. Он сделал это, например, в Авроре. Все, что больше не может быть взято на себя созна-тельно, становится отныне неплатежеспособ-ным: долг другого возвращается, во сне или как-нибудь еще, чтобы не давать вам покоя или что-бы аннулировать себя в отрицании. Вы очень хотите отвечать за все, восклицает Ницше, кроме ваших снов, при этом недалеко до упоминания Эдипа, поскольку, прежде всего, ему было пред-назначено это обращение.

Однако это тот самый Ницше, о котором в Selbstdarstellung говорится, что его удалось 'из-бежать'. Точно так же, как и несколькими стро-ками выше, философию в общем смысле. Это предполагает, что Ницше стал еще и философом. Однако осмеливался ли он думать, что филосо-фия как таковая, возможно, никогда не занима-лась ничем, кроме отрицания? Но думаем ли мы или не думаем о том, какой смысл мы вкладыва-ем в форму отрицания? И что значит думать?

Избежание философии активно, как никогда, а также более обдуманно, осмотрительно в 'спе-куляции'. Спекуляция: то, что Фрейд называет этим словом, вбирает в себя все трудности, кото-рые на мой взгляд, не могут не вызвать интерес. В чем же философия не имеет отношения к ана-литической 'спекуляции'? И почему же она по-буждает прибегать к форме атезиса, например, в По ту сторону'? Кто будет спекулировать? На чем? На ком? Что же будет здесь задействовано? Что окажется пригодным для задействования в подобной спекуляции?

Предавался ли Фрейд спекуляции или угодил в ее ловушку? Хотел ли он этого? Хотел ли он за-хотеть этого? И почему же его отношение всегда было двойственным, очевидно разделенным в этом плане. В Selbstdarstellung, высказываясь

[412]

о своих последних так называемых 'спекулятив-ных' работах периода По ту сторону... (до и по-сле 1920 года), Фрейд отрицает то, что он пре-дался спекуляции:

'Попытка [метапсихологии] останется усеченной фигурой, я приостановил эту попытку после того, как написал несколько работ: Влечения и предназначе-ния влечений, Вытеснение, Бессознательное, Траур и меланхолия, и я был прав, действуя таким образом, поскольку час такой теоретической швартовки еще не пробил. В моих последних спекулятивных работах я предпринял попытку разделить наш психический аппарат на основе оценки патологических явлений, и я разделил его на 'Я', 'Оно' и 'Сверх-Я' (Das Ich und das Es, 1922). 'Сверх-Я' является наследником Эдипова комплекса и представителем этических требова-ний человека. Мне не хотелось бы, чтобы у вас сложи-лось впечатление, что в последний период работы я повернулся спиной к пассивному наблюдению и что я полностью предался спекуляции. Я, скорее, остался в близком контакте с аналитическим материалом и никогда не переставал работать над специальными, клиническими или техническими темами. И там, где я отдалялся от наблюдения, я тщательно избегал при-ближения к собственно философии. Организацион-ная неспособность мне намного облегчила такой са-моотвод Я всегда был доступен для идей Фехнера, и я тоже в некоторых ключевых пунктах опирался на идеи этого мыслителя. Во многом созвучность пси-хоанализа с философией Шопенгауэра - он не толь-ко защищал первичность эмоциональности и реша-ющее значение сексуальности, но он даже разгадал механизм вытеснения - не позволяет довести его до-ктрину до моего сознания. В своей жизни я слишком поздно прочел Шопенгауэра. Другой философ, Ниц-ше...'. (Я подчеркиваю.)

[413]

Три замечания по отрывку.

1. Теория психоанализа как таковая Шопен-гауэру, а тем более Ницше, не обязана ничем. Она унаследовала у него не более чем види-мость концепций, попросту говоря, фальшивые ценности, ассигнации, пущенные в оборот без соответствующего содержания. Слова и 'поня-тия' Шопенгауэра и Ницше имеют разительную схожесть с оборотами, употребляемыми в пси-хоанализе. Но в них не хватает наполнения со-держания, свойственного психоанализу, кото-рый является единственным гарантом их значе-ния, употребления и хождения. Только не надо принимать в наследство подобные ассигнации, пусть это будет целый печатный станок для их выпуска более или менее поддельным образом при полной неконтролируемой легкости по-добных действий. И по причине сходства, по причине слишком естественного обвинения в получении наследства необходимо любой це-ной избегать этой преемственности. Нужно по-рвать с ней сразу же при малейшем появлении угрозы такого отождествления. Не стоит брать на себя долг, не только потому, что это долг дру-гого, но и так как другой влез в непроститель-ные и нерасплатные долги, пуская в обращение несостоятельные концепции. Это напоминает другую историю коллективной ответственнос-ти: анализируя ее или нет, Фрейд подчиняется императиву, который велит ему разомкнуть цепь и отказаться от наследства. И, таким обра-зом, основать другую генеалогию. Я утверждаю, что то, что он пишет по поводу спекуляции (философского и нефилософского характера), имеет сколько-нибудь отношение к этой не-мыслимой сцене наследства. Лишь сколько-ни-будь, а точнее говоря, нисколько. То, что он пи-

[414]

шет, иначе говоря, лишь факт того, что он вы-нужден это написать.

Само собой разумеется, что логическая раци-онализация этой сцены предполагает наивную уверенность по поводу концепции фальшивых монет, как в отношении между словом и его кон-цептуальным значением.

Не более чем Ницше, следовательно, не бо-лее чем философии в целом, от которой Фрейд открещивается, избегая ее, он подразумевает, что ничего не должен Шопенгауэру. Призна-ние долга аннулируется или, если хотите, от-рицается, с подтверждением этого в середине По ту сторону... Это происходит в тот момент, когда выдвигаются некоторые дискриминиру-ющие предложения (я не говорю, тезисы), в тот момент, когда им поручается выработка решения по крайней мере для какого-либо од-ного этапа. Речь идет о том, чтобы признать дуализм инстинктивной стороны жизни. Фрейд приводит теорию Геринга, две группы 'разнонаправленных процессов' (entgegenset-zter Richtung), будто бы непрерывно протекаю-щих в живой субстанции: процесс ассимиля-ции (assimilatorisch) и процесс диссимиляции или дезассимиляции (dissimilatorisch); пер-вый - конструктивный (aufbauend), второй - де-структивный (abbauend). Abbauen - это слово, которое некоторые французские сто-ронники Хайдеггера не так давно перевели как 'де-конструировать', как если бы все во всем существовало всегда и открывалось нашему взору. Действительно, этот перевод можно бы просто рассматривать как неправомерный, особенно с тех пор, как это заметили (относи-тельно недавно). Если бы к нему не прибегали впоследствии, чтобы в точности ассимилиро-

[415]

вать и воссоздавать заново то, что ассимили-руется с трудом. А также следует признать, что в этой области конкуренция становится тем более жесткой, что всегда имеется возмож-ность путем подмены одного значения слова другим сослаться на первенство какого-либо понятия, которым стремятся обременить, как долгами, и даже пометить всех и вся. Руку кла-дут на клеймо и распечатывают повсюду. Та-ким образом, становится понятно, откуда, как бы ни с того ни с сего, слово 'де-конструирование' попадает в текст Маркса. До сих пор слово 'aufgelöst' было точно переведено сло-вом 'решенный' или 'расформированный'. Недавний перевод Немецкой идеологии дает вариант 'могут быть деконструированы' не-мецкому 'aufgelöst werden können' не мудрствуя лукаво и не вдаваясь в объяснения. Я бы не за-держивался так долго на теоретическом просто-душии или же тактической хитрости такой опе-рации, если бы она не пыталась ввести в заблуж-дение читателя. Ибо по получении разнородной смеси и права на ее использование дается по-нять, что 'деконструирование' призвано огра-ничиваться 'интеллектуальной критикой' над-стройки. И все делается так, как будто Марксом это уже было сказано. Вот новый перевод, ко-торый явит собою веху во франко-германских анналах, будем надеяться: '...она [эта новая ма-териалистическая концепция истории] не объясняет практику на основе идеи, она объ-ясняет формирование идей на основе матери-альной практики и вследствие этого достигает того результата, что не интеллектуальной кри-тикой, не побуждением к 'осознанию себя' или преобразованием в 'привидения', 'фанто-мы', 'наваждения' и так далее; могут быть де-

[416]

конструированы (aufgelöst werden können) все формы и продукты сознания, но только практи-ческим подрывом [последние слова (praktischen Umsturz), замененные классическим переводом 'практическое ниспровержение', экономят на щекотливой проблеме ниспровержения, заиг-рывая с 'подрывом', который больше подходит в данном случае; и, слишком хитрая, а потому очевидная, уловка состоит в том, чтобы навес-ти на мысль, будто 'деконструирование' при-надлежит чисто 'теоретической' сущности, при помощи которой экономят на другом - на материале для чтения] реальных социальных отношений, откуда и появился этот идеалисти-ческий вздор'. И в примечании, не моргнув и глазом, делают ссылку на Социальные Изда-ния, даже не снабдив пометкой, как это пред-писано Академией: 'Перев. слегка изм.'.

Наверняка, попутно можно заметить, и это ос-новное, на мой взгляд, назначение данной цита-ты с виду чисто филологического свойства, то, как невысоко ставит Маркс 'фантомов' и 'при-видений'. А это наша проблема.

Если бы сейчас в По ту сторону... перевели слово abbauen как 'деконструировать', то, мо-жет быть, и разглядели бы место необходимо-го сочленения между тем, что вводится туда в виде атетического стиля, и тем, что меня до сих пор интересовало под названием 'декон-струирование'.

Воздав должное усердию, достойному луч-шего применения, я возвращаюсь к двум 'разнонаправленным' процессам. Фрейд видит от-ношение противопоставления (Entgegenset-zung) по крайней мере в доктрине Геринга между созидательным процессом ассимиля-ции и разрушительным процессом диссимиля-

[417]

ции. Вот что установило бы границы перевода, если бы мы согласились считать, что деконст-руирование не ограничивается собственно противопоставлением, но и действует иначе (да и не действует вовсе, если под действием подразумевается противопоставление). Я ос-тавляю этот вопрос для дозревания, он будет ждать нас в другом месте.

Итак, Фрейд спрашивает себя, должны ли мы распознавать в этих двух процессах 'наши два вида влечений' - 'влечение к жизни' и 'влече-ние к смерти'. Еще он добавляет: 'Но существует нечто другое, в чем мы не можем не признаться самим себе...' Оказывается, есть нечто другое, что мы поддались бы искушению скрыть от себя, не-что другое, чего бы мы очень хотели избежать или же не признать. Что же это? 'То, что мы сами, не заметив того, причалили в гавань философии Шопенгауэра, для которого смерть является 'das eingetliche Resultat' [собственно результатом, соб-ственно говоря, должным - это цитата] и в дан-ной мере целью жизни, тогда как сексуальное влечение является инкорпорированием (Verkör-perung) желания жить',

С новой строки: 'Наберемся смелости сделать еще один шаг вперед (einen Schritt weiter zu gehen)'.

Идя по следу, мы изучим все перемещения, шаг за шагом и шаг без шага, которые ведут По ту сторону... по единственной дороге спекуля-ции. Такой дороги не существует до прокладывания пути атетического стиля, но он не про-кладывается сам собой как методика гегелев-ской спекуляции; и сколько бы он ни занимался привидениями, у него не сходятся концы с кон-цами, у него нет ни формы диалектического круга, ни формы, толкующей древние тексты.

[418]

Он, может быть, указывает на них, но у него нет с ними ничего общего. Он создает-разрушает себя согласно нескончаемому обходному пути (Umweg), который он 'сам' описывает, пишет и переписывает заново.

Но что же в таком случае заставляет его при-менять такой шаг при письме?

Смерть, 'собственно результат' и, следова-тельно, цель жизни, цель без цели, стратегия, не ставящая своей целью победу живого, - это не только высказывание Шопенгауэра. Это сов-падает почти буквально с теми предложениями Ницше, которые мы пытались интерпретиро-вать: о жизни как редкой разновидности неживо-го (Gai Savoir), 'частном случае' и 'средстве до-стижения нечто иного' (Volonté de puissance), тогда это нечто иное обязательно должно быть тесно связано со смертью; и, наконец, об отсут-ствии по большому счету чего-то наподобие ин-стинкта самосохранения. Портом приписки сре-ди гаваней бессознательного на расстоянии это-го общего места также мог бы оказаться Ницше. Это его, по-видимому, удалось избегнуть так же, как удалось избегнуть ему причитающегося; и именно от него надо бы осмелиться отмеже-ваться или откреститься. Эта сцена Ницше очень емко передана в Deuxième dissertation Генеалогии морали. Я отсылаю вас туда.

2. Выражение 'вечное повторение того же са-мого' в кавычках появляется в третьей главе. Имя Ницше там не упоминается, но это неважно. От-рывок касается существования в психической жизни неудержимого стремления к воспроизве-дению: оно будто бы принимает форму повторе-ния, больше не обращая внимания на принцип удовольствия, и даже будто бы обладает верховенством над ним. В неврозах судьбы это повто-

[419]

рение принимает демонические черты. Призрак демона, даже дьявола постоянно витает в По ту сторону... Являя себя в определенном ритме, он заслуживает того, чтобы мы проанализировали эти явления и его поведение, что же побуждает его являться и задает этим явлениям определен-ный ритм. Сам ход текста дьявольский. Он делает вид, что шагает, не прекращает шагать, не про-двигаясь вперед, постоянно намечает еще один шаг, не двигаясь с места. Хромой дьявол, как и все, что нарушает принцип удовольствия, ни-когда не позволяет уличить его в нарушении. Дьявол-то хромой, но освобожденный от любо-го долга тем, кто в данный момент называет себя 'advocatus diaboli' влечения к смерти и делает вывод из цитаты, где в каждом слове просматри-вается Писание - и литература: 'Писание гла-сит: хромота не грех', - говорит 'поэт'.

Лик дьявола проглядывает одновременно из По ту сторону... и со стороны Das Unheimliche. Я уже как-то описывал системные и родственные связи между этими двумя работами. Дьявол яв-ляется, но не в форме воображаемого представ-ления (воображаемого двойника) и не в челове-ческом обличье. Облик, принимаемый им, не поддается ни такому различению, ни такому противопоставлению. Все происходит и разво-рачивается так, как будто дьявол 'в облике чело-века' является подменить своего двойника. Итак, дублер, дублирующий своего двойника, выходит из своего двойника в тот момент, когда тот является всего лишь его двойником, двой-ником его двойника, производящего эффект 'unheimlich'.

Однако элементарное противопоставление, позволяющее установить разницу между ориги-налом 'собственной персоной' и его маской, его

[420]

подобием, его двойником, эта простая противо-поставляющая диссоциация, напротив, сняла бы беспокойство. Все способствует тому, чтобы его создать и обеспечить - и логика противопостав-ления, будучи диалектической или нет, начинает служить такому покою, чтобы расквитаться, если можно так сказать, с двойником.

Маленькая заметка к Письму к д'Аламберу приводит явление дьявола 'в облике человека', если можно так сказать, и его появление под ви-дом призрака его двойника на некой сцене, на сцене, где он всего-навсего, как представля-лось по замыслу, фигурировал. Как актер или как персонаж, это было неясно. Итак, явление дьяво-ла 'собственной персоной', вдобавок к его пер-сонажу; явление или предъявление 'оригинала', вдобавок к его персонажу, разыгрываемому акте-ром, полагающему, что он его заменяет, явление, нужно понимать в смысле видения, 'самой ве-щи' в дополнение к своему 'собственному' до-полнению. Такое появление, без сомнения, рас-страивает привычный ход представления. Но оно при этом не уменьшает эффекта двойни-ка, напротив, оно его усиливает, удваивает без оригинала, в чем, наверное, и состоит дьяволь-щина, сама ее несостоятельность.

Итак, ужас достигает апогея, говорит Руссо, Unheimlichkeit - как скорее сказал бы Фрейд. В этом проявляется одно из двух логических по-нятий повторяемости, задействованных и пере-плетенных между собой в По ту сторону... Об этом переплетении я расскажу после. Вот приме-чание к Письму к д'Аламберу. Примечание отно-сится к слову 'дьявол':

'В молодости я читал трагедию Эскалада, где дья-вола играл на самом деле один из актеров. Мне гово-

[421]

рили, что эта пьеса была представлена один раз; этот герой, выйдя на сцену, оказался в двойном об-личье, как если бы оригинал охватила зависть, что дерзнули его скопировать и в одно мгновение страх заставил всех зрителей убежать и закончить пред-ставление. Эта сказка бурлескная и покажется тако-вою в большей степени в Париже, чем в Женеве; тем не менее рискнем предположить, что в этом двой-ном появлении таится театральный и действитель-но ужасающий эффект. Я могу представить только один более простой и еще более ужасный спек-такль - это рука, появляющаяся из стены и чертя-щая незнакомые слова на пиру Балтазара. Одна мысль об этом вызывает дрожь по телу. Мне кажется, что наши поэты-лирики далеки от столь высоких помыслов, они, чтобы вызвать страх, создают бес-смысленный шум декораций. На самой сцене не стоит все говорить прямо, а следует лишь возбуж-дать воображение'. (Я подчеркнул.)

Каков же дьявол Фрейда? Тот, которого он имитирует или представляет своим 'адвокатом', чтобы защитить его, без сомнения, со знанием дела, чтобы принять его сторону в этом деле и в этом 'ином', что 'мы не должны утаивать пе-ред самими собою', но также, может быть, что при этой защите, которая его защищает, ему бу-дет запрещено представлять свои интересы пер-сонально, но только в лице своего адвоката. Ис-пользование двойников на процессе запрещено. Но о каком процессе идет речь? Кто кого обвиня-ет? Какой дьявол побуждает писать Фрейда? Что же в итоге пишет дьявол, заставляя писать Фрей-да, никогда ничего не написав самостоятельно? Анализируется ли это по ту сторону самоанализа Фрейда? И какие же это 'незнакомые слова' Фрейда пишутся чужой, но в то же время его ру-

[422]

кой на этом странном пиру? Каков же призрак? К кому, к чему, откуда он возвращается? Именно в дальнейшем и будет задан этот вопрос.

3. Selbstdarstellung представит, выведет на сце-ну, если это возможно, избежание: Шопенгауэра, Ницше, философии в целом, под чем подразуме-вается, видимо, много чего и много кого. По-ви-димому. Но не будем торопиться с выводами. Ес-ли существует избежание и если на этом так на-стаивают, так это потому, что есть тенденция, искушение, желание. Фрейд это признает. Он, как говорится, первым спохватился, за что и по-платился. Немного выше он отмечает, что в сво-их работах последних лет (в том числе и По ту сторону...) он 'дал волю столь долго подавляе-мой склонности к спекуляции'. Похоже, он ис-пытывает двусмысленное сожаление. И если это-му верить, тогда нужно признать: 1. 'Структур-ную неспособность' философствовать. Какой-то завуалированный язык, даже обскурантистский: что же значит в психоаналитическом понима-нии 'структурная неспособность' философст-вовать? 2. 'Склонность' - тем не менее - к спе-куляции. 3. Преднамеренное избежание филосо-фии, непризнание долга, генеалогии или наследия философии. 4. He-избежание того, что Фрейд называет 'спекуляцией', которая не долж-на быть stricto sensu, ни философией, ни науч-ным или клиническим экспериментированием в традиционном понимании. Тогда нужно спро-сить себя, просматривается ли за этим побужде-нием чего-либо избегнуть и от чего-либо отре-шиться, какими бы ни были для этого мотивы, в выражении 'спекуляция' то, что я не отважива-юсь, далее мы увидим почему, признать как тео-ретизирование (хотя именно это и принято по-нимать под этим словом). Оно бы не поддава-

[423]

лось ни философской логике, ни научной логи-ке, будь оно в чистом виде a priori или в эмпири-ческом понимании.

Здесь я прерву эти предварительные замеча-ния. Я их принципиально поместил в сопостав-лении с Selbstdarstellung, чтобы предварить то, что воссоединяет новую постановку вопроса о смерти в психоанализе с позицией Фрейда, обусловленной на первый взгляд его автобио-графией, с историей развития психоанализа. Опять же, то, что воссоединяет, не обязательно укладывается в форму, облекаемую системой. Ни одно из представлений о системе (с пози-ций логики, науки, философии), вероятно, не является достаточным, чтобы соизмериться с ней, да фактически и не способно к такому воссоединению. Ведь оно, по сути, и является ее порождением.

Итак, это для нас очень важный вывод. А выво-дит он нас по ту сторону того, что Фрейд смог сам по этому поводу утверждать. Когда, напри-мер, он соотносит труды второй половины свое-го творчества (в ряду которых и По ту сторону...) с вехами своей собственной 'биографии' и, в ча-стности, с тем, что 'предупреждает его о близкой смерти от серьезной болезни' (он пишет об этом в 1925 году, но указанная болезнь проявила себя уже за много лет до того), кажется, что связь зависит от какого-то внешнего эмпиризма и в этом плане ничуть не продвигает нас вперед. Ес-ли мы хотим в другом стиле с другими вопроса-ми переплести сети так называемого 'внутрен-него' чтения сочинений о жизни/смерти, сети автобиографии, автографии, автотанатографии и сети 'аналитического движения', поскольку в этом они неразделимы, нужно по меньшей ме-ре начинать в чтении, поспешно названном

[424]

'внутренним', отмечать места, в силу своей структуры открытыми, для пересечения с дру-гими сетями. То, что появилось в другом месте из Парергонова⁷ дополнения, содержит в себе не только возможность, но и необходимость такого пересечения со всеми парадоксами, в которые вводятся мотивы рамок, окаймления, названия и подписи.

Это затрагивало bios в его автобиографичес-ком значении, которое могло бы с минуты на минуту повернуть к гетеротанатографии, если бы то, что находится у нас в руках под названием письменное свидетельство, ускользнуло бы от нас. Что касается bios в самом что ни на есть био-логическом понимании, bios, с которым мы стал-кивались, читая Ницше или Хайдеггера, Кангиле-ма или Якоба, мы очень скоро увидим, как он снова возникнет в По ту сторону', и пересечется с другим, скрестится с другим. Я предоставляю это слово 'скрещивание' на милость любого толкования генетического или генеалогическо-го характера. При определенном подходе это может оказаться кстати.

⁷ le Parergon in La vérité en peinture.

[425]

Я ПИШЕТ НАМ

Пусть будет По ту сторону принципа удо-вольствия. Это было открыто мною на первой странице без всякой предосторожности, наивно, насколько это возможно. Не имея никакого пра-ва, я все-таки осмелюсь перешагнуть через все методологические или юридические протоколы, которые бы самым законным образом вплоть до паралича замедлили мое движение. Пусть.

Однако первая страница первой главы уже со-держит следующее:

1. Определенное напоминание о нынешнем состоянии и опыте аналитической теории. Пси-хоаналитическая теория существует. Во всяком случае во первых строках звучит утверждение: 'В психоаналитической теории мы допускаем...' И так далее. Мы вовсе не обязаны верить в то, что она существует, мы не должны считать ее дейст-вительной, но в любом случае мы должны быть уверены - это выдается за неписаный закон, - что Фрейд хочет сказать, что она существует и что в ней что-то происходит. Его высказыва-ние не содержит, по сути, ничего примечатель-ного, лишь мнимую констатацию того, что ее су-ществование принимается как данность. Но в нем содержится и констатация того, что сам его автор вполне осознанно пытается представить себя в качестве ее создателя и первоиспытателя. Да и как иначе, поскольку и те, кого он вовлек, или те, кто сами влились в этот творческий про-цесс, принципиально и сознательно пошли на соглашение, по которому создателем признается

[426]

именно он. Отсюда и своеобразие этого пред-ставления. Когда Фрейд высказывается в смысле существования теории психоанализа, он вовсе не чувствует себя в положении теоретика, опериру-ющего понятиями из другой науки, ни тем паче в роли эпистомолога или эксперта по истории науки. Он лишь констатирует существование то-го, что в результате соглашения закрепляется за его именем, а он признается гарантом этого. Оп-ределенным образом кажется, что он заключил этот договор только с самим собой. Он писал как будто себе. Самому себе, словно кто-то послал себе сообщение, осведомляясь заказным пись-мом на гербовой бумаге о существовании в дей-ствительности некой теоретической истории, которой он сам, таково содержание сообщения, положил начало.

2. Взгляд на философию. Опять-таки это взгляд, отведенный в сторону, подчеркнуто безу-частный при полном признании в равнодушии, которое, если и не является таковым само по се-бе, должно иметь другие истоки. Во всяком слу-чае Фрейд твердо стоит на своем: 'не вызывает ни малейшего интереса' вопрос о том, насколь-ко близко обоснование принципа удовольствия той или иной философской системе.

3. Понятие рефлексии, снабженное эпите-том 'спекулятивная', сразу же потеряло какое-либо отношение к метафизической философии и экспериментальной науке, несмотря на ее связь с психоаналитическим экспериментом как таковым.

Уже две первые фразы преисполнены зага-дочности: 'В психоаналитической теории мы допускаем...' Итак, речь идет о теории единст-

[427]

венной и неповторимой, такой, какой ей и пола-галось бы быть, созданной более двадцати лет назад, имеющей неоспоримые результаты и до-говорную основу, позволяющую говорить 'мы', я - мы, причем подпись Фрейда является обязы-вающей для всех и представляющей всех попе-чителей теории (курс. наш. - Ред.) как некоего дела (курс. наш. - Ред.), чьи активы не подлежат распылению. Это излагается, действует и побуж-дает действовать таким образом.

'В психоаналитической теории мы признаем unbedenklich [без сомнений, без колебаний, не раздумывая], что ход психических процессов ав-томатически регулируется [automatisch: опущено во французском переводе] при помощи Lust-prinzip'. Перевод последнего слова как 'принцип удовольствия' не лишен соответствия, но не бу-дем забывать, что Lust также обозначает 'наслаж-дение', 'желание' ('похотливое желание' - гово-рит Лапланш в книге Жизнь и смерть в психоана-лизе). Фрейд продолжает мысль: '...то есть мы считаем, что этот процесс каждый раз возбужда-ется напряжением, вызывающим неприятные ощущения (unlustvolle Spannung), и затем прини-мает такое направление, что его конечный ре-зультат совпадает со снятием этого напряжения и, следовательно, с избежанием (Vermeidung) неудо-вольствия (Unlust) или с доставлением удовольст-вия (Erzeugung von Lust)'.

Уже можно буквально проследить за избежа-нием (Vermeidung): конечно, это - мучительное напряжение, которого Фрейд, по-видимому, из-бежал в тот момент, когда формулировал его за-кон, он 'избежал' его, покончив с подобным 'философским' влиянием. Это его слова. Но ка-ким же должно было быть это генеалогическое неудовольствие?

[428]

'В психоаналитической теории мы допуска-ем...'. Напоминание уходит от альтернативы. Это еще не подтверждение, ни тем более усомнение в обоснованности. Но это никогда не станет - такова здесь моя гипотеза - ни подтверждени-ем, ни опровержением. Однако давайте пока примем к сведению следующее: Фрейд препод-носит это состояние теории как возможность перейти к несколько преувеличенному утверж-дению, что может оказаться опрометчивым: 'мы допускаем unbedenklich', не моргнув и глазом, как будто это само собой разумеется, непрелож-ность принципа удовольствия. Слишком само-уверенное утверждение, слишком авторитарное, если не сказать авторизованное, в том, что каса-ется преобладания этого принципа удовольст-вия и убежденности ('мы считаем') в основа-тельности такого принципа. Когда Фрейд гово-рит: 'регулируется принципом удовольствия, то есть...', он добавляет: 'мы считаем': эта убеж-денность может быть результатом доверчивости, и одно это предположение сразу же лишает ее точки опоры. Однако что действительно не на-ходит опоры, так это не столько шаткое положе-ние самого регулирующего закона, этого соот-ношения или этого отношения к соотношению количественных проявлений, сколько, как мы сможем убедиться, качественная сущность удо-вольствия. И, следовательно, неудовольствия, а значит, и закона избежания. Поиски удовольст-вия, предпочтение, в котором оно является поч-ти тавтологическим, аналитическим объектом, подмена удовольствия неудовольствием, удо-вольствие в увязке со снятием напряжения - все это предполагает необходимость по крайней ме-ре смутно представлять себе, что же такое удо-вольствие, хотя бы самую малость улавливать

[429]

смысл этого слова ('удовольствие'). Но даже в таком разрезе все это ни о чем нам не говорит. Ничего не говорится о качественном аспекте са-мого удовольствия. Что же такое удовольствие? В чем оно состоит? Сделаем вид, что именно на этот счет с приличествующей случаю иронией мы сейчас расспросим философа.

В определении принципа удовольствия ни слова не говорится об удовольствии, его сущнос-ти и качественном аспекте. В угоду точке зрения чисто структурной данное определение отно-сится только к количественным взаимосвязям. В то время как в своем описании оно ассоцииру-ет общепринятые и динамичные категории с со-ображениями структурного характера, метапси-хология 'на сегодняшний день' являет собой на-иболее 'полное' 'отображение' (Darstellung), какое 'мы только можем себе вообразить (uns vorstellen)'.

Ну а какое все же отношение имеет такое 'отображение' к философии? Вежливое безразличие, благодушная отстраненность - вот как на это реагирует Фрейд. Нас мало волнует, гово-рит он, насколько мы таким образом подтверж-даем ту или иную исторически установленную философскую систему. Приближение или при-соединение к ней нас не интересует. Ни при-оритет, ни оригинальность не являются нашей целью. Мы только выдвигаем 'спекулятивные гипотезы', чтобы объяснить и описать факты ежедневного наблюдения. И далее добавляет: 'Мы' (психоаналитики) были бы очень призна-тельны философской теории, если бы она суме-ла нам пояснить значение (Bedeutung) ощуще-ний удовольствия или неудовольствия, являю-щихся для нас такими 'императивными' или такими 'настоятельными'.

[430]

Итак, 'спекулятивные гипотезы' вроде бы не принадлежат к философской системе. Спекуля-тивное - в этом случае к философии отношения не имеет. Спекулятивные гипотезы не выдвига-ются a priori, ни в формальном, ни в материаль-ном плане, так, чтобы они были выведены или составлены на основе непосредственного опи-сания. Именно такой спекуляции не на что рас-считывать от философии.

Делая вид, что окажется бесконечно призна-телен тому философу, кто объяснил бы ему, что же есть удовольствие, Фрейд с иронией дает по-нять, что, когда он рассуждает об удовольствии (а какой философ не рассуждает?), он не знает и не говорит, о чем же он ведет речь. В этом он, разумеется, исходит из допущений, почерпну-тых из повседневной практики и продиктован-ных здравым смыслом, но такие допущения на-столько же догматичны, настолько 'unbeden-klich', что и в психоаналитической теории на сегодняшний день.

Позже мы докопаемся до корней этого рас-пространенного догматизма: существует удо-вольствие, которое выдает себя для повседнев-ной практики в ее расхожем определении, для сознания или восприятия как неудовольствие. Ничто не представляется в общем смысле более неуловимо феноменальным в самой своей струк-туре, чем удовольствие. Однако феномен неудо-вольствия в состоянии, скажем, отображать в удовольствии некоторые другие, нефеноменаль-ные его проявления, встречаемые в нашей прак-тике. Доказательства или отображение этого отображения будут приведены несколько позже, не 'доказывая' ничего в феноменальном поня-тии практики.

Итак, спекуляция, эта спекуляция очевидно

[431]

чужда и философии и метафизике. Точнее, она, вероятно, представляет даже то, чего остерега-ется философия или метафизика, сама их суть в том, чтобы остерегаться ее, поддерживая с ней отношение без связи, отчужденное отношение, выказывающее одновременно и необходи-мость, и невозможность однозначного толкова-ния этого слова. И именно внутри 'самого' сло-ва 'спекуляция' его истинный смысл должен найти себе место между философским поняти-ем спекуляции в ее основном, очевидном, за-конном определении, соответствующем эле-ментарным философским традициям, и поня-тием, проступающим в настоящем контексте. Это-то понятие и смогло стать двойником дру-гого, обитая в нем самом, позволяя ему иногда от себя отстраняться и при этом неустанно под-вергая его обработке прямо по месту жительст-ва. Отсюда в который раз возникает и необхо-димость (ссылающаяся на возможность) и не-однозначность толкования этого слова. Нельзя сказать, что Фрейд оперирует таким толковани-ем тематически и всегда связным образом, на-пример, в употреблении 'слова'. Однако при соответствующем прочтении его текста, что я и пытаюсь проделать в данный момент, невоз-можно не уловить его воздействия. Спекуля-цию, о которой идет речь в данном тексте; нель-зя вот так запросто отнести к теоретизирова-нию гегелевского типа, по меньшей мере в своем доминирующем определении. Не более чем по ту сторону эмпирического описания со знанием законов, открытых путем индукции, в большей или меньшей степени оправданной: такое знание никогда не называлось спекуля-тивным. Однако же Фрейд не ссылается в этом, под словом спекуляция, на чистую теорию и а

[432]

priori, просто предшествующую так называемо-му эмпирическому содержанию.

Что же делать с этим непостижимым поняти-ем? О каком теоретизировании может идти речь в отношении подобной спекуляции? Почему же она очаровывает Фрейда, без сомнения, так дву-смысленно, но непреодолимо? Что же очаровы-вает в этом слове? И почему оно появляется в тот момент, когда речь идет о жизни/смерти; удо-вольствии/неудовольствии и повторяемости? Придерживаясь классических критериев фило-софской или научной речи, а также канонов жанра, нельзя сказать, что Фрейд разрабаты-вает это непостижимое понятие для самого себя, что он делает из него тему для того, чтобы показать его чисто теоретическую оригиналь-ность. Может быть, его оригинальность не но-сит теоретический (чисто или в основном тео-ретический) характер: такая вот спекуляция не теоретического свойства. То, что она содержит в себе нечто неприступное (своего рода кре-пость, тем более неприступная, что она не зна-чится ни в одном из известных реестров; сверхмаскировка миража, местоположение ко-торого невозможно определить), служит стра-тегии, чья конечная цель не может быть ясной, не может быть самой собой. Для Фрейда не бо-лее, чем для кого-либо другого. Эта спекуляция оказывает такие услуги, о которых не хотят ни говорить, ни слышать. Может быть, тот, кто но-сит имя Фрейд, не может ни присвоить себе не-что спекулятивное от этой странной спекуля-ции, ни уподобиться спекулянту этой спекуля-ции без прецедентов и предшественников, ни тем более отрешиться, отказаться от этого, отступиться от одного или другого.

Здесь я задаю вопрос в темноту. Даже, скорее,

[433]

в сумерки, в которых мы блуждаем, когда то, что Фрейд еще не проанализировал, протягивает свои фосфоресцирующие щупальца. Сквозь по-разительную канву этого текста, сквозь мотивы его, которые, как представляется, не укладывают-ся ни в один жанр, ни в одну научную или фило-софскую модель. Ни тем более литературную, поэтическую или мифологическую. Все эти жан-ры, модели, коды, конечно же, в нем присутству-ют, все разом или поочередно, развиваемые, ма-нипулируемые, исполняемые в виде отрывков. Но по этой причине и перегруженные. Такова гипотеза или атезис атезиса.

Попытаемся приступить к первой главе. Она похожа на обычное введение. Она небольшая. Вывод из нее странным образом подтверждает убежденность в верховенстве принципа удо-вольствия. Конечно же, ощущалась и некоторая обеспокоенность, автор даже соизволил сфор-мулировать против себя ряд возражений. Одна-ко, несмотря на это подтверждение и то, что ука-занным возражениям так и не удалось ничего пошатнуть, Фрейд предписывает 'новые формы постановки вопросов' (neue Fragestellungen), но-вую проблематику. Итак, он прибегает к этому без малейшей демонстрационной необходимос-ти. Он мог бы вполне остановиться и на этом, ус-пешно справившись с возражениями и подтвер-див верховенство принципа удовольствия. Одна-ко он вводит не только новые сюжетные линии, но и новую проблематику, другие формы, фор-мулировки, вызывающие вопросы.

Я сразу же перехожу к концу первой главы, к месту первой заминки, где, невзирая на воз-врат к мнимой точке отправления, на паралич, на имитацию движения и незыблемость прин-ципа удовольствия (в натуральном виде или под

[434]

видом принципа реальности, так как в этой же главе будто бы показано, что последний всего лишь оттеняет, видоизменяет, модулирует пер-вый), где Фрейд наконец приходит к заключе-нию: 'Таким образом, не представляется необ-ходимым идти на более широкое ограничение принципа удовольствия; тем не менее, исследо-вание психической реакции на внешнюю опас-ность может дать новый материал и вызвать но-вые вопросы (Fragestellungen) в изучаемой здесь проблеме'.

Что же придает импульс дальнейшему про-движению? Почему же подтверждение гипотезы после опровержения всех возражений оказыва-ется недостаточным? Что же вызывает здесь но-вые вопросы? Кто их навязывает?

В самой сжатости первой главы таится уловка. Начиная с первых строк, Фрейд признал, что восприятие удовольствия/неудовольствия оста-ется таинственным, странным образом непости-жимым. Толком никто еще ничего об этом не сказал, ни ученый-психолог, ни философ, ни да-же психоаналитик.

Однако мы не можем 'избежать' столкнове-ния с этим. В который раз мы не можем этого 'избежать' (vermeiden). Это 'невозможно'. А мо-жет, стоит попробовать самую открытую, наиме-нее строгую, самую 'широко взятую' (lockerste) гипотезу.

Какова она? Как мне кажется, здесь нужно уде-лить самое пристальное внимание риторике Фрейда. А заодно и режиссуре, сцене, жестам, движениям, селективной стратегии, суетливой избирательности. Образ действия здесь больше не уподобляется обнадеживающей модели, свой-ственной науке или философии. Например, здесь Фрейд допускает, что он полностью безо-

[435]

ружен относительно того, что же представля-ет собой удовольствие / неудовольствие, он до-пускает, что вынужден был прибегнуть к самой 'широко взятой' гипотезе, и подытоживает: 'Мы решились на...' Wir haben uns entschlossen...

Решились на что? Отдать предпочтение эко-номической точке зрения и установить с этой точки зрения первое соотношение. Соотноше-ние количественное, а не сущностное. Законо-мерность, основанная на количестве чего-либо, чья сущность нам неведома (и, более того, что самое поразительно несуразное в таком подхо-де, чего-либо, чья качественная внешняя сторона или опыт неопределенны с того момента, как удовольствие, мы придем к этому, может воспри-ниматься как неудовольствие), и на количестве энергии (несвязанной энергии - und nicht irgendwie gebundenen - уточняет Фрейд, выделяя это тире), присутствие которой в психической жизни лишь подразумевается. Известно, что та-кая апелляция к понятию энергии (связанной или свободной) нисколько не облегчает стрем-ление столь тривиально манипулировать собой во Фрейдовом словоблудии. В IV главе Фрейд ссылается на различие, установленное Брейе-ром, между энергией накопления в состоянии покоя (связанной энергией) и энергией высво-бождения. Однако он тут же уточняет, что жела-тельно, чтобы такие соотношения как можно дольше оставались 'неопределенными'. Источ-ником, объединяющим Брейера и Фрейда, явля-ется различие между двумя видами энергии, вы-двинутое Гельмгольцем исходя из принципа Карно-Клаузиуса и преобразования энергии⁸.

⁸ 'Мне определенно кажется, что следует установить раз-личие, в том числе и в химических процессах, между частью родственных сил, которая способна свободно пре-вращаться в другие виды работы, и той частью, которая может проявляться только в виде теплоты. Для кратко-сти я назову эти два вида энергии: свободная и связан-ная энергия'. Гельмгольц, 1882 'Über die Thermody-namik chemischer Vorgänge' [вар. пер. 'О термодина-мике химических процессов'], приведенное Жаном Лапланшем (стр. 203) в одной из глав, чтение которой я здесь предлагаю.

[436]

Внутренняя постоянная энергия соответствова-ла бы сумме свободной и связанной энергии, первая стремилась бы к уменьшению, в то время как другая увеличивалась. Лапланш исходит из того, что Фрейд слишком свободно, с 'вопию-щей некорректностью' интерпретировал выска-зывания, которые заимствовал, в частности пре-образуя 'свободное' от 'свободно употребляе-мого' в 'свободно перемещаемое'.

Давайте отложим в сторону все проблемы, возникшие в связи с заимствованием этой энер-гетической 'модели', если это называть заимст-вованием и если мы полагаем, что улавливаем суть того, о чем в этом 'заимствовании' говорит-ся. Раз уже заимствование произведено, в том числе и в этой гипотезе, волей-неволей прихо-дится констатировать, что введение термина энергии в соотношение, предложенное Фрей-дом, не обходится без осложнения внутреннего и притом существенного. В чем же состоит принцип этого соотношения? Неудовольствие будто бы соответствует увеличению, удовольст-вие - уменьшению количества энергии (свобод-ной). Но это соотношение не является ни про-стым соотношением (einfaches Verhältnis) между двумя силами, силой восприятия и силой преоб-разования энергии, ни их прямой пропорцией

[437]

(direkte Proportionalität). Эта непростота и не-прямота таят в себе неисчерпаемый резерв для спекуляций с момента возникновения самой этой 'широко взятой' гипотезы. В этом резерве не содержится никаких существенных богатств, лишь нагромождение башен и изобилие острых углов, нескончаемых дифференциальных уло-вок. Время тоже не должно при этом оставаться в стороне. Оно не является общей формой, одно-родным элементом этой дифференциальности - мы, скорее, думаем о том, чтобы оттолк-нуться от этой дифференциальной гетерогенно-сти, - но с ним необходимо считаться. Весьма вероятно, отмечает Фрейд, что при этом 'реша-ющим' фактором является степень увеличения или уменьшения энергии 'во времени', в опре-деленный отрезок времени.

Перед упоминанием Шопенгауэра и Ницше в Selbstdarstellung приводилось имя Фехнера: на сей раз хвала и признание долга без заявления об избежании, и вступление в права наследства. Фехнер, 'исследователь, обладающий проница-тельным взглядом', призывается в поддержку ги-потезы. В 1873 году он уже ввел в психофизичес-кий закон то, что любое движение сопровожда-ется удовольствием по мере приближения к полной стабильности и неудовольствием, если оно сверх известной границы отклоняется от него к нестабильности. В этом продолжитель-ном цитировании Фехнера Фрейд отказывается, и похоже навсегда, от намека на 'определенную зону эстетической индифферентности' между двумя границами. Здесь как бы пролегает некая свободная зона, территория свободного обмена для беспрепятственного спекулятивного движе-ния туда и обратно, похоже, не так ли? Нечто вроде инстанции, которую я бы назвал 'duty free',

[438]

поставляющей на основе эквивалентного обме-на разрешенный к вывозу контрабандный товар, этакая идеальная граница, с какой стороны ни погляди? Более или менее идеальная.

Во всяком случае почти тотчас отмечая, что психический аппарат представляет 'частный случай' принципа Фехнера, Фрейд из этого за-ключает, что принцип удовольствия основыва-ется на принципе постоянства, того самого, который и был выведен по кругообразной тра-ектории с помощью тех же фактов, что и навя-зали нам веру в принцип удовольствия: психи-ческий аппарат стремится поддерживать коли-чество имеющегося в нем возбуждения на как можно низком или по меньшей мере постоян-ном уровне.

Вот так принцип удовольствия и нашел себе подтверждение во всем своем верховенстве (Herrschaft, утверждает Фрейд, и мы принимаем это к сведению).

Первое возражение. Говоря о верховенстве, Фрейд притворялся или верил в это по-настоя-щему? Только полнейшая логическая завершен-ность демонстрации или тезиса могла бы в ко-нечном счете определить логико-риторическую ценность такого возражения. Если бы такая за-вершенность в конечном итоге не была достиг-нута либо если бы она не поддавалась четкому определению на основании заданных и заранее оговоренных критериев, тогда различие между мнимым и настоящим полностью бы от нас ус-кользнуло, как оно, по-видимому, ускользнуло и от самого 'автора' в том плане, что он оказался бы в таком же положении, что и мы.

Вот возражение. Оно предельно простое: если бы принцип удовольствия являлся абсолютно доминирующим, если бы он бесспорно властво-

[439]

вал безраздельно, то откуда же берется неудо-вольствие, о котором также бесспорным обра-зом свидетельствует опыт?

Мы страдаем, заявляет этот опыт.

Но какова же его власть в этом отношении? Что же такое опыт? Верно ли то, что мы страда-ем? О чем это говорит? И если в этом удовольст-вие, то где именно: в этом месте или где-либо еще?

Таких вопросов Фрейд не задает, только не здесь и не в такой формулировке. Он принимает к сведению возражение о том, что существует не-удовольствие, и кажется, что это противоречит абсолютной власти принципа удовольствия. Первый ответ на это возражение хорошо извес-тен, но я здесь должен постоянно отталкиваться от темы 'общеизвестного', чтобы попытаться описать в воздухе другую фигуру. Итак, первый ответ: принцип удовольствия, его название на это указывает, является принципом; он руково-дит общей тенденцией, которая в присущей ей тенденциозной манере стремится организовать всю деятельность, но случаются, Фехнер это то-же признает, и внешние препятствия. Они ино-гда мешают ей реализоваться или одерживать победу, но не ставят ее под сомнение в качестве принципиальной тенденции удовольствия, на-оборот, с тех пор, как они воспринимаются в ка-честве препятствий, они ее подтверждают.

Тормозящее препятствие, то, которое нам так хорошо знакомо своей регулярностью, мы отно-сим к 'внешнему миру'. Когда простое прямое и неосторожное утверждение принципа удо-вольствия подвергает организм опасности в этом отношении, 'инстинкт самосохранения 'я' вынуждает принцип отступить, но не исчезнуть, просто уступая свое место, оставить вместо се-

[440]

бя принцип реальности, своего посыльного, свое-го заместителя или своего раба, своего слугу, так как он принадлежит к той же экономической сис-теме, к тому же дому. Его еще можно назвать уче-ником, примерным учеником, который, как во-дится, попадает в ситуацию, в которой ему прихо-дится просвещать, обучать, воспитывать учителя, зачастую слабовосприимчивого к воспитательно-му процессу. 'Слабовосприимчивыми к воспита-тельному процессу' являются, например, первич-ные сексуальные влечения, которые сообразуют-ся только с принципом удовольствия.

Принцип реальности не вызывает никакого окончательного торможения, никакого отказа от удовольствия, он только побуждает пойти об-ходным путем, чтобы отсрочить наслаждение, промежуточная станция отсрочки (Aufschub). В течение этого 'долгого обходного пути' (auf dem langen Umwege zur Lusf) принцип удовольст-вия временно и в определенной мере подчиня-ется своему собственному заместителю. Он же, представитель, раб или же осведомленный, дис-циплинированный и устанавливающий дисцип-лину ученик, также играет роль воспитателя на службе у учителя. Как будто он создает некий со-циум, приводит в 'действие' некое учебное заве-дение, подписывая договор с 'дисциплиной', с заместителем, который, однако, только его представляет. Поддельный договор, чистая спе-куляция, подобие обязательства, которое связы-вает господина только с самим собой, со своей собственной модификацией, с собой в изменен-ном виде. Текст этого мнимого обязательства господин адресует себе при помощи обходного пути институционной телекоммуникации. Он пишет самому себе, посылает это самому себе, но если длина обходного пути становится не-

[441]

подвластной, а точнее, если сама длина его структурирует, то в этом случае возврат к себе обеспечить невозможно, а без возврата к отпра-вителю обязательство подвержено забвению да-же по мере того, как оно становится неопровер-жимым, нерасторжимым.

С того момента, как авторитарная инстанция начинает подчиняться работе второстепенной или зависимой инстанции (господин/раб, учи-тель/ученик), которая контактирует с 'реально-стью' - последняя определяется самой воз-можностью этой спекулятивной сделки, - больше не существует противопоставления, как иногда это считают между принципом удоволь-ствия и принципом реальности. Это один и тот же фактор отсрочки по отношению к себе. Но структура отсрочки может в таком случае вы-звать к жизни нечто другое, еще более непре-одолимое, чем то, что мы приписываем проти-вопоставлению. Потому что принцип удоволь-ствия - начиная с того момента, когда Фрейд признает его неоспоримое господство, - под-писывает договор и считается только с самим собой, спекулирует с самим собой или со своим собственным метастазом, потому что принцип удовольствия посылает себе все, что захочет, и в итоге не встречает никакого сопротивле-ния, он дает волю в себе другому абсолюту.

[442]

ОДИН, ДВА, ТРИ - БЕСПРЕДЕЛ СПЕКУЛЯЦИИ

По большому счету, Фрейд мог бы на этом и остановиться (что он и делает в некотором ро-де. А по-моему, так все разыграно уже с первых страниц. Другими словами, Фрейд то и делает, что повторяет свои остановки, имитацию движе-ния. Оно и понятно, ведь речь идет как раз о по-вторении): возможность спекулировать на чем-то совсем другом (нежели принцип удовольст-вия) загодя обозначена в письме-обязательстве, которое, как ему кажется, он посылает сам себе по кругу спекулятивным образом. Она обозначе-на, но не черным по белому, она тенью не всхо-дит от одной работы к другой, ее печатью отме-чен и сам принцип. Уже и видимая часть 'само-го' больше себе не принадлежит, она уже не та, за что себя выдает. Написанное разъедает даже поверхность своей основы. Такая неприкаян-ность и дает волю спекуляции.

Вы уже, должно быть, догадались, что я сам искажаю смысл 'собственно Фрейдова' упо-требления слова 'спекуляция' (speculation), его значения или понятия. Там, где, по мнению Фрейда, он вкладывает в него понятие исследо-вания, теоретическое начало, я рассматриваю такую спекуляцию в качестве объекта его вы-сказываний. Как если бы Фрейд не только гото-вился высказаться спекулятивно о том или об этом (например, о той стороне принципа удо-вольствия), но и говорил уже о спекуляции. Как если бы он не довольствовался только тем, что

[443]

барахтается в ней, а стремился поведать о ней окольным путем. Этот-то окольный путь и вы-зывает у меня интерес. Я исхожу из того, как ес-ли бы даже то, что он пытается анализировать, например, соотношение между двумя принци-пами, уже являлось элементом спекулятивной структуры в целом: одновременно в смысле спекулятивной рефлексии (принцип удоволь-ствия может распознавать себя или же вовсе не распознавать в принципе реальности), в смыс-ле создания прибавочной стоимости, расчетов и ставок на Бирже, даже выпуска более или ме-нее фиктивных акций и, наконец, в смысле то-го, что выходит за рамки наличия данности по-дарка, данности дара. Я проделываю все это в уверенности, что это необходимо в целях при-общения к тому, что разыгрывается там, по ту сторону 'даваемого', отвергаемого, удерживае-мого, возвращаемого обратно, к той стороне принципа того, о чем Фрейд говорит в данный момент, если бы нечто подобное было возмож-но в отношении спекуляции. Что-то же должно быть в его изложении от спекуляции, о которой он упоминает. Но я не смогу удовлетвориться таким иносказанием путем его повторного упо-требления. Я утверждаю, что спекуляция - это не только метод исследования, упомянутого Фрейдом, не только уклончивый объект его ре-чи, но и процесс написания, сцена (того), что он делает при написании того, о чем он здесь говорит, что его побуждает это делать и что он побуждает делать, того, что его вынуждает пи-сать и что он заставляет - или позволяет - пи-сать. Заставляет делать, заставляет писать, поз-воляет делать или писать, - синтаксис этих процессов не разъясняется.

Не бывает дороги (Weg) без объезда (Umeg):

[444]

окольный путь не возникает внезапно, по доро-ге, он-то и составляет дорогу, даже прокладывает ее. Не похоже, чтобы при этом Фрейд изучал схе-му объезда просто ради изучения, как таковую. Но возможно ли ее изучать, как таковую? Как та-ковой, ее нет. Как бы то ни было, может ведь она отобразить всю бесконечность объезда, совер-шаемого данным текстом (а сам-то он здесь ли) в его спекулятивном атезисе.

Удовольствие и реальность в чистом виде яв-ляются крайне идеальными понятиями, проще сказать, фикцией. Одно разрушительнее и смер-тельнее другого. Окольный путь якобы создает между ними саму эффективность процесса, 'психического' процесса в качестве 'живого'. Ни наличия, ни данности такой 'эффективнос-ти' нет и в помине. Существует (es gibt) - вот в чем данность, отсрочка. Итак, невозможно да-же вести речь об эффективности, о Wirklichkeit, разве только постольку, поскольку она подчине-на понятию присутствия. Обходной путь 'явился бы' в таком случае общим корнем, иными слова-ми, корнем отсрочки обоих принципов, выдер-нутым из себя самого, в любом случае нечистым и структурно обреченным на компромисс, на спекулятивную сделку. Три члена - два принци-па плюс или минус отсрочка - составляют один, такой же делимый член, так как второй принцип (принцип реальности) и отсрочка являются только 'проявлениями' изменяемого принципа удовольствия.

Каким концом ни возьмись за эту одно-двух-трехчленную структуру, конец один - смерть. И эта смерть уже не поддается противопоставле-нию, она ничем не отличается в смысле проти-вопоставления от обоих принципов и их от-срочки. Она вписывается, но не черным по бело-

[445]

му, в процесс этой структуры - в дальнейшем мы будем ее именовать ограничительной струк-турой. И если смерть уже не поддается противо-поставлению, то это уже жизнь/смерть.

Об этом-то Фрейд не распространяется, по крайней мере явно, в этом месте, да и где-либо еще в такой вот форме. А это дает (себе) пищу для размышления, по сути не давая и не размыш-ляя. Ни в этом месте, ни где-либо еще. Но моей 'гипотезе' по поводу этого текста и некоторых других возможно удастся распутать в них то, что здесь переплетено между первым принципом и тем, что появляется как его иное, а именно, принцип реальности как его иное, влечение к смерти как свое иное: понижающая структура без противопоставления. Что якобы придает принадлежности смерти к удовольствию, не бу-дучи частью оного, большую последователь-ность, имманентность, естественность, но также и придает ей большую возмутительность в отно-шении диалектики или логики противопостав-ления, позиции или тезиса. Из этой отсрочки нельзя вывести тезис. Тезис был бы смертным приговором для отсрочки. О синтаксисе этого выражения смертный приговор, который при-суждает смерть в двух разных смыслах (приго-вор, присуждающий к смерти, и приостановка, откладывающая смерть), речь пойдет в другом месте (в книге Survivre, которая будет опублико-вана в скором времени).

Моя 'гипотеза', вы предугадываете, какой смысл я вкладываю отныне в это слово, заключается в том, что спекулятивная структура находит и уместность и потребность в таком маршруте.

Каким же образом ухитряется смерть затаить-ся в конечном его Пункте, во всех имеющихся пунктах, при этом все три переплетены и образу-

[446]

ют одно составное целое этой структуры, во всех проявлениях этой спекуляции?

Всякий раз, когда один из этих 'членов', псев-дочленов или псевдоподов, приближается к сво-ему собственному завершению, следовательно, к своему иному, без обсуждения, без спекуляции, без посредничества третьего лица, и всякий раз это приводит к летальному исходу, к смертель-ному завороту, который расстраивает все их из-воротливые расчеты. Если принцип реальности автономен и функционирует самостоятельно (абсурдная по определению гипотеза, относяща-яся, что называется, к области патологии), то он при этом отрешается от какого бы то ни было удовольствия и какого-либо желания, от какого бы то ни было автоаффективного отношения, без которого невозможно возникновение ни же-лания, ни удовольствия. Это и есть присуждение к смерти, той самой, что настигает и на двух ос-тавшихся пунктах маршрута: как по причине то-го, что якобы принцип реальности утверждается и без наличия удовольствия, так и от того, что он якобы ставит смерть на службу, отданную ему на откуп принципом удовольствия. Он, принцип реальности, возможно, и сам примет смерть на своем посту от чересчур экономного подхода к удовольствию, от удовольствия, слишком тре-петно относящегося к самому себе, чтобы позво-лить подобную экономию. Но настал бы черед и удовольствия, которое, чересчур сильно обере-гая себя, дошло бы до того, что задохнулось бы в своей экономии от своих собственных накоп-лений.

Но если пойти в обратном направлении (если это выражение применимо, поскольку вторая ве-роятность не меняет направление первой), в на-правлении истоков этого компромиссного со-

[447]

глашения, которым является Umweg - в некото-ром роде чистая отсрочка, - то это все равно смертный приговор: удовольствию не суждено проявиться никогда. Но хоть когда-нибудь долж-но ведь удовольствие проявиться? Понятие смер-ти вписано непостижимым образом 'в' отсрочку так же, как и в принцип реальности, служащей ей лишь прикрытием, названием другого 'момен-та', так же, как удовольствие и реальность обме-ниваются местами между собой.

Опять-таки, следуя в обратном направлении с вашего позволения, так как третья вероятность не меняет направления обеих предыдущих, если принцип удовольствия немедленно освобожда-ется, не отгораживаясь от препятствий внешнего мира или опасностей в общем смысле (в том числе и опасностей психической реальности), или даже следуя своему 'собственному' тенденционному закону, который все сводит к самому низкому уровню возбуждения, то это - все 'тот же' смертный приговор. На том этапе Фрейдова текста, на котором мы еще удерживаемся, есть единственная однозначно рассматриваемая ги-потеза: если существует специфика 'сексуаль-ных влечений', то она обусловлена их диким, не-обузданным, 'трудно воспитуемым', недисцип-линированным нравом. Эти влечения имеют склонность не подчиняться принципу реальнос-ти. Но что же в таком случае может указывать на то, что последний является не чем иным, как принципом удовольствия? Что же может озна-чать другое если не то, что сексуальное начало никак не связывается с удовольствием, с наслаж-дением? и что сексуальное, если только это не порыв влечения, даже прежде чем найдется сов-сем другое определение, является силой, оказы-вающей сопротивление связыванию или огра-

[448]

ничительной структуре? своему самосохране-нию, тому, что охраняет ее от себя самой; оказы-вает сопротивление своему естеству, самому ес-теству? рациональности?

В таком случае все это обрекается на смерть, путем побуждения-позволения перепрыгнуть через перила, которые, однако, являются ее соб-ственным продуктом, ее собственной модифи-кацией, как ПР является модифицированным ПУ (произносите как вам заблагорассудится, эта ро-довая ветвь найдет свое продолжение во время следующего сеанса, поскольку суть заключается, как вы можете вообразить, в видоизменении по-добного потомства).

Итак, мы имеем здесь следующий ведущий принцип, принцип функционирования прин-ципов, который может только дифференциро-ваться. Фрейд упоминает об этой дифференци-ации, называет ее последующей, когда говорит о Umweg принципа реальности: 'Принцип удо-вольствия еще долгое время остается методом работы сексуальных влечений, которые явля-ются 'трудно воспитуемыми', и мы повторно встречаемся с тем фактом, что либо под влия-нием последних, либо в самом 'я' принцип удо-вольствия берет верх над принципом реальнос-ти, принося вред всему организму'.

До сих пор, а мы только и начали рассматри-вать этот текст, законы этой структуры, состоя-щей из одного или трех в одном членов (то же самое в отсрочке), как бы ни были они сложе-ны, они бы вполне могли быть изложены, не об-ращаясь к некой специфической инстанции, под названием Вытеснение.

Введение понятия Вытеснения остается весь-ма загадочным, да будет замечено попутно для тех, кто об этом, возможно, подзабыл. Настолько

[449]

ли необходимо и обосновано его появление ис-ходя из только что рассмотренной нами струк-туры? Может, это попытка представить ее как-нибудь по-другому? Или, может быть, оно видо-изменяет ее, затрагивает ее сущность? Либо оно делает жизнеспособной ее первоначальное строение?

Невозможно переоценить значение этих во-просов. Ведь в общем и целом речь идет о спе-цифичности в 'последней инстанции' такого явления, как психоанализ, в качестве 'теории', 'практики', 'движения', 'дела', 'института', 'традиции', 'наследия' и так далее. Чтобы эту непреложную специфичность можно было на-глядно доказать и чтобы она получила безого-ворочное признание, то тогда следовало бы об-ращаться к другим способам доказательства и признания; она не должна быть представлена ни в каком другом месте; ни в том, что в обще-принятом смысле называют опытом, ни в науке с ее традиционными, то есть философскими, представлениями, ни в философском представ-лении о философии. Наука, как сфера объек-тивных знаний, например, не может сформули-ровать вопрос количественной оценки качест-венного аффекта, в который неукоснительно вводится субъект, скажем, чтобы быстро сде-лать его 'субъективным'. Что же касается фило-софского представления или знания на основе бытия, то здесь допускается, что существует знание или то, что ему предшествует, по мень-шей мере предпонимание того, что же такое удовольствие, и того, что 'оно' 'обозначает'; сюда вовлекается то, что единственным крите-рием такого явления, как удовольствие или не-удовольствие, также как и их различия, является сознательный или перцептивный опыт, само

[450]

бытие: удовольствие, которое не воспринима-лось бы как таковое, не заключало бы в себе и смысла удовольствия; удовольствие в пережи-вании неудовольствия, и тем более отвращения, считалось бы либо абсурдом в семантическом плане, не заслуживающим ни капли внимания, либо спекулятивным бредом, не позволяющим связно оформить мысль, ни передать ее в виде сообщения. Минимальный договор о значении слова был бы провозглашен приостановлен-ным. В чем и состоял бы феномен сущности лю-бой философии, рассматривающей субъект или же субъективный аффект. Однако здесь сама возможность спекуляции, которая, не являясь ни философской, ни научной в классическом смысле (загвоздка для науки и философии), якобы и проложила путь другой науке как оче-редной фикции; эта возможность спекуляции предполагает нечто, что здесь именуется Вы-теснением, и в частности то, что, к примеру, позволяет переживать и воспринимать удо-вольствие как неудовольствие. Причем без того, чтобы эти слова потеряли свой смысл. Сама специфичность Вытеснения является возмож-ной, только исходя из этой спекулятивной ги-потезы. И единственной подходящей манерой изложения таких представлений является спе-куляция, если только рассматривать само поня-тие спекуляции в разрезе представленных со-ображений.

С тех пор как она - и только она - является принципиально способной вызвать к жизни та-кое понятие, как спекуляция, и такое понятие, как вытеснение, схему отсрочки уже невозмож-но отнести ни к науке, ни к философии в их классических пределах. Но разговора о Вытесне-нии - и, соответственно, как полагают, о психо-

[451]

анализе - вовсе недостаточно, чтобы пересечь или размыть эти пределы.

Этот первый маршрут, похоже, привел нас к той самой точке, с которой положено начало использованию Вытеснения на месте ПУ в пер-вой главе, полностью подчиненной гипотезе о психоаналитическом опыте, как об этом упо-миналось, начиная с первой фразы. В ней будто бы не подлежало сомнению верховенство ПУ как непреложного закона.

Почему именно Вытеснение? Подмена или, скорее, смена ПР объясняет лишь небольшую часть наших впечатлений о неудовольствии, и к тому же речь идет не о самой интенсивной его части. Итак, существует 'другой источник' неудовольствия, другой источник для его разряд-ки, снятия, освобождения от бремени (Unlustent-bindung). В составе Я и в синтезе личности неко-торые компоненты влечений выказывают свою несовместимость с другими компонентами. Фрейд не затрагивает вопроса об этой несовмес-тимости, он исходит из факта ее наличия. Такие несовозможности* оказываются разведенными по разные стороны с помощью процесса, кото-рый называют Вытеснением. Почти лишенные всякого удовлетворения в единстве, они не уча-ствуют в синтезе Я, остаются на низшем или ар-хаичном уровне психического развития. И, так как иногда эти составляющие влечений получа-ют удовлетворение прямым или заменяющими путями, но непременно путем отсрочки обход-ного пути (Umweg), это воспринимается органи-зованным Я как неудовольствие: Я, а не 'организ-

* Вариант перевода авторского неологизма incompossiblе, вероятно, составленного из incompatible и impossi-ble. (Прим. ред.).

[452]

мом', как это говорится во французском перево-де. Наряду с топической дифференциацией, на-ряду с нагромождением инстанций, которые вы-страивает Вытеснение, - которые оно скорее привлекает на свою сторону и наполняет значе-нием, - Вытеснение повергает всякую логику, присущую какой бы то ни было философии: оно делает так, что удовольствие может восприни-маться - Я - как неудовольствие. Такая топичес-кая дифференциация неотделима от Вытесне-ния в самой возможности этого явления. Она - неизбежное следствие отсрочки, 1, 2,3-членной структуры в одной отсрочке себя самой. Ее очень трудно описать в классическом логосе филосо-фии, она побуждает к новой спекуляции. Вот что я хотел подчеркнуть, напоминая все то, что 'всем-давно-известно'. И то, что я только что на-звал классическим логосом философии, являет-ся порядком того, что поддается отображению либо отображается легко и понятно, чтобы упо-рядочиться соответственно значимости отобра-жаемого, которое управляет всеми проявления-ми опыта. Не в этом ли трудность, из которой по-своему исходит Фрейд? 'Детали [особеннос-ти: Einzelheiten] процесса, в котором Вытеснение преображает возможность удовольствия в ис-точник неудовольствия, еще не вполне понятны (verstanden) или не могут быть ясно изложены [описаны, отображены, dastellbar], но всякое не-удовольствие невротического характера данно-го типа является, несомненно, удовольствием, которое не может восприниматься как таковое'. Одно непереведенное замечание уточняет: 'Вне всякого сомнения самое существенное заключа-ется в том, что удовольствие и неудовольствие, как сознательные ощущения, связаны с Я'.

'...удовольствие не может восприниматься как

[453]

таковое'. (..Lust die nicht als solche empfunden wer-den kann). Структура немецкой фразы кажется менее парадоксальной и сногсшибательной, чем вариант С. Янкелевича во французском перево-де, который гласит: 'удовольствие не восприни-мается как таковое'. Конечно, этот перевод оши-бочный из-за опущения, где вместо оригиналь-ного 'не может восприниматься' фигурирует 'не воспринимается'. Но этим самым он придает 'опыту' (бессознательному) удовольствия, кото-рое не воспринимается (подразумевается созна-тельно) как таковое, актуальность или эффек-тивность, которая кажется как нельзя более близкой к тому, что, очевидно, хочет сказать Фрейд. Будучи неточным в буквальности перево-димого, опуская слова 'не может', которые ука-зывают на инстанцию Вытеснения, этот перевод абсолютно четко ставит акцент на парадоксе этого Вытеснения: действительно существует действительное удовольствие, действительно проходящее в данный момент как неудовольст-вие. Опыт, в классическом, философском и оби-ходном (это одно и то же) смысле, слово 'как таковое', приведенное сознательным опытом, опытом присутствия, - вот что выходит за рам-ки. Если бы, придерживаясь буквального перево-да, в тексте было бы оставлено 'не может вос-приниматься как таковое', то парадокс был бы менее ощутим. Даже вопреки намерениям Фрей-да, как представляется, можно прийти к выводу, что речь здесь идет, скорее, о возможности удо-вольствия, которая не может реализоваться, не-жели о возможности эффективного настоящего удовольствия, которое в данный момент также 'ощущается' как неудовольствие.

Однако вторая возможность согласуется толь-ко с Фрейдовой радикальностью, которая еще

[454]

далека до завершения в этой первой главе. Пока удовольствие и неудовольствие расположены в разных местах (то, что здесь является удоволь-ствием, там это - неудовольствие), разделение по местному признаку вводит элемент система-тической упорядоченности и классической ра-циональности. Удовольствие и неудовольствие послушно остаются на своих местах. Поскольку никакое смешивание не возможно, ведь смеши-вание сумасшествию подобно. Топология и рас-пределение мест соблюдают принцип распозна-вания. Хотя топическое распределение и являет-ся результатом отсрочки, оно все же удерживает отсрочку в среде, внушающей доверие, и в преде-лах логики противопоставления: это еще не са-мо удовольствие, которое ощущается как неудо-вольствие. Хотя, изучая проблематику первич-ных нарциссизма и мазохизма, нужно будет довести до конца изучение этого парадокса и, не уменьшая степени топического разделения, не останавливаться на достигнутом.

[455]

Но начнется ли она? Разве не все высказано или выдвинуто против этой спекуляции, о кото-рой якобы никто ничего не говорил?

Итак, спекулятивный перехлест еще впереди. Притом широкомасштабный. Он приведет к вы-движению очередной 'гипотезы': влечений, 'за которые радеет' абсолютный властитель - ПУ, так называемых влечений к смерти. А не были ли они уже задействованы, исходя из той самой ло-гики, с которой мы только что разобрались?

Они задействованы - такой вот еле внятный лепет послышится позднее в отношении так на-зываемых влечений. Об этом будет написано ед-ва слышно.

[456]

2. ЗАВЕЩАНИЕ ФРЕЙДА

Название этой главы является преднамерен-но искаженной цитатой. Без сомнения, ее узна-ли. Выражение 'завещания Фрейда' часто встречается в трудах Жака Лакана и Владимира Гранова. Разумеется, я предоставляю читателю право судить о том, что происходит при этом искажении.

Данная глава сначала была опубликована в номере Исследований Фрейда, посвященном Николасу Абрахаму. Я предварил его тогда следу-ющей заметкой:

'Выдержка из семинара, состоявшегося в 1975 году в педагогическом институте, под названием Жизнь Смерть. Мария Торок, ознакомившись с ней в про-шлом году, утверждает, что я оказался слишком вос-приимчив к некоторым открытиям, совпадениям, сходствам с подобными еще неизданными исследо-ваниями Николаса Абрахама, в ряду тех, что вскоре будут опубликованы в Ядре и ободочке (Anasemies II, Aubier-Flammarion, серия 'Философия как она есть'). Что и побуждает меня опубликовать здесь это извлечение. При желании более точно очертить его рамки можно будет также рассматривать это извле-чение прочтением второй главы По ту сторону принципа удовольствия. На определенном этапе этого семинара речь зашла о том, чтобы обсудить специфичность (проблематики и текста) работы По ту сторону... установить связь между неотвратимос-тью 'спекуляции' с экономией сцены, изображаю-щей процесс написания, которая в свою очередь не-

[457]

отделима от сцены наследования, ставящей под во-прос и завещания Фрейда и психоаналитическое 'движение'. На заседании, состоявшемся непосред-ственно перед этим, были установлены рамки про-ведения такого исследования, в котором будет и от-мечено своеобразие спекулятивных высказываний Фрейда. На нем также были предложены аббревиа-туры, например, ПУ - для принципа удовольствия, ПР - для принципа реальности. Другие выдержки из этого семинара вскоре выйдут в свет отдельным изданием'.

[458]

ПОД 'ОДНОЙ КРЫШЕЙ' С АВТОБИОГРАФИЕЙ

До сих пор ничто не противоречило или ка-ким-либо образом оспаривало непреложность ПУ, который неизменно сводится к себе само-му, сам себя видоизменяет, делегирует свои полномочия, представляет себя, никогда не рас-ставаясь с самим собой. Безусловно, в таком возврате к своим истокам отчетливо проявляет-ся, как мы уже доказали, постоянное опасение вмешательства своего иного. Но такое опасение никак не является оправданием спекуляции ПУ. Разумеется, это иное вовсе и не стремится изба-виться от ПУ, поскольку оно, устроившись в са-мом ПУ, ввергает его в долги при каждом его шаге. Однако в высказывании Фрейда, будто не-коего спекулянта, по поводу ПУ, который не расстается с собой и, следовательно, ведет речь о себе самом, еще ничто не противоречило не-преложности первичного принципа. Это, по-видимому, оттого что такому ПУ невозможно противоречить. То, что делается без его ведома, если и делается, не представит противоречие: прежде всего потому, что это не противопос-тавляется ПУ (это делается без его ведома в нем, его собственной походкой без него), и еще по-тому, что это делается без его ведома, ни слова не говоря, негласно, тихой сапой проскальзы-вая в текст. Как только молчание нарушается, этим тотчас же признается верховенство абсо-лютного властителя ПУ, который в качестве та-кового не склонен к молчанию и который в си-

[459]

лу этого заставляет того другого чревовещать, причем беззвучно.

Таким образом, в конце первой главы ПУ ут-верждается в своем полном господстве. Откуда и следует необходимость новой проблематики, новой 'постановки вопроса'.

Однако если мы попытаемся обратить внима-ние на оригинальное свойство 'спекулятивно-го', как на своеобразный ход этого текста, его тезисного шага, имитирующего ходьбу и не спо-собствующего продвижению ни себя, ни выдви-жению чего-либо, что бы не было отозвано об-ратно лишь за время, необходимое для обходно-го пути, никогда не устанавливая чего-либо, что не застыло бы прямо на установленной позиции, то мы должны отметить, что следующая глава обозначает движение подобным же образом и в другом месте, являя недвижимость позиции тезисного шага. Твердят одно и то же, а это дела-ет наглядным лишь то, что сам факт навязывания этого утверждения (абсолютная власть ПУ), в ко-нечном счете без него, позволит произвести только само повторение. Как бы то ни было, не-смотря на богатство и новизну содержания текс-та, излагаемого в свое оправдание во второй гла-ве, несмотря на множество побуждений двигать-ся и имитации шагов вперед, продвижения не заметно ни на йоту; нет ни решения, ни малей-шего приобретения в вопросе, интересующем спекулянта, а именно в вопросе о ПУ в качестве абсолютного властителя. Тем не менее эта глава является одной из самых выдающихся глав рабо-ты По ту сторону... на нее часто опираются в эк-зотерической, а иногда и в эзотерической облас-ти психоанализа, как на одну из самых важных и даже самых решающих в этом эссе. А непо-средственной причиной тому является история

[460]

с деревянной катушкой и fart/da. И поскольку мы сопоставляем навязчивое повторение (Wieder-holungszwang) с влечением к смерти, и так как на самом деле навязчивое повторение как бы пре-обладает над сценой с катушкой, мы, похоже, вправе соотнести эту историю с выставлением напоказ или даже демонстрацией так называе-мого влечения к смерти. Это результат небреж-ного чтения: спекулирующий не извлекает ниче-го из этой истории fort/da, по меньшей мере, ког-да он прибегает к демонстрации запредельной стороны ПУ. Он считает себя в состоянии еще раз полностью объяснить это, не выходя за рам-ки ПУ, находясь в его власти. И в самом деле, ему это удается. Разумеется, он излагает нам именно историю ПУ, определенный период его сказоч-ного владычества, важный бесспорно момент его собственной генеалогии, а также момент проявления его самого.

Я не хочу сказать, что эта глава не вызывает никакого интереса или что история с катушкой не несет в себе никакого значения. Совсем на-оборот: просто-напросто его значимость, по всей вероятности, не отмечена в журнале демон-страции, где самая заметная и длинная нить ве-дет к следующему вопросу: правы ли мы, психо-аналитики, веря в абсолютное владычество ПУ? Куда же тогда вписывается эта значимость, в ка-кое место, что оказывалось бы одновременно подвластным ПУ, схеме объезда, определенной нами в прошлый раз, и, в то же время, спекуля-тивному стилю этого эссе, тому, что делает на него ставку?

Прежде всего определим несущий каркас, схе-му аргументации, используемую в главе. Здесь констатируется тот факт, что нечто повторяется. И требуется (а кто-нибудь ранее занимался

[461]

этим?) соотнести этот процесс повторения не только с содержанием, примерами, описанным и проанализированным Фрейдом материалом, но также и с манерой изложения Фрейда, с хо-дом его текста, как с тем, что он делает, так и с тем, что он говорит, в одинаковой степени, как с его 'актами', так и, если угодно, с его объекта-ми. (Если бы Фрейд был своим внуком, ему бы необходимо осторожнее подходить к повторе-нию в отношении жеста, а не только в отношении fort/da катушки, объекта. Но не будем путать карты; кто сказал, что Фрейд является своим соб-ственным внуком?) Что наиболее очевидным об-разом повторяется в этой главе, так это неустан-ное движение спекулирующего, направленное на то, чтобы отбросить, отвести в сторону, заста-вить исчезнуть, услать (fort), отсрочить все то, что якобы подвергает сомнению ПУ. Всякий раз Фрейд констатирует, что этого недостаточно, что требуется услать еще дальше и на более про-должительное время. Затем он призывает на по-мощь гипотезу запредельной стороны ПУ, чтобы снова ее прогнать. А она откликается на призыв, не выказывая своего присутствия, этаким при-зраком в ее обличье.

Придерживаясь прежде всего аргументирую-щей схемы во время логического хода демонст-рации, мы в первую очередь отмечаем, что по завершении толкования примера травматичес-кого невроза Фрейд сдается, выходит из игры и смиряется с этим. Он предлагает прекратить разработку этой скользкой темы. (Ich mache nun den Vorschlag, das dunkle und düstere Thema der traumatischen Neurose zu verlassen...). ('Теперь я предлагаю оставить темную и мрачную тему травматического невроза...' [вар. пер]). Первое удаление.

[462]

Но после описания 'детской игры', забавной истории с деревянной катушкой и fort/da Фрейд снова сдается, выходит из игры, смиряется: 'Анализ такого своеобразного случая не позво-ляет прийти к какому-либо решительному за-ключению [keine sichere Entscheidung, какому-ли-бо определенному решению]'. Второе удаление. Но о какой своеобразности идет речь? Почему она настолько важна и приводит к дисквалифи-кации? Затем, после следующей волны, следую-щей попытки извлечь пользу из детской игры, Фрейд опять сдается, выходит из игры, смиряет-ся: 'Дальнейшее наблюдение за детской игрой также не устраняет колебаний, - какое же из двух пониманий следует выбрать'. Третье уда-ление. И, наконец, последние слова в этой главе. Фрейд только что упомянул об играх, о подра-жательных влечениях в искусстве и о целом на-правлении в эстетике, ориентированном на эко-номический подход. В заключение он делает вы-вод: 'Для нашей цели они бесполезны, так как имеют в качестве предпосылки существование и преобладание [Herrschaft, верховенство] прин-ципа удовольствия и не приводят доказательств в пользу существования эффективности [Wirk-samkeit, задействования] тенденций, простира-ющихся по ту сторону принципа удовольствия, то есть поскольку тенденции более изначальны (ursprunglicher), чем сам принцип, и от него не-зависимы'. Четвертое удаление. (Запомним этот код господства и службы или рабства, он становится для нас все более и более интерес-ным. Он может показаться странным, когда речь идет об отношении между принципами, и не объясняться непосредственно тем, что принцип (arche) находится у истоков языка и одновре-менно управляет им).

[463]

Этим глава заканчивается. Мы не продвину-лись ни на йоту, лишь сделали несколько бес-цельных шагов на пути очевидных поисков. Это повторяется на месте. Однако в этом топтании повторение становится все более настойчивым, и если эти упорные повторения, это содержи-мое, виды, примеры повторения, не являются до-статочными для того, чтобы развенчать ПУ, то, по крайней мере, его повторяющаяся форма, воспроизведение повторения, сама воспроизво-димость, возможно, включилась в процесс, ниче-го не говоря, не говоря ничего другого, кроме то-го, что она сама умолкает, вроде того, как сказано на последней странице, что влечения к смерти ни о чем не говорят. Они, похоже, незаметно вы-полняют свою работу, подчиняя себе самого вла-стителя - ПУ, который продолжает говорить вслух. В том, что даже больше нельзя назвать 'формой' текста, текста без содержания, без те-зиса, без объекта, отделимого от операции отде-ления в ходе По ту сторону... это происходило бы точно таким же образом даже до возникнове-ния вопроса о влечениях к смерти как таковых. И даже без того, чтобы когда-либо можно было говорить о влечении к смерти как таковом.

Такой была бы де-монстрация. Не будем зло-употреблять этой незатейливой игрой слов. Де-монстрация дает доказательства, ничего не пока-зывая, не делая очевидным вывод, не давая ниче-го вынести для себя, не выделяя тезиса. Она ведет доказательство иным способом, но продвигается все тем же шагом демонстрации. Она преобразу-ет скорее, преобразует себя в процесс, нежели выдвигает значимый объект высказывания. Она стремится подчинить себе все то, что она выра-жает, подчинить это себе самой. Шаг демонстра-ции и есть то, что остается в этой остаточности.

[464]

Ненадолго вернемся к содержанию первой главы.

Среди новых материалов, упомянутых в конце главы, среди тех, что, по-видимому, противосто-ят аналитическому объяснению, навеянному ПУ, существуют так называемые травматические не-врозы. Война увеличила их количество. Объяс-нения этих неврозов наличием физических по-вреждений оказалось недостаточным. Тот же синдром (субъективные переживания, напри-мер, меланхолия или ипохондрия, двигательные симптомы, ослабление и нарушение функций психики) проявляется вне всякого механическо-го воздействия. Чтобы определить сущность травмы, прежде всего необходимо установить различие между страхом (Furcht) и боязнью. Первое понятие вызывается присутствием опасного, но определенного и знакомого объек-та; другое же соотносится с неведомой и нео-пределенной опасностью; готовя к опасности, страх скорее защищает от травмы; связанный с вытеснением, он прежде всего кажется его ре-зультатом, но на примере маленького Ганса Фрейд позже, в Торможение, симптомы и страх, скажет о том, что он и вызывает вытеснение. Ни страх (перед определенной и знакомой опас-ностью), ни боязнь (перед неведомой и неопре-деленной опасностью) не провоцируют травму, это может сделать только испуг (Schreck), кото-рый по-настоящему ставит перед фактом ведо-мой и действенной опасности, к которой мы бы-ли не подготовлены, от которой боязнь не смог-ла нас защитить.

Тогда что же мы устанавливаем в случае воз-никновения испуга, влекущего за собой так на-зываемые травматические неврозы? Например, сны, наиболее верный способ исследования

[465]

глубоких психических процессов, как утверж-дает Фрейд, имеют тенденцию воспроизводить травматический случай, ситуацию, явившуюся причиной возникновения испуга. Здесь Фрейд делает любопытный пируэт. Так как принято, или если принято, что преобладающим стрем-лением сна является исполнение желаний, то не совсем понятно, чем же может быть сон, вос-производящий ситуацию, повлекшую сильное неудовольствие. Разве только принять то, что функция сна в данном случае претерпела изме-нение, которое отвлекло ее от поставленной цели, или же упомянуть о 'загадочных мазо-хистских тенденциях'. Дойдя до этого момента, Фрейд отбрасывает обе эти гипотезы (но поче-му?), он вернется к ним далее, в IV главе, в разгар самой безудержной спекуляции. Тогда он допу-стит, что некоторые сны составляют исключе-ние из правила исполнения желания, которое смогло сформироваться только с опозданием, когда вся психическая жизнь была подчинена ПУ, запредельная сторона которого рассматри-вается в данной работе. Он допускает также (в IV главе) вмешательство мазохизма, и даже в противоположность тому, чего он придержи-вался до этого, врожденного мазохизма. Но на текущий момент Фрейд отбрасывает обе эти ги-потезы, по причинам, которые с риторической точки зрения исследования, могут показаться необоснованными. С деланной решимостью и самоуправно он предлагает оставить неудоб-ную тему травматического невроза и изучить способ работы психического аппарата 'на ста-дии его самой ранней нормальной деятельнос-ти. Я имею в виду детские игры'.

Итак, он торопится скорее приступить к этому вопросу, рискуя оставить нерешенной проблему,

[466]

к которой он должен будет вернуться позже, и в особенности рискуя ни в чем не продвинуть де-монстрацию запредельной стороны ПУ (что в дей-ствительности и произойдет). Объяснение такой спешки, видимо, в другом, оно другого порядка. Спешка не дает возможности понять своего пред-назначения, в пределах показательного заявления, очевидной аргументации Фрейда. Единственным оправданием такой процедуры, на языке логики или классической риторики, было бы следующее: прежде всего необходимо вернуться к 'нормаль-ности' (но тогда почему бы фазу не начать с нее?), к самой 'врожденной', самой ранней нормальнос-ти у ребенка (но почему бы сразу не начать с нее?). Когда же будут исследованы естественные и врож-денные процессы, тогда мы снова вернемся к во-просу о травматических неврозах; проблематика сохранения энергии выявит более благоприятную среду; мы вернемся также к вопросу о. мазохизме, когда будут лучше разработаны понятия топичес-кой инстанции, нарциссизма и Я.

Начнем с 'естественного' и 'врожденного': ребенок, ребенок, занимающийся типичной и естественной деятельностью, которую ему предоставляют, - игрой. Внешне эта деятель-ность полностью подчинена ПУ - фактически мы сейчас покажем, что она полностью находит-ся под надзором ПУ, который, однако, позволяет себе функционировать в тишине, через свое иное, - а также, насколько это возможно, она ос-вобождена от второго принципа, ПР.

Таким представляется аргумент катушки. Я го-ворю аргумент, притча во языцех, поскольку я пока не знаю, как его наименовать. Это не рас-сказ, не история, не миф, не фикция. Ни система теоретической демонстрации. Все это фрагмен-тарно, без вывода, избирательно в материале для

[467]

чтения, скорее аргумент в смысле пунктирной схемы, либо с повсеместными многоточиями.

И затем этот материал для чтения, эта легенда уже является чем-то слишком легендарным, об-ременяющим, сглаженным. Дать ему название - значит утвердить депозит или консигнацию, да-же инвеституру. В сравнении с обширной лите-ратурой, откуда этот легендарный аргумент при-влек инвестиции, я хотел бы попытаться сделать это прочтение частичным и наивным, настолько наивным и непосредственным, насколько это возможно. Как будто я впервые заинтересовался этим предметом, появившимся впервые.

Прежде всего я отмечу следующее: впервые в этой книге встречается отрывок с автобиогра-фическим, даже семейным намеком. Конечно же, намек завуалирован и поэтому еще более значим. Из своего опыта Фрейд утверждает, что был сви-детелем. Заинтересованным. Этот опыт имел мес-то в его семье, но Фрейд об этом ничего не гово-рит. Мы знаем это из другого источника, как зна-ем, что заинтересованным свидетелем был не кто иной, как дедушка ребенка, '..л прожил с ребен-ком и его родителями несколько недель под од-ной крышей...' Даже если опыт когда-либо и мог ограничиваться наблюдением, условия, опреде-ленные таким образом, не были условиями на-блюдения. Спекулирующий не находился в ситуа-ции наблюдения. Это можно вывести заранее из того, что он сам говорит ради утверждения серь-езности повода. Протокол эксперимента, прото-кол достаточного наблюдения ('Это было боль-ше, чем поверхностное наблюдение, так как я прожил с ребенком и его родителями несколько недель под одной крышей...') обеспечивает на-блюдение только тогда, когда наблюдатель пре-вращается в участника. Но каково было его учас-

[468]

тие? Может ли он сам его определить? Вопрос об объективности не имеет ни малейшей существен-ности - ни какой-либо эпистемологический во-прос канонической формы - по первой и един-ственной причине того, что опыт и отчет о нем, в итоге, будут претендовать не менее чем на генеа-логию объективности в общем смысле. Как же их отныне подвести под суд, чье устройство они во-площают? И наоборот, по какому праву запретить суду рассматривать дело об условиях его устрой-ства? и тем более об отчете, сделанном заинтере-сованным свидетелем, участником упомянутого устройства? Особенно если нанятый свидетель подает признаки несколько странной озабочен-ности: например, создает основание для своего желания, вклинивает туда свою собственную ге-неалогию, обращает суд и юридические традиции в свое наследство, свое представительство в 'дви-жение', в свое наследие, в своих близких. Я бы воз-держался от строгого толкования слова сваи. Что-бы не потерять вас сразу же, с подозрением, что он сам с трудом узнает себя среди своих. Что име-ло бы некоторое отношение к источнику объ-ективности. По крайней мере этого опыта и странного отчета, который нам был о нем предо-ставлен.

То, что было предоставлено, является прежде всего отобранным, просеянным, активно разгра-ниченным. Такая дифференциация частично за-декларирована на границе. Спекулирующий, ко-торый не говорит о том, что уже по-настоящему начал спекулировать (это произойдет на четвер-тый день, так как в этой книге, со странной ком-позицией, всего семь глав: мы к этому еще вер-немся), признает дифференциацию. Он не захо-тел 'охватить совокупность этих явлений'. Он выделил для себя только существенные, с эконо-

[469]

мической точки зрения, черты. Экономической: это можно перевести играя (игра еще не запре-щена на этой фазе происхождения всего, настоя-щего, предмета, языка, работы, серьезного и т. д.), но небезосновательным образом, с точки зрения oikos, закона oikos, собственного в качест-ве домашне-семейного и даже, одновременно, мы это уточним, в качестве домашне-погребаль-ного. Спекулирующий дедушка еще не говорит о том, что он начал спекулировать в великий день (великий день будет четвертым и далее), он никогда не скажет о том, что является дедушкой, но он знает, что это секрет Полишинеля. То есть не секрет ни для кого. Спекулирующий дедушка подтверждает отчет, который он дает, ту диффе-ренциацию, которую он производит среди бела дня. Подтверждение как раз является экономиче-ской точкой зрения. До сих пор 'различные тео-рии детской игры' оставляли ее без внимания и для По ту сторону', она представляет преобла-дающую точку зрения, исходя из того, чем тот, кто ведет счета или отчитывается по ним, зани-мается, а именно, пишет. 'Эти теории изо всех сил стараются разгадать мотивы игры, не выдви-гая на первый план экономическую точку зре-ния, то есть пользу от полученного удовольствия (Lustgewinn). He намереваясь охватить эти явле-ния в целом, я воспользовался предоставившей-ся мне возможностью исследовать первую игру мальчика полутора лет, изобретенную им самим (das erste selbstgeschaffene Spiel). Это было бы больше, чем поверхностное наблюдение, так как я прожил с ребенком и его родителями несколь-ко недель под одной крышей и прошло довольно продолжительное время, пока мне не открылся смысл его загадочных и постоянно повторяв-шихся действий'.

[470]

По его словам, он воспользовался возможнос-тью, случаем. О подоплеке этого случая он не го-ворит ничего. Много о чем можно было поведать на сей счет, и все бы уходило, как в бездну, одна-ко ограничимся следующим: случайная возмож-ность выбирает в качестве благоприятной почвы для исследований ни семью (немногочисленную семью со своей основой из двух поколений: Фрейд не сослался бы на случайную возмож-ность, если бы он наблюдал за одним из своих близких - за сыном, дочерью, женой, братом или сестрой, матерью или отцом), ни не-семью (многие недели, проведенные под одной кры-шей, - это уже семейный опыт). Итак, зона опы-та принадлежит к следующему типу: вакантное место в семье. Представитель другого поколения здесь всегда найдет возможность для осуществ-ления или исполнения своего желания.

Начиная с первого абзаца отчета, выделяется лишь один штрих, характеризующий объект на-блюдения, действие игры: это - повторение, по-вторенное повторение (andauernd wierderholte Тип). Только и всего. Другая характеристика ('за-гадочные', rätselhafte) ничего не характеризует, она пуста, но с вакансией, требующей заполне-ния, требующей повествования, как и любая за-гадка. Она обволакивает повествование своей ва-кансией.

Далее будет сказано: да, в первом абзаце есть другая описательная черта. Игра, в которой за-ключается повторение повторения, является иг-рой selbstgeschaffene, которую ребенок спонтан-но изобрел или же которой он дал возможность изобрестись. Но ничто из всего этого (спонтан-ность самоизобретения, изначальность) не не-сет никакого описательного содержания, кото-рое бы вело к порождению самим собой повто-

[471]

рения себя. Гетеротавтология (определение, дан-ное Гегелем спекулятивному), повторенного по-вторения, повторения себя. В своей чистой фор-ме, в чем, по-видимому, и заключается игра.

Это связано со временем. Всему свое время.

Дедушка (более или менее тайно) - спеку-лянт (уже и еще не) повторяет повторение по-вторения. Повторение в рамках удовольствия и неудовольствия, какого-то удовольствия и ка-кого-то неудовольствия, содержание (приятное-неприятное) которого не берет повторение себе в помощники. Это не вспомогательное средство, а внутреннее определение, предмет, имеющий аналитическую предикацию. Именно эта воз-можность аналитической предикации постепен-но разовьется в гипотезу 'влечения', более пер-вичного, чем ПУ, и независимого от него. ПУ в скором времени захлестнет волна - что заве-домо и происходит - той самой спекуляции, что вызвана им, в том числе и его повторяемостью (присущей, свойственной, домашней, семейной, погребальной).

Однако - вдумайтесь в то, что здесь не таясь, говорит дедушка, еще скрывающий, что он им является, сопоставьте то, что он сказал, повто-ряя это, о повторении внука, старшего из его внуков, Эрнста. Мы вернемся к этому, чтобы рассмотреть все детально. Итак, сопоставьте то, что он говорит о том, что делает его внук со всей серьезностью, присущей старшему внуку, которого зовут Эрнст (the importance of being earnest [необходимость быть серьезным (вар. пер.)]), но не Эрнст Фрейд, поскольку 'продви-жение' этой генеалогии проходит через дочь, это значит, что она продолжает род, ценой по-тери его имени (предоставляю вам возмож-ность понаблюдать за действием этого фактора

[472]

вплоть до тех дам, у кого нелегко определить, сохранили ли они продвижение без имени или потеряли его, сохранив имя; я даю вам возмож-ность, рекомендуя только не упускать из виду в вопросе аналитического 'продвижения' в ка-честве генеалогии зятя, иудейский закон), итак, сопоставьте то, что он говорит о том, что впол-не серьезно делает его внук, с тем, что он делает сам, говоря это, создавая По ту сторону... на-столько серьезно играя (спекулируя), чтобы на-писать По ту сторону... Так как спекулятивная тавтология происходящего заключается в том, что запредельная сторона устроилась (более или менее комфортно для этой вакансии) в по-вторении повторения ПУ.

Сопоставьте: он (внук своего дедушки, дедуш-ка своего внука) навязчиво повторяет повторе-ние, без того, чтобы оно к чему-либо продвину-лось, хотя бы на шаг. Он повторяет одну опера-цию, которая заключается в том, чтобы отдалять, создавать вид (на некоторое время, на время, не-обходимое для того, чтобы написать и этим про-извести нечто, о чем не говорится и что призва-но обеспечить хорошую выгоду), отдалять удо-вольствие, объект или принцип удовольствия, объект и/или ПУ, представленные при этом в ви-де катушки, призванной изображать мать (и/или, мы это увидим, призванной изображать отца на месте зятя, отца в роли зятя, другую фа-милию), чтобы неустанно осуществлять ее воз-врат в первоначальное положение. Это создает видимость отдаления ПУ, чтобы постоянно воз-вращать его, чтобы убеждаться, что он возвраща-ется сам по себе (так как он имеет в себе самом основную силу своего собственного экономиче-ского возвращения домой, к себе, к себе самому, невзирая на все различие), и сделать вывод: он

[473]

всегда там, я всегда там. Da. ПУ сохраняет всю свою власть, он и не отлучался вовсе.

Удастся, вплоть до мелочей разглядеть, как опускается завеса над последующим описанием fort/da (относительно внука) и над описанием настолько же прилежной и повторяющейся иг-ры дедушки, пишущего По ту сторону... с одина-ковым успехом. Я только что сказал: можно уви-деть как опускается завеса. Строго говоря, речь не идет ни о сокрытии, ни о параллельности, ни об аналогии, ни о совпадении. Необходимость в увязке описания как одного, так и другого явле-ния продиктована иными соображениями: нам с трудом удастся подыскать ей название; но для меня в этом, разумеется, и заключается суть вы-борочного и заинтересованного чтения, к кото-рому я и возвращаюсь. Кто же вынуждает (себя) возвращаться, кто же кого побуждает возвра-щаться согласно этакому двойному fort/da, кото-рый объединяет в одном и том же генеалогичес-ком и 'семейном' описании рассказываемое u рассказчика этого рассказа ('серьезная' игра внука с катушкой и серьезная спекуляция дедушки с ПУ)?

Этот простой вопрос, повисший в воздухе, позволяет приоткрыть завесу: описание серьез-ной игры Эрнста, старшего внука дедушки пси-хоанализа, может уже не восприниматься един-ственно в качестве теоретического аргумента, в качестве узко теоретической спекуляции, стре-мящейся к обоснованию вывода о навязчивости повторения илu о влечении к смерти, или просто о внутреннем пределе ПУ (вы знаете, что Фрейд, что бы ни говорилось об этом как сторонниками его, так и непримиримыми противниками, ни-когда не делал выводов по этому пункту); но этот вопрос может вполне трактоваться сооб-

[474]

разно дополнительной потребности некоего Парергона в качестве автобиографии Фрейда. Это не просто автобиография, вверяющая свою судьбу своему же собственному более или менее завещательному произведению, а скорее, в той или иной мере, живописание процесса собст-венного отображения, стиля, избранного для из-ложения того, что он пишет, в частности По ту сторону' Речь идет не только о сопоставлении или тавтологической путанице, как если бы внук, предлагая ему зеркало его произведения, зара-нее диктовал ему то, что нужно было (и где нуж-но было) изложить на бумаге; как если бы Фрейд писал то, что ему предписывали его потомки, бу-дучи первым обладателем пера, которое неиз-менно переходит из одних рук в другие, как если бы Фрейд возвращался к Фрейду через посред-ничество внука, диктующего историю с катуш-кой и постоянно возвращающего ее обратно с самым серьезным видом старшего внука, защи-щенного эксклюзивным контрактом с дедушкой. Речь идет не только об этом тавтологическом зеркале. Автобиография описания одновремен-но вводит и выводит в одном и том же движении движение психоаналитическое. Она доказывает это и держит пари по поводу того, что предоста-вило эту случайную возможность. В итоге, воз-вращаясь к разговору о том, кто же здесь гово-рит? Держу пари, что эта двойная пара fort/da взаимодействует, что это взаимодействие осуще-ствляется во имя приобщения всего дела психо-анализа, приведения в действие психоаналити-ческого 'движения', даже во имя обеспечения существования, самого существования, даже своей сущности, иначе говоря, своеобразной структуры его традиции, я бы сказал во имя этой 'науки', этого 'движения', этой 'теоретической

[475]

практики', которая так относится к своей исто-рии, как никакая другая. К истории своего напи-сания, а также к написанию своей истории. Если в неслыханном факте этого взаимодействия ос-тается непроанализированная часть бессозна-тельного, если этот остаток функционирует и создает из своего иного автобиографию этого завещательного письма; тогда, я бьюсь об заклад, что он будет передан Фрейду с закрытыми глаза-ми через все движение возвращения к Фрейду. Остаток, который в тишине работает над сценой этого взаимодействия, без сомнения, является незаметным (сейчас или навсегда, такова остаточность в том смысле, в каком я ее понимаю), но он определяет единственную срочность того, что остается сделать, по правде говоря, в этом и заключается его единственный интерес. Инте-рес к дополнительному повторению? или же ин-терес к генетическому преобразованию, к повто-рению, успешно перемещающему сущность? Это немощная альтернатива, она заранее стала хро-мой из-за хода, о котором нельзя прочитать здесь, в странном документе, который занимает наше внимание.

У меня не было никакой нужды использовать злонамеренно бездну, ни тем более низвергать что-либо 'в пучину'*. Я в это не очень сильно ве-рю, я осмотрительно подхожу к доверию, кото-рое она по большому счету внушает, я считаю ее слишком репрезентативной, чтобы пойти доста-точно далеко, чтобы не избежать того самого, к чему она стремится увлечь. Я попытался объяс-

* Игра слов: abime - бездна, пучина, пропасть.

abyme - авторский неологизм, предположительно от abîmer - портить, хулить, поносить, отсюда вариант перевода 'низлагать что-либо'.

[476]

нить это в другом месте. Чем при этом предваря-ется - и чем завершается - некая видимость низвержения 'в бездну'? Эта видимость заметна не сразу, но она должна играть более или менее серьезную роль в гипнотическом влиянии на читателя этой короткой истории с катушкой, этим забавным рассказом, который можно было бы считать банальным, бедным, упрощенным, рассказанным мимоходом, не имеющим ни ма-лейшего значения, если верить самому рассказ-чику, для продолжающихся в наши дни дебатов. Однако представляется, что приведенная исто-рия ввергает 'в бездну' описание отчета (ска-жем, историю, Historié, отчета и даже историю, Geschichte, рассказчика, излагающего ее). Итак, изложенное соотносится с тем, как оно излага-ется. Подтекст того, что можно усвоить при чте-нии, как и источник излагаемого, берут верх. И здесь ни добавить, ни убавить. Значение повто-рения, вовлекающее 'в бездну' работу Фрейда, имеет отношение структурного mimesis к отно-шению между ПУ и 'его' влечением к смерти. Это влечение в очередной раз не противопос-тавляется ПУ, а низвергает его при помощи заве-щательного письма 'в бездну', изначально, в на-чале начал.

Таким, очевидно, выглядело 'движение' в не-изменной новизне своего повторения, в столь своеобразном событии этого двойственного от-ношения.

Если бы мы захотели упростить вопрос, то он, к примеру, выглядел бы так: каким обра-зом автобиографический труд в бездне неза-конченного самоанализа может подарить свое рождение в качестве всемирного института? Рождение кого? чего? И каким образом преры-вание или предел самоанализа, скорее способ-

[477]

ствуя низвержению 'в бездну', чем препятствуя ему, ухитряется пометить своей печатью инсти-туционное движение, причем возможность та-кого беспрепятственного мечения без конца увеличивает количество отпрысков, приумно-жает наследство порождаемых конфликтов, расслоений, разделений, альянсов, браков и со-поставлений?

В этом спекулятивное действие автобиогра-фии, однако, вместо упрощения вопроса, непло-хо бы подойти к процессу с обратной стороны и пересмотреть его видимую посылку: что же это за автобиография такая, если все, что вытекает из нее и вынуждает нас прибегнуть к такой длин-ной тираде, становится возможным? Этого мы пока не знаем, и не надо обольщаться на этот счет. По поводу самоанализа еще меньше. Так на-зываемый первооткрыватель, а потому единст-венный, кто о нем упомянул, если не сформули-ровал, сам этого не ведал, и это необходимо учи-тывать.

Чтобы продолжить размышления по ходу чтения, мне необходимо привлечь существен-ный довод, способный при некотором везении обратить на себя внимание: дело в том, что лю-бая автобиографическая спекуляция, ввиду того, что она создает наследие и институт неограни-ченного движения, должна не упускать из виду еще в процессе своего развертывания смерт-ность наследников. А раз существует смерт-ность, смерть, в принципе, может нагрянуть в любой момент. Итак, спекулирующий может пе-режить наследника и такой исход вписан в структуру завещания и даже в те пределы само-анализа, где его почерк направляет система на-подобие некой тетради в клетку. Ранняя кончи-на, а соответственно, и молчание наследника,

[478]

который не в состоянии - однако в этом-то и кроется возможность того, что он все-таки диктует и заставляет писать. Даже тот, кто, по всей видимости, и не писал, Сократ или тот, чьи сочинения, как утверждают, дублировали речь или, в особенности, восприятие, Фрейд и некоторые другие. Таким образом, самим же се-бе и придается импульс движения, у самих себя происходит и наследование отныне-, припасов достаточно для того, чтобы привидение могло всегда, по крайней мере, получить свою долю. Ему будет достаточно назвать имя, гарантирую-щее подпись. Так принято считать.

Что и произошло с Фрейдом и некоторыми другими, однако мало будет изобразить случив-шееся на подмостках всемирного театра, чтобы отобразить возможность этого во всей ее оче-видности.

И то, что следует далее, является далеко не просто примером.

[479]

СОЮЗ ТОЛКОВАНИЙ

Существует некая немая девочка. Более немая, чем кто-либо, будучи на ее месте, кто бы исчерпал отцовское доверие в столь многословной речи о наследстве, где она, по-видимому, сказала, вот по-чему ваш отец имеет слово. Не только мой отец, но и ваш отец. Это София. Дочь Фрейда, мать Эрн-ста, весть о смерти которой не замедлит отозваться в тексте. Но как-то еле слышно, с каким-то неожи-данным оттенком сразу после случившегося.

Я снова возвращаюсь к отчету, продолжая именно с того момента, на котором я остановил-ся, не пропуская ничего. Фрейд рисует сцену и на свой лад определяет, по-видимому, главное дей-ствующее лицо. Он делает упор на заурядности характера ребенка. Это является условием кор-ректности эксперимента. Ребенок - это пара-дигма. В интеллектуальном плане он не был преждевременно развит. У него прекрасные от-ношения с окружающими.

В особенности со своей матерью.

Согласно схеме, представленной выше, я поз-воляю вам соотнести - присовокупить или сопо-ставить - содержание рассказа со сценой его на-писания, например, в этом моменте, а также и в другом месте, и это в качестве примера, меняя местами рассказчика и главного героя, или же ос-новную семью Эрнст - София, третий же (отец - супруг - зять) никогда не был вдалеке от них, ско-рее он находился слишком близко. Рассказчик, тот, кто утверждает, что наблюдает, не является ав-тором в классическом рассказе, пусть так Если бы,

[480]

в данном конкретном случае, это не отличалось бы оттого факта, что это не выдает себя за литера-турный вымысел, тогда нужно было бы, даже нуж-но будет снова установить разницу между л рас-сказчика и я автора, приспосабливая это к новой 'метапсихологической' топике.

Итак, у ребенка прекрасные отношения с окру-жающими, особенно с его матерью, так как (или несмотря на тот факт, что) он не плакал в ее отсут-ствие. Иногда она оставляла его на долгое время. Почему же он не плакал? Кажется, что Фрейд од-новременно обрадован и удивлен этому, даже с некоторым сожалением. Является ли этот ребе-нок действительно настолько нормальным, как Фрейд это сам себе представляет? Так как в самой фразе, где он выделяет этот чудесный характер мальчика, главное то, что его внук не плакал без своей матери (его дочери) во время ее продолжи-тельного отсутствия; Фрейд добавляет 'хотя' или 'однако', 'несмотря на тот факт, что', он к ней был очень привязан, она не только сама выкорми-ла его грудью, но и никогда никому не доверяла уход за своим ребенком. Но это небольшое откло-нение легко устранимо, Фрейд оставляет это 'хо-тя' без какого-либо продолжения. Все идет хоро-шо, чудесный ребенок, но. Вот это но: у этого чу-десного ребенка была одна обескураживающая привычка. Каким же образом в конце невероятно-го описания Фрейд может невозмутимо делать вывод: 'Я, в конце концов, заметил, что это - иг-ра'; мы вернемся к этому чуть позже. Иногда я бу-ду прерывать свое толкование.

'Ребенок отнюдь не был преждевременно развит; в полтора года он говорил не так уж мно-го понятных слов, а, кроме того, испускал не-сколько, имевших для него одного смысл, звуков [bedeutungsvolle Laute, фонемы, имеющие значе-

[481]

ние], которые, до определенной степени, пони-мались окружающими. Но он был в хороших от-ношениях с родителями и единственной при-слугой, и его хвалили за его 'славный характер' [anstandig, покладистый, благоразумный]. Он не беспокоил родителей по ночам, послушно под-чинялся запретам не трогать определенных предметов и не ходить в определенные места и, прежде всего [кроме всего, vor allem anderen], ни-когда не плакал, когда мать уходила на несколько часов, хотя нежно был к ней привязан. Мать не только выкормила его грудью, но и вообще уха-живала за ним без посторонней помощи'.

Я на какое-то время прерву свое чтение. Пока вырисовывается некая безоблачная картина без каких-либо 'но'. Конечно же, одно 'но' существу-ет и одно 'хотя'; это для равновесия, для внутрен-ней компенсации, которая характеризует равно-весие: он не был ранним ребенком, даже, скорее, немного отставал, но у него были хорошие отно-шения с родителями: он не плакал, когда мать ос-тавляла его одного, но он был привязан к ней, так как на это были причины. И вот, один ли я уже слышу обвинение? То, каким образом выражается извинение, составило бы целый архив в грамма-тике: 'но', 'хотя'. Фрейд не может удержаться, чтобы не извинить сына своей дочери. Что же он ставит ему в вину? Он упрекает его в том, что про-щает ему что-то, или же в том чем-то, что прощает ему? тайную провинность, которую он ему про-щает, или то самое, что извиняет его за провин-ность? и как бы ориентировался прокурор в меня-ющемся синтаксисе этого процесса?

Великое 'но' проявится сразу же за этим, на сей раз нарушая безоблачность картины, хотя слово 'но' в тексте и не фигурирует. Оно заменяется на 'теперь' (nun): однако, теперь, когда, тем не менее,

[482]

между тем, необходимо отметить, вообразите себе, что тогда 'Этот славный мальчуган имел все же од-ну обескураживающую привычку...'

Все, что в этом чудном ребенке есть хорошего (несмотря ни на что) - его нормальность, спо-койствие, способность переносить отсутствие любимой матери (дочери) без страха и слез, за все это предвещается некая плата. Все выстроено, обосновано, подчинено системе правил и ком-пенсаций, некой экономии, которая через мгно-вение заявит о себе в виде нехорошей привычки. Эта привычка помогает ему переносить то, чего могли ему стоить эти 'полезные привычки'. Ребе-нок тоже спекулирует. Что он заплатит (себе), сле-дуя запрету не трогать больше одного предмета? Каким образом ПУ ведет торг между полезной и вредной привычкой? Дедушка, отец дочери и ма-тери, деловито отбирает характеристики описа-ния. Я вижу, как он торопится и беспокоится, как драматург или режиссер, который сам задейство-ван в пьесе. Ставя ее, он торопится все проконт-ролировать, все расставить по местам, прежде чем идти переодеваться для спектакля. Это проявляет-ся в жестком авторитаризме, в решениях, не под-лежащих обсуждению, в нежелании выслушать мнение других, в том, как некоторые вопросы ос-тавляются без ответа. Все элементы мизансцены были установлены: врожденная нормальность не без связи с кормлением от материнской груди, экономический принцип, предписывающий, что-бы за отлучение ребенка от нее и такое отдаление (настолько подчиненное, настолько отдаленное от своего отдаления) была заплачена сверхцена в виде дополнительного удовольствия, чтобы од-на вредная привычка компенсировала, предполо-жительно с процентами, все полезные, например, запрет трогать такие-то предметы,.. Мизансцена

[483]

стремительно приближается, актер-драматург-продюсер делает все сам, он хлопает три-четыре раза в ладоши, вот-вот вздрогнет занавес. Но неиз-вестно, поднимется ли он на сцене или в сцене. До выхода кого-либо из действующих лиц видна кровать под балдахином. Любой выход на сцену и уход с нее в основном должен будет проходить через занавес.

Я не буду сам открывать его, я дам вам возмож-ность сделать это над всем прочим, что касается слов и предметов (занавесов, холстов, вуалей, эк-ранов, девственных плев, зонтов и т. д.), которые довольно долго были объектом моих забот. Можно бы попытаться осуществить наложение всех этих материй, одних на другие, следуя одно-му и тому же закону. У меня для этого нет ни же-лания, ни времени, процесс должен произво-диться сам собой, либо без этого вообще можно обойтись.

Вот занавес Фрейда и нити, за которые дерга-ет дедушка.

'У этого славного мальчугана проявлялась все же одна обескураживающая привычка, а именно: забрасывать в угол комнаты, под кровать, и т. д. все мелкие предметы, попадавшиеся ему под ру-ку таким образом, что Zusammensuchen [поиски с целью собрать, собирание] принадлежностей его игры (Spielzeuges) было делом нелегким'.

Занятие для родителей, а также для ребенка, который от них этого ожидает. Оно состоит в том, чтобы искать, собирать, соединять с целью вернуть. Это то, что дедушка называет делом и зачастую нелегким. Взамен он назовет игру рассеиванием, которое отсылает далеко, опера-цией отдаления, а принадлежностью игры сумму используемых предметов. Совокупность процес-са разделена, существует разделение, которое не

[484]

является разделением труда, а разделением меж-ду игрой и делом: ребенок играет в отдаление своих 'игрушек', родители трудятся, собирая их, что не всегда является легким делом. Как если бы на этой стадии родители не играли, и ребе-нок не занимался своим делом. Он полностью прощен за это. Кому могло бы прийти в голову его в этом упрекнуть? Но работа зачастую дается с трудом, и по этому поводу слышны уже вздохи. Почему же ребенок разбрасывает предметы, по-чему он отдаляет все, что находит у себя под ру-кой, кого и что?

Появления на сцене катушки еще не было. В не-котором смысле она будет только примером про-цесса, который только что описал Фрейд. Но при-мером показательным, который дает повод для 'наблюдения' дополнительного и решающего, для толкования этого процесса. В этом показа-тельном примере ребенок бросает и снова воз-вращает к себе, разбрасывает и собирает, сам от-дает и берет, он олицетворяет собирание и раз-брасывание, множество субъектов действия, дело и игру в одном субъекте, по-видимому, в одном единственном предмете. Это то, что дедушка рас-ценит как 'игру' в тот момент, когда все нити бу-дут собраны в одной руке, обходясь без родите-лей, без их работы или же их игры, которая заклю-чалась в приведении комнаты в порядок

Появления катушки еще не было. Слово Spielzeug до сих пор обозначало только собира-тельное понятие, набор игрушек, единицу множе-ства разбрасываемых предметов, которые роди-тели ценой труда должны определенным образом собрать и которые дедушка собирает здесь в од-ном слове. Эта собирательная единица является механизмом игры, которая может приходить в расстройство, менять место, делить на части

[485]

или разбрасывать. Слово 'принадлежность' в ка-честве общности предметов в этой теории общ-ности - это Zeug, орудие, средство, продукт, шту-ка и, согласно самому семантическому переходу, что на французском, что на английском языке, пе-нис. Я не буду здесь комментировать сказанное Фрейдом, я не говорю о том, что излагает Фрейд; далеко разбрасывая свои предметы или же свои игрушки, ребенок отделяет себя не только от сво-ей матери (как это будет сказано далее, и даже от своего отца), но и от дополнительного комплекса, состоящего из материнской груди и его собствен-ного полового члена, предоставляя родителям возможность, но лишь на короткое время, объе-динять, совместно объединять то, что он хочет разъединить, удалить, разделить, но ненадолго. Если он разлучается со своей игрушкой (Spielzeug) как с самим собой, с целью позволить себе затем соединиться, это происходит потому, что он сам является собирательным понятием, чье воссоеди-нение может дать повод к любой комбинации со-вокупностей. Все те, кто играет или чьи действия направлены на воссоединение разрозненного, являются заинтересованными сторонами этого процесса. Я не имею в виду, что Фрейд это утверж-дает. Но он заявит в одном из двух высказываний, о которых я упомянул, что ребенок также 'играет' и в появление-исчезновение самого себя или сво-его образа. Он сам - часть своей Spielzeug.

Появления катушки еще не было. Вот она, ей еще предшествует интерпретативное введение: 'При этом [далеко забрасывая свою игрушку Spielzeug] он, с выражением удовольствия и инте-реса, произносил протяжное о-о-о-о, которое по общему мнению матери и наблюдателя [дочери и отца, матери и дедушки, сроднившихся в од-ной и той же спекуляции] было не междометием,

[486]

а означало 'fort' [туда, далеко]. В конце концов, я заметил, что это - игра и что ребенок пользует-ся всеми своими игрушками (Spielsachen) только для того, чтобы играть в 'ушли' (fortsein)'.

Вмешательство Фрейда (я не говорю дедушки, а того, кто рассказывает о том, что зафиксировал наблюдатель, тот, кто наконец заметил, что 'это была игра', существуют, по меньшей мере, три ин-станции одного и того же 'сюжета', рассказчик-спекулянт, наблюдатель, дедушка, тот, кто никогда не был открыто отождествлен с двумя другими, двумя другими и т. д.) заслуживает того, чтобы мы в этом месте остановились. Он рассказывает, что он тоже занимался толкованием в качестве на-блюдателя. И он говорит об этом. И все-таки, что же он подразумевает под игрой, или же делом, ко-торое заключается в объединении разрозненно-го? Так вот, парадоксально, что он называет игрой операцию, которая заключается в том, чтобы не играть со своими игрушками: он не пользовался ими, он не использовал (benutzte) свои игрушки, он не применял их с пользой, не орудовал ими, а лишь играл в их отдаление. Итак, 'игра' заклю-чается не в том, чтобы играть со своими игрушка-ми, а извлекать из них пользу для другой функции, а именно - чтобы играть в 'ушли'. Таково, дес-кать, отклонение или телеологическая самоцель этой игры. Но телеология, самоцель удаления ра-ди чего, кого? Для чего и кому служит такое ис-пользование того, что обычно осуществляется без оплаты или без пользы, в данном случае - игра? Какую выгоду можно извлечь из подобной не-бес-платности? И кому? Может быть, не только выгоду, и даже не одну, и может быть, не единственной спекулирующей инстанции. На телеологию тол-куемой ситуации найдется и телеология толкова-ния. А в толкователях недостатка нет: дедушка, он

[487]

же наблюдатель, спекулянт и отец психоанализа, в данном случае рассказчик, и далее, а далее отож-дествляется с каждой из этих инстанций, та, чье суждение, вероятно, до такой степени совпадало (übereinstimmenden Urteil), чтобы позволить ему раствориться в толковании отца.

Такое совпадение мнений приводит к едино-душию отца и дочери в толковании о-о-о-о как fort и выглядит весьма своеобразно во многих отношениях. Нелегко детально представить та-кую сцену или даже принять на веру ее существо-вание, как и все то, что по этому поводу расска-зывается. А в изложении Фрейда это выглядит следующим образом: мать и наблюдатель каким-то образом объединяются, чтобы вынести оди-наковое суждение о смысле того, что сын и внук произносил в их присутствии, даже для них. По-ди узнай, откуда исходит индукция такой иден-тичности, такого совпадения точек зрения. Но можно быть уверенным в том, что откуда бы она ни исходила, она замкнула круг и соединила все три персонажа в том, что более чем когда-либо подпадает под характеристику 'все той же' спе-куляции. Они тайком назвали это 'тем же са-мым'. На каком языке? Фрейд не задается вопро-сом, на какой язык он переводит о/а. Признание за ним семантического содержания, связанного с определенным языком (такова оппозиция не-мецких слов), и семантического содержания, вы-ходящего за рамки языка (толкование поведения ребенка), является процессом, который не осу-ществим без многих сложных теоретических протоколов. Можно предположить, что о/а не ограничивается простой формальной оппози-цией значений, содержание которых могло бы беспрепятственно варьироваться. Если это варь-ирование ограничено (можно заключить из фак-

[488]

та, если по меньшей мере им интересуются, что отец, дочь и мать вместе сошлись в одном и том же семантическом процессе), то можно выдви-нуть следующую гипотезу: подразумевается не-кое имя собственное, которое понимается в пе-реносном смысле (любое смысловое значение слова, чья звуковая форма не может ни варьиро-вать, ни позволить перевести себя в другую фор-му без потери значения, вводит понятие имени собственного), либо в так называемом 'собст-венном' смысле. Эти гипотезы я оставляю от-крытыми, но мне представляются обоснованны-ми гипотезы о согласованности толкований о-о-о-о, или даже о/а, в каком бы то ни было языке (естественном, универсальном или формаль-ном), используемом в общении отца и дочери, дедушки и матери.

И внука и сына, так как два предшествующих поколения изъявили желание идти вместе, со-знательно, как говорит одно из них, решили дей-ствовать сообща, чтобы выразить в общей фор-мулировке то, что их ребенок хотел им дать по-нять, и хотел, чтобы они поняли то же самое, что и он. В этом нет ничего гипотетического или дерзкого. Это аналитическое прочтение того, что содержится в тексте Фрейда. Но мы теперь знаем, насколько способна тавтология в чрез-мерном количестве вызывать отрыжку.

И если это было то, к чему стремился сын, а точ-нее, внук, если это было также тем, что он считал, не отдавая себе в этом отчета и не желая этого, этим самым покрывающим единогласие в приго-воре (Urteil)? Отец отсутствует. Он далеко. Строго говоря, требуется уточнить, один из двух отцов, отец мальчика серьезного до такой степени, что его игра состоит не в том, чтобы играть с игрушка-ми, но отдалять их, играть только в их отдаление.

[489]

Чтобы сделать это полезным для себя. Что же каса-ется отца Софии и психоанализа, то он присутству-ет всегда. Кто же в таком случае спекулирует?

Явления катушки еще не было. Вот оно. При забрасывании ее в нужном направлении ребе-нок проявлял удивительную сноровку.

Это продолжение. 'Однажды я сделал следую-щее наблюдение, которое подтвердило мои догад-ки. У ребенка была деревянная катушка (Hölzspule), вокруг которой была завязана веревочка (Bind-faden). Ему никогда не приходило в голову возить ее по полу позади себя, то есть играть с ней в ма-шинку, но, держа катушку за веревку, он с большим проворством (Geschick) перебрасывал ее за край своей завешенной кроватки (verhängten Bettchens) так, что она там исчезала, и при этом произносил свое многозначительное (Bedeutungsvolles) o-o-o-o и затем снова за веревочку вытаскивал ее из крова-ти, но теперь ее появление приветствовал радост-ным 'Da' [вар. пер. - вот]. В этом-то и заключалась вся игра (komplette Spiel) - исчезновение и появле-ние снова (Verschwinden und Wiederkommen). Заме-тен бывал, как правило, только первый акт, и этот акт, сам по себе, неутомимо повторялся как игра, хотя больше удовольствия несомненно доставлял второй акт'.

В этом высказывании звучит тревожный зво-нок Откликаясь на него, следует замечание, ко-торое я сейчас приведу.

'В этом, как говорит Фрейд, и заключалась вся игра'. То, что сразу же подразумевает: в этом и заключается наблюдение, как полное толкова-ние этой игры. Всего в нем хватает, оно насыща-емо и насыщено. Если бы такая полнота была строго очевидной, настаивал бы Фрейд на этом, привлекал бы он на это внимание, как если бы он

[490]

стремился срочно закрыть вопрос, завершить, взять в рамочку? Тем более мы предполагаем не-завершенность (в плане объекта и описания), поскольку: 1) Сама сцена является бесконечно повторяемым дополнением, как если бы одно дополнение порождало необходимость следую-щего, и т. д.; 2) Отмечается некая аксиома неза-вершенности в структуре сцены написания. Фрейд дорожит, по меньшей мере, положением спекулянта в качестве заинтересованного на-блюдателя. Даже если бы такая полнота была воз-можна, она не смогла бы ни появиться у такого 'наблюдателя', ни квалифицироваться им в ка-честве таковой.

Но это все общие рассуждения. Они обрисо-вывают только формальные условия определен-ной незавершенности, значимое отсутствие та-кого чрезвычайно существенного признака. Будь то в отношении описанной сцены, будь то р от-ношении описания, либо в бессознательном, ко-торое объединяет эти два понятия, сливает их в одно бессознательное, унаследованное, пере-данное телекоммуникативным образом, соглас-но одной и той же телеологии.

Спекулирует на возврате, возвращаясь, довер-шает: самое большое удовольствие, отмечает он, не будучи таким уж очевидцем данной сцены, до-ставляет Wiederkommen, возвращение. Тем не ме-нее то, что таким образом обрекает очертания по возвращении, необходимо снова и снова от-далять для того, чтобы игра оказалась завершен-ной. Спекуляция происходит с момента возвра-щения, с точки отправления того, что сулит вы-году. С того, что возвращается, чтобы уйти, или уходит, чтобы вернуться.

Это - завершенность, говорит он.

Между тем он сожалеет, что все не так, как долж-

[491]

но бы происходить. Как это должно бы происхо-дить, если бы нить была в руках у него самого.

Или все нити. Как бы он сам забавлялся с подоб-ным волчком на веревочке, который запускают пе-ред или над собой и который как бы сам возвраща-ется, снова заматываясь? Который возвращается сам, если он был достаточно отдален? Нужно из-ловчиться запустить так, чтобы он сам смог вер-нуться, другими словами, чтобы дать ему возмож-ность вернуться. Каким же образом сыграл бы сам спекулянт? Как бы он сам принялся раскатывать, запускать и давать катиться этому клубку? Насколь-ко ему удалось бы справиться с таким вот лассо? В чем бы заключалось его проворство?

Он, похоже, выказывает удивление, смешанное с некоторым сожалением от того, что славному ребенку никогда не приходила в голову мысль тя-гать катушку за собой и играть с ней в машину, скорее, в вагон (Wagen), в поезд. Как если бы мож-но было держать пари (еще раз Wagen), что спеку-лянт (чей извращенный вкус, скажем, боязнь же-лезной дороги Eisenbahn, достаточно известен, чтобы наставить нас на правильный путь) сам бы играл в маленький поезд с одним из этих 'малень-ких предметов' (kleinen Gegenstände). Вот первая проблема, первое недоразумение отца объекта или дедушки субъекта, отца дочери (матери - объекта Эрнста) или же дедушки маленького мальчика (Эрнст - 'субъект' fort/da), но почему же он не играет в поезд или в машину? Разве не это было бы более нормальным? И почему он не играет в машину и не тягает эту самую катушку позади себя? Раз уж этот предмет являет собой средство передвижения. Если бы Фрейд играл на месте своего внука (а значит, со своей дочерью, поскольку катушка ее и воплощает, как он отме-тит в следующем абзаце, или, по меньшей мере,

[492]

она является, следуя нити рассуждений, только некоторой чертой или же поездом, который к ней ведет, чтобы отправиться обратно), отец (дедуш-ка) играл бы в вагончик [да простят мне все эти скобки - отец (дедушка) и дочь (мать), но они не-обходимы, чтобы отразить порядок родственных взаимоотношений, расположение по местам и побудительную причину того, что я приводил в качестве доводов, начиная атезис По ту сторо-ну..], и поскольку игра идет всерьез, это было бы еще серьезнее, говорит он с весьма серьезным ви-дом. Жаль, что ребенку никогда не приходила в голову мысль (подумать только!) таскать игруш-ку за собой по полу и, таким образом, играть с ней в машинку: Es fiel ihm nie ein, sie zum Beispiel am Boden hinter sich herzuziehen, also Wagen mit ihr zu spielen, sondern es warf... Это было бы более серьез-но, но такая мысль Эрнста никогда не посещала. Вместо того чгобы играть на полу (am Boden), он упорно вовлекал в игру кровать, играл с катушкой над кроватью, а также в ней. Не в том смысле в кровати, куда он забирался, так как вопреки то-му, что текст и перевод часто побуждали думать многих (спрашивается, почему), ребенок не нахо-дится в кровати в тот момент, когда он пускает ка-тушку. Он забрасывает ее извне за край кровати, вуали или занавески, которые скрывают ее края (Rand) с наружной стороны, прямо на простыни. Во всяком случае, именно 'из кровати' (zog... aus dem Bett heraus) он вытаскивает машинку, чтобы заставить ее вернуться: da. А значит кровать это - fort, что противоречит, по-видимому, любому же-ланию, но может быть недостаточно fort для отца (дедушки), который хотел бы, чтобы Эрнст играл более серьезно на полу (am Boden), не обращая внимания на кровать. Но для обоих отдаление кровати навеяно этим da, которое ее разделяет:
[493]

слишком или недостаточно. Для одного или для другого.

Что означает для отца (дедушки) играть в по-езд? Спекулировать: это значило бы ни в коем случае не бросать катушку (но разве ребенок когда-либо бросает ее, не держа на привязи?), все время держать ее на расстоянии, причем на оди-наковом расстоянии (длина веревки остается не-изменной), давать (позволять) ей перемещаться в одно и то же время и в том же ритме, что и са-мому себе. При этом нет нужды задавать такому поезду обратное направление, ведь он, по сути, даже и не отправлялся. Едва отправился, как пора возвращаться.

Так, внесли ясность. Это то, что устроило бы от-ца(дедушку)-спекулянта. При этом ради полноты своего толкования он отказывает себе в дополни-тельном удовольствии, аналогичном тому, что он приписывает в качестве основного для Эрнста, а именно, получаемого им в момент возврата иг-рушки. Он лишает себя этого с тем, чтобы избежать лишних затруднений или риска заключить пари. И чтобы не вводить в игру желанную кровать.

А игра в вагончик также заключалась бы в том, чтобы 'тянуть за собой' (hinter sich herzuziehen) объект обладания, крепко держать локомотив на привязи и видеть его, только оглядываясь назад. Его нет перед глазами. Как Эвридики или анали-тика. Так как спекулянт (аналитик), очевидно, яв-ляется первым, кто делает анализ. Анализирую-щим локомотивом, для которого закон слыши-мости преобладает над законом видимости.

У нас нет оснований судить о нормальности выбора ребенка, ведь мы знаем его только со слов его прародителя. Но нам может показаться стран-ной подобная склонность прародителя. Все про-исходит на фоне кровати и всегда происходило

[494]

на фоне только завешенной кровати, того, что на-зывают 'колыбелью с накидкой'. Если ребенок был вне кровати, но возле нее, и занят ею, в чем его как бы упрекает дедушка, этот занавес, эта ву-аль, ткань, эта 'накидка', скрывая прутья, образует внутреннюю перегородку fort/da, двойной экран, который разделяет его внутри со своей наружной и внутренней стороной, но который разделяет, соединяя его с самим собой, затрагивая его двой-ным образом fort:da. Я не могу не назвать это в очередной раз девственной плевой fort:da. Вуаль этой 'накидки' и является интересом к кровати и fort:da всех поколений. Я не осмелюсь сказать: это - София. Как же Эрнст мог серьезно играть в машинку и, используя кровать с накидкой, тя-нуть ее за собой? Мы задаемся этим вопросом. Мо-жет, ему просто ничего и не надо было делать с указанным объектом (препятствием, экраном), именуемым кроватью, или краем кровати, или девственной плевой, полностью держаться в сто-роне, оставляя, таким образом, место свободным, либо полностью на кровати (как принято счи-тать), что позволило бы установить искомые со-ответствия менее трудоемким путем. Но, чтобы поместить Spielzeug или 'маленький объект' поза-ди себя, с кроватью или без нее, чтобы игрушка воплощала дочь (мать) или отца [зятя, как это бу-дет рассмотрено далее, и синтаксис отца (дедуш-ки) легко выходит за рамки поколения, делая шаг в сторону], необходимо, чтобы зарождались опре-деленные мысли. Проследите за движением туда-обратно всех нитей. Дедушка сожалеет, что у его внука не зародилось подобных мыслей (разум-ных или безрассудных) об игре без кровати, разве что это будет кровать без накидки, что не значит без девственной плевы. Он сожалеет, что такие мысли не посетили его внука, но его самого они

[495]

не забыли посетить. Он считает их естественны-ми, и это лучше дополнило бы описание, если не саму игру. По этой же причине, если можно так выразиться, он сожалеет и о том, что у его внука все-таки были идеи, которые он сам выдумал для него, так как если они были у него для внука, то и внук не остался внакладе и поделился своими мыслями с дедушкой.

(Весь этот синтаксис становится возможным благодаря наличию графики края кровати или девственной плевы, кромки и шага, как это было замечено в другом месте. Я не буду здесь этим злоупотреблять).

А все-таки не был ли край этой кровати, такой необходимый и ускользающий от определения, кушеткой? Еще нет, несмотря на все уловки спе-куляции. Тем не менее.

То, что дедушка(отец)-спекулянт называет за-вершенной игрой, очевидно, является процессом, осуществляющимся в двух фазах, в двойственнос-ти и в удвоенной двойственности этих фаз: исчез-новение/возрождение, отсутствие/возникнове-ние. Именно повторное возвращение, очередной виток повторения и повторного появления и при-вязывает игру к нему самому. Он делает упор на то, что наибольшее количество удовольствия ре-бенок получает во время второй фазы, в момент возвращения, которое ведает всем и без которого ничего бы не возникло. Возвращение задает тон всей телеологии. Что и позволяет предварить тот ход, что эта операция в своей так называемой за-вершенности будет полностью проходить под верховенством ПУ. Повторению еще далеко до то-го, чтобы расстроить его планы, ПУ пытается на-помнить о себе в повторении возникновения, присутствия, воплощения, повторения, как мы это

[496]

увидим, укрощенного, контролирующего и под-тверждающего свое господство (а также господ-ство ПУ). Господство ПУ, видимо, является лишь господством в общем смысле слова: Herrschaft (господство) ПУ не существует, существует Herrschaft, который отдаляется от самого себя только для того, чтобы заново приспособиться, тавто-телеология, которая тем не менее призыва-ет или позволяет своему иному возвращаться под видом домашнего привидения. Итак, можем пред-ставить, как это будет. То, что вернется - если уже не вернулось, не то чтобы в порядке противоре-чия или противопоставления ПУ, а путем подрыва его в качестве инородного тела, подтачивания ис-подтишка, начиная с более изначального, чем он сам, и не зависящего от него, более старого, чем он сам в себе, - не будет скрываться под именем влечения к смерти или навязчивого повторения, другого властелина или же его распорядителя, а будет нечто совсем другое, нежели господство, совсем другое. Чтобы выступить в качестве совсем другого, оно не должно будет противопоставлять-ся, входить в диалектические отношения с власте-лином (жизнью, ПУ в качестве жизни, существую-щим ПУ, ПУ при жизни). Оно не должно будет ис-пользовать диалектику, например, властелина и раба. Это не-господство не должно будет тем бо-лее находить диалектические отношения, напри-мер, со смертью, чтобы стать 'истинным власте-лином', как это происходит в спекулятивном иде-ализме.

Я говорю о ПУ как о господстве в общем смыс-ле. На той стадии, где мы с вами находимся, так на-зываемая 'завершенная игра' больше не касается того или иного определенного предмета, напри-мер, катушки или того, что она собой подменяет. В основном речь идет о повторяемости, о воз-

[497]

врате прибыли или привидения, о возвращаемости в общем смысле. Речь идет о повторяемости па-ры исчезновение/повторное явление, не только о повторном явлении в порядке, присущем этой паре, но и о повторном явлении пары, которая обязана вернуться. Необходимо вернуть повторе-ние того, что возвращается, начиная со своего возвращения. Итак, это больше не то и не это. Не тот или иной объект, что обязан уходить/воз-вращаться, либо который будет возвращаться, это - сам уход - возвращение, иными словами, предъявление себя повторно, самовозвращение возвращения. Это больше не объект, который буд-то бы предъявляется повторно, а воспроизведе-ние, возврат самого возвращения, возврат к сути возвращения. Вот источник величайшего удо-вольствия и осуществления 'завершенной иг-ры', - утверждает он: пусть возвращение вернет-ся, пусть это будет не только возвращение некоего объекта, но и себя самого, или пусть он явится его собственным объектом, пусть то, что способству-ет его возвращению, возвратится к самому себе. Вот что происходит с самим объектом, снова ставшим субъектом fort/da, исчезновение/по-вторное появление самого себя, вновь присвоен-ный объект самого себя, повторное появление, как будет сказано по-французски, собственной катушки со всеми нитями в руке. Таким образом, мы наталкиваемся на первое из двух высказыва-ний внизу страницы. Оно касается 'второго акта', с которым было бесспорно связано 'величайшее удовольствие'. О чем там идет речь? О том, что ре-бенок играет в полезности fort/da с чем-то, что бо-лее не является предметом-объектом, дополни-тельной катушкой, заменяющей что-то другое, а с дополнительной катушкой дополнительной катушки, со своей собственной 'катушкой', с са-

[498]

мим собой как объектом-субъектом в зеркале/без зеркала. Вот: 'Дальнейшее наблюдение полно-стью подтвердило это мое толкование. Однажды, когда мать отлучилась из дома на несколько ча-сов, мальчик встретил ее по возвращении (Wiederkommen) следующим возгласом экспан-сивного Веbi о-о-о-о/. Сначала это было непонят-но, но потом оказалось (Es ergab sich aber bald), что во время своего долгого одиночества (Allein-sein) ребенок нашел способ, как исчезнуть самому (verschwinden zu lassen). Он обнаружил свое изоб-ражение в зеркале, которое доходило почти до пола, а затем опустился на корточки, так что его изображение сделало 'fort' [ушло]'.

На этот раз мы не знаем, ни в какой момент это обнаружилось, ни заставило призадуматься (Es ergab sich...), ни кого. Дедушку-наблюдателя, постоянно присутствующего во время отсутст-вия дочери (матери)? В момент возвращения до-чери и опять совместно с ней? Нужно ли было 'наблюдателю', чтобы она была там, чтобы убе-диться в совпадении мнений? Не заставляет ли он сам ее вернуться, не нуждаясь в том, чтобы она была дома, чтобы ощущать ее присутствие? А если ребенок знал это, не испытывая нужды в таком знании?

Итак, он играет в то, чтобы своим исчезнове-нием сделать себя сильным, своим 'fort', в отсут-ствие матери, во время собственного отсутствия. Накопленное наслаждение, которое обходится без того, в чем нуждается, является идеальной ка-питализацией, самой капитализацией, проходя-щей через идеализацию. Мы подтруниваем над тем, в чем нуждаемся, и теряем голову в стремле-нии заполучить желаемое. Накопленное наслаж-дение заключается в том, что ребенок отожде-ствляет себя с матерью, поскольку он исчезает,

[499]

как и она, и заставляет ее вернуться вместе с со-бой, заставляя вернуться себя, и больше ничего. Только себя, ее в себе. Все это, оставаясь ближе всего к ПУ, который никогда не отлучается и до-ставляет (себе) наибольшее удовольствие. И на-слаждение при этом достигает наивысшей сте-пени. Ребенок заставляет себя исчезнуть, он сим-волически распоряжается собой, он играет с неживым, как с самим собой, он заставляет себя появляться снова без зеркала в самом своем ис-чезновении, удерживая себя, как и мать, на конце нитки*. Он разговаривает с собой по телефону, он зовет себя. Он перезванивает себе, 'непроиз-вольно' огорчается из-за своего присутствия-от-сутствия в присутствии-отсутствии своей мате-ри. Он повторяет себя снова. Всегда по закону ПУ. При развернутой спекуляции ПУ, который, похоже, никогда не отлучается от себя самого. Ни от кого-либо другого. Телефонный или теле-тайпный звонок придает 'движение', подписы-вая контракт с самим собой.

Сделаем паузу после первого высказывания внизу страницы.

Как бы долго это ни разыгрывалось, все еще только начинается.

* Нитка и провод на французском обозначаются одним словом Fil, отсюда игра слов. (Прим. ред.).

[500]

'СЕАНС ПРОДОЛЖАЕТСЯ'(возвращение к отправителю, телеграмме и поколению детей)

Серьезная игра fort/da спаривает присутствие и отсутствие в повторении возвращения. Она их сопоставляет, она упреждает повторение, как и их соотношение, соотносит их одно с другим, нала-гает одно над или под другим. Таким образом, она играет с собой, не без пользы как со своим собст-венным объектом. С этого момента подтвержда-ется ранее предложенное мной глубокое 'соотно-шение' между объектом или содержанием По ту сторону... тем, что Фрейд, как полагают, написал, описал, проанализировал, рассмотрел, трактовал и так далее, и с другой стороны, системой его ма-неры письма, сцены написания, которую он разы-грывает или которая разыгрывается сама собойт С ним, без него, о нем или же одновременно и то, и другое, и третье. Это является все той же 'завер-шенной игрой' fort/da, Фрейд проделывает со своим текстом (или без него) то же самое, что Эрнст со своей катушкой (или же без without нее). И если игра считается завершенной с одной и с другой стороны, необходимо принять во вни-мание в высшей степени символическую завер-шенность, которая бы формировалась из этих двух завершенностей, которая, очевидно, всякий раз оказывается незавершенной в каждом из ее эпизодов, следовательно, полностью незавершен-ной, пока обе незавершенности, наложенные од-

[501]

на на другую, приумножаются, дополняя друг дру-га без завершения. Согласимся с тем, что Фрейд пишет. Он пишет, что он пишет, он описывает то, что он описывает, но что также является тем, что он делает, он делает то, что он описывает, а имен-но то, что делает Эрнсг-./оП/аа со своей катушкой. И всякий раз, когда произносится слово делать, надо бы уточнять: позволить делать (lassen). Фрейд не с этим объектом, которым является ПУ, предается fort/da. Он проделывает это с самим со-бой, он возвращается к себе. Следуя по обходному пути тепе, на этот раз по всей цепочке. Так же, как Эрнст, возвращая к себе объект (мать, какую-ни-будь штуку или что бы то ни было), сразу же дохо-дит до возвращения к себе самому, непосредст-венно выполняя дополнительное действие, так же как возвращается к себе дедушка-спекулянт, опи-сывая или возвращая то или другое. А заодно и то, что мы именуем его текстом, заключая договор с самим собой, чтобы сохранить все нити, связы-вающие его с последующим поколением. Не ме-нее, чем с предыдущим. Неоспоримое предыдущее поколение. Неоспоримость является также тем, что обходится без свидетелей. И тем, что мы ко всему прочему не можем не рассмотреть, никакое контрсвидетельство не в состоянии уравновесить это телеологическое самоназначение. Сеть рас-ставлена, за какую-либо нить ее можно потянуть, только впутавшись рукой, ногой или же всем ос-тальным. Это лассо или петля¹. Фрейд ее не рас-ставлял. Скажем, его угораздило впутаться. Но по-ка ничего не было сказано, мы ничего не знаем об

¹ Что касается двойной ограничительной структуры пет-ли в ее отношении к fort:da, я должен сослаться на Glas (Galilee, 1974) и на 'Restitution - de la vérité en pein-ture', в La Vérité en peinture (Flammarion, Champs, 1978).

[502]

этом, так как он сам оказался заведомо застигнут врасплох таким оборотом. Он не смог оценить ситуацию или предвидеть ее полностью, таковым было условие наложения.

Прежде всего это проявляется полностью формальным и общим образом. В некотором ро-де a priori. Сцена fort/da, каким бы ни было ее примерное содержание, всегда находится в про-цессе предварительного описания своего собст-венного описания в виде отсроченного наложе-ния. Написание fort/da всегда является fort/da, и мы будем искать ПУ и его влечение к смерти в глубине этой бездны. Эта бездна вобрала в себя не одно поколение, как это звучало бы примени-тельно к компьютеру Это, сказал бы я, полно-стью формальным и общим образом проявляет-ся как бы a priori, но a priori по факту свершивше-гося. Действительно, поскольку предметы могут заменять друг друга вплоть до обнажения самой заменяющей структуры, формальная структура дает возможность прочесть себя: речь больше не идет об отдалении, выражающемся в отсутствии того или этого, о приближении, восстанавлива-ющем присутствие того или этого, речь идет об отдалении далекого и о приближении близкого, об отсутствии отсутствующего и о присутствии присутствующего. Но отдаление не является да-лекоидущим, приближение сближающим, отсут-ствие недостатком присутствия либо присутст-вие явным. Fortsein, о котором буквально говорит Фрейд, - не более fort, нежели Dasein - da. От-сюда следует (так как это вовсе не одно и то же), что в результате Entfernung и шага, о которых речь шла ранее, fort не настолько уже и далеко, также, как и da так уж и рядом. Неэквивалент-ная пропорция, fort:da.

Фрейд вспоминает. Он возвращает свои вос-

[503]

поминания и самого себя. Как Эрнст в зеркале и без него. Но его спекулятивная работа также приводит к возврату чего-то другого и самой се-бя. Зеркальное отражение нисколько не являет-ся, как зачастую принято считать, просто по-вторным присвоением. А тем более da.

Спекулянт вспоминает самого себя. Он опи-сывает то, что он делает. Конечно же, делая это без умысла, и все, что я излагаю при этом, обхо-дится без полностью самоаналитического рас-чета, в чем и заключается интерес и необходи-мость того, что я делаю. Ведь спекуляция переда-ется из поколения в поколение без того, чтобы расчет, из которого она исходит, подвергся са-моанализу.

Он вспоминает. Кого и что? Кого? Безусловно его. Но нам не дано знать, можно ли это 'его' обозначить 'меня'; и даже если бы он говорил 'меня', то тогда какое бы 'я' взяло слово. Fort:da было бы уже достаточно для того, чтобы лишить нас какой бы то ни было уверенности по этому вопросу. А посему, если в этом месте возникает необходимость в автобиографическом экскурсе, причем широкомасштабном, то придется это де-лать с новыми издержками. Этот текст автобио-графичен, но совсем не в том ключе, как это вос-принималось до сих пор. Прежде всего автобио-графическое не перекрывает в полной мере автоаналитическое. Затем он вынуждает пере-смотреть все, что так или иначе касается этого авто-. Наконец, будучи далеким от того, чтобы поведать нам в доходчивом виде, что все-таки оз-начает автобиография, он учреждает в силу свое-го собственного странного контракта новый те-оретический и практический закон для какой угодно автобиографии.

По ту сторону... следовательно, не является

[504]

примером того, что мы считали известным под названием автобиографии. Он пишет автобио-графично, и из того, что один 'автор' в ней не-много рассказывает о своей жизни, мы не мо-жем извлечь вывод, что документ не имеет правдивого, научного или философского зна-чения. Открывается некая 'сфера', где описа-ние, как утверждается, какого-либо сюжета в его тексте (требуется пересмотреть столько поня-тий) является также и условием состоятельнос-ти и убедительности текста, того, что представ-ляется 'ценным' по ту сторону того, что имену-ется эмпирической субъективностью, если все-таки предположить, что нечто подобное действительно существует, учитывая то, как она сквозит в устных и письменных высказываниях, в подмене одного предмета другим, в подмене самой себя, в своем присоединении в качестве предмета к другому предмету, одним словом, происходит подмена. Из-за такого рода убеди-тельности степень правдивости излагаемого не поддается оценке.

Итак, автобиографичность не является за-благовременно открытой областью, в которой дедушка-спекулянт рассказывает какую-то ис-торию, ту историю, которая произошла с ним в его жизни. То, что он рассказывает, является автобиографией. Fort:da является здесь предме-том обсуждения, как частная история, именно" автобиографичность указывает, что любая ав-тобиография является уходом и возвращением какого-нибудь fort/da, например, этого. Которо-го? Fort:da Эрнста? Его матери, солидарной с его дедушкой в толковании его собственного fort:da? И отца, иначе говоря, его дедушки? Ве-ликого спекулянта? Отца психоанализа? Автора По ту сторону...? Но каким же образом добрать-

[505]

ся до последнего без спектрального анализа всех остальных?

Эллиптически, из-за нехватки времени, я скажу, что графика, автобиографичность По ту сторону... слова по ту сторону (jenseits в общем смысле, шаг по ту сторону в общем смысле) на-носит fort:da удар одним предписанием, пред-писанием наложения, посредством которого приближение у-даляется в бездну (Ent-fernung). Позыв к смерти там, в ПУ, который исходит из fort:da.

Фрейд, можно сказать, вспоминает. Кого? Что? Прежде всего тривиально, он вспоминает, припоминает себя. Он рассказывает себе и нам о воспоминании, которое остается у него в па-мяти, в сознательной памяти. Воспоминание об одной сцене, по правде говоря многоплановой, так как она состоит из повторений, сцене, веду-щей к другому, к двум другим (ребенку и мате-ри), но которые являются его дочерью и вну-ком. К его старшему внуку, не будем забывать об этом, но этот старший не носит имени дедушки по материнской линии. Он утверждает, что был в этой сцене регулярным, постоянным, досто-верным 'наблюдателем'. Но вероятнее всего он был чрезвычайно заинтересованным наблюда-телем, присутствующим, вмешивающимся. Под одной крышей, которая, не будучи в строгом смысле ни его крышей, ни даже просто общей, однако принадлежит почти своим, вот это-то почти, что может быть и не дает экономии опе-рации снова захлопнуться и, следовательно, обусловливает ее. Что можно привести в каче-стве доводов в пользу того, что, вспоминая тот самый эпизод с Эрнстом, он не вспоминает се-бя, не вспоминает, что это произошло с ним? Множеством переплетенных свидетельств, еле-

[506]

дующих одно за другим в 'одной и той же' це-почке повествования.

Во-первых, он вспоминает, что Эрнст вспоми-нает (себе) свою мать: он вспоминает Софию. Он вспоминает, что Эрнст вспоминает его дочь, вспоминая свою мать. Синтаксическая двусмыс-ленность притяжательного местоимения здесь является не только грамматическим приемом. Эрнст и его дедушка находятся в такой генеало-гической ситуации,, что наиболее притяжатель-ный из двух всегда может сойти за другого. Отку-да и вытекает, непосредственно открытая этой сценой, возможность перестановки мест и того, что нужно понимать как родительный падеж: мать одного из них является не только дочерью другого, она является также его матерью, дочь одного является не только матерью другого, она также его дочь и так далее. Уже в самый, так ска-зать, разгар сцены, и даже прежде чем Фрейд об-наружил с ней связь, его положение позволило ему без труда отождествить себя со своим вну-ком, и, играя на двух досках, он вспоминает свою мать, вспоминая свою дочь. Такое отождествле-ние дедушки и внука принимается как обычное явление, но у нас сейчас тому будет более чем до-статочно доказательств. Такое отождествление могло проявиться особенным образом у предте-чи психоанализа.

Я только что сказал: 'Уже в самый, так сказать, разгар сцены'. Я добавлю a fortiori в момент, ког-да приходит желание писать об этом или по-слать себе письмо для того, чтобы оно верну-лось, создав свою промежуточную почтовую станцию, то самое звено, благодаря которому у письма всегда имеется возможность не дойти до адресата, и эта возможность никогда не дойти до пункта назначения разделяет структуру в са-

[507]

мом начале игры. Так как (например) не было бы ни промежуточной почтовой станции, ни анали-тического движения, если бы место назначения письма нельзя было разделить и если бы письмо всегда находило адресата. Я добавлю a fortiori, но поймите правильно, что a fortiori в дополни-тельной графике было предписано иметь место, о чем было заявлено и что чересчур поспешно назвали первичной сценой.

A fortiori a priori позволяет раскрыть себя (с меньшим трудом) во второй заметке, о которой я только что говорил. Она была написана после случившегося и напоминает о том, что София умерла: дочь (мать), о которой вспоминает ребе-нок, вскоре умерла. Впрочем, она была упомя-нута совершенно иным образом. Прежде чем перейти к толкованию этой дополнительной за-метки, необходимо определить ей место в марш-руте. Она следует за первой заметкой через стра-ницу, но через интервал, когда страница уже бы-ла перевернута. Фрейд уже сделал вывод, что анализ даже весьма своеобразного, но единич-ного случая не позволяет выработать никакого достоверного решения. Он сделал такой вывод после полного перипетий абзаца, который начи-нается с утверждения ПУ в своих правах: это происходит в тот момент, когда толкование (Deutung) игры показывает, как ребенок компен-сирует себе нанесенный ущерб, вознаграждает себя, возмещает себе убытки (уход матери), иг-рая в исчезновение-появление. Но Фрейд сразу же отбрасывает это толкование, так как оно при-бегает к ПУ. Поскольку если уход матери был очевидным образом неприятен, как же объяс-нить согласно ПУ то, что ребенок его воспроиз-водит и даже чаще его неприятную фазу (уход), чем приятную (возвращение)? Именно здесь

[508]

Фрейд вынужден любопытным образом изме-нить и дополнить предыдущее описание. Он вы-нужден признать и признает на самом деле, что одна стадия игры более навязчиво повторяюща-яся, нежели другая: равновесие завершенности игры нарушено, и Фрейд об этом не упомянул. А главное, он нам сейчас говорит, что 'первый акт', исчезновение, Fortgehen, был фактически независимым: 'он инсценировался, как игра са-ма по себе' ('...fur sich allein als Spiel inszeniert wurde'). Итак, отдаление является завершенной игрой, почти завершенной самой по себе в боль-шой завершенной игре. Мы оказались правы, тем более, что уже высказывались на этот счет, не принимая утверждение о завершенности иг-ры за чистую монету. Именно тот факт, что отда-ление само по себе является независимой игрой и притом более навязчивой, вынуждает объясне-ние в соответствии с ПУ и в очередной раз fortge-ben, искать укрытия в спекулятивной риторике. И поэтому анализ такого случая не приводит ни к какому определенному решению.

Но после этого абзаца Фрейд не отказывается от ПУ просто так. Он пытается сделать это еще дважды до последнего смиренного многоточия этой главы. 1. Он пытается увидеть, в активном принятии на себя ответственности за пассивную ситуацию (ребенок, который ничего не может поделать в связи с отдалением своей матери), удовлетворение (следовательно, удовольствие), но удовлетворение 'влечением к господству' (Bemächtigungstrieb), из чего Фрейд любопыт-ным образом заключает, что такое влечение, дес-кать, становится 'независимым', будь то от при-ятной или неприятной стороны воспоминания. Таким образом, он будто бы предвещает опреде-ленный шаг по ту сторону ПУ. Тогда почему же

[509]

такое влечение (которое фигурирует в других текстах Фрейда, а здесь играет удивительно не-значительную роль) было бы чуждо ПУ? Почему же оно не переплетается с ПУ, так часто употреб-ляемом в виде метафоры, по меньшей мере гос-подства (Herrschaft)? Какая разница между прин-ципом и влечением? Оставим на время эти во-просы. 2. После этой попытки Фрейд еще раз приводит некое другое толкование, другое обра-щение к ПУ. Речь идет о том, чтобы увидеть его отрицательное действие. Удовольствие будто бы испытывается от того, чтобы заставить исчез-нуть; процесс удаления предмета, по-видимому, приносит удовлетворение, так как, похоже, су-ществует некий интерес (второстепенный) в его исчезновении. Какой? Здесь дедушка дает два, любопытным образом связанных или спарен-ных примера: удаление своей дочери (матери) своим внуком и/или удаление своего зятя (отца), факт и контекст, имеющие значение, это - его первое появление в анализе. Зять-отец появляет-ся только для того, чтобы быть удаленным, толь-ко в тот момент, когда дедушка пытается дать не-гативное толкование ПУ, согласно которому внук отсылает своего отца на войну, чтобы 'не препятствовали его единоличному владению ма-терью'. Именно эта фраза предваряет сообще-ние о смерти Софии. Прежде чем толковать этот абзац о двух негативных действиях ПУ, включая заметку, я извлеку из предыдущего абзаца одну ремарку. Я отделил ее только потому, что она мне казалась отделимой, как паразит из своего непосредственного окружения. Она лучше вос-принимается, наверное, в эпиграфе к тому, что следует дальше. В предыдущем абзаце она слы-шится как шум, исходящий неведомо откуда, по-скольку ничто его не предвещало в предыдущей

[510]

фразе, ничто не упоминает о нем в последую-щей, нечто вроде утвердительного ропота, беза-пелляционно отвечающего на невнятный во-прос. Вот это высказывание, не предваряемое хоть какой-нибудь посылкой и оставленное без какого-либо заключения: 'Для эмоциональной оценки этой игры, безусловно, безразлично (natürlich gleichgültig), выдумал ли ее ребенок, или усвоил благодаря какому-нибудь стимулиру-ющему моменту (Anregung)'. Как так? Почему же? Безусловно, безразлично? Подумать только! По-чему? Что является стимулирующим моментом в данном случае? Где он проходит? Откуда он ис-ходит? Усвоил ли (zu eigen gemacht) ребенок же-лание от другого или другой, либо от обоих суп-ругов, либо, напротив, он дал повод к усвоению своей собственной игры (так как отныне она могла иметь оба смысла, эта гипотеза не исклю-чается), и это называется 'безусловно, безраз-лично'? Подумать только! И даже если бы это происходило, таким образом, только ради 'аф-фективной оценки', которая бы, следовательно, оставалась одной и той же во всех случаях, было бы это эквивалентным для объекта или объектов, на которые направлен аффект? Все эти вопросы, по всей вероятности, были опущены, удалены, разъединены, вот неоспоримый факт.

Сейчас я приведу попытку другого толкова-ния, касающегося отрицательного величия ПУ. Последовательное отдаление матери и отца при-носит удовольствие, и мы обращаемся к тексту: 'Но можно предложить и другое толкование. Бросание (Wegwerfen) объекта таким образом, чтобы он отдалился (fort), могло бы быть удовле-творением вытесненного в жизни чувства мести, обращенного на мать за то, что она уходила от ребенка, оно могло иметь значение вызова: 'Да,

[511]

уходи, уходи! Ты мне не нужна - я сам тебя отсы-лаю'. Этот же ребенок, за которым я наблюдал во время его первой игры, когда ему было полтора года, через год бросал на пол игрушку, на кото-рую сердился, и говорил 'уходи на войну!' [Geh'in K(r)ieg! r взято в скобки с учетом воспро-изведенного детского произношения]. До этого ему рассказали, что отец ушел на войну, и он ни-сколько не сожалел о его отсутствии, а, наобо-рот, чрезвычайно ясно давал понять, что он и впредь не хочет, чтобы препятствовали его единоличному владению матерью'. Обращение к заметке о смерти Софии. Прежде чем подойти к этому, я подчеркиваю уверенность, с которой Фрейд отделяет негативность, если можно так сказать, от двойной отсылки. В обоих случаях дочь [мать] является желанной. В первом случае удовлетворение от отсылки вторично (месть, до-сада), во втором - первично. 'Оставайся там, где ты есть, как можно дольше' обозначает (соглас-но ПУ) 'мне бы очень хотелось, чтобы ты верну-лась' в случае с матерью, и 'мне бы хотелось, чтобы ты не возвращался' в случае с отцом. Это, по меньшей мере, написано дедушкой, и эти 'на-иболее ясные' (die deutlichsten Anzeichen) при-знаки, как он говорит, не вводили в заблуждение. Если они на самом деле не вводят в заблуждение, то можно еще задаться вопросом: кого и по по-воду кого. В любом случае, по поводу дочери (ма-тери), которой надлежало оставаться там, где она есть, дочь, мать. Может быть женщина, но разделенная или нет, между двумя Фрейдами, 'принадлежащая исключительно' им, между сво-им отцом и своим отпрыском в тот момент, ког-да последний отстраняет паразита от своего имени, имени отца в качестве имени зятя.

Принадлежащее также его другому брату, со-

[512]

пернику, родившемуся в этом промежутке вре-мени, незадолго до смерти дочери (матери). Вот, наконец, вторая заметка, дополнительная замет-ка, сделанная после случившегося. Дата ее появ-ления будет важна для нас: 'Когда ребенку было пять лет и девять месяцев, его мать умерла. Те-перь, когда мать действительно 'fort' (o-o-o) [три 'о' почему-то только на этот раз], мальчик о ней не горевал. За это время родился, правда, второй ребенок, возбудивший в нем сильнейшую рев-ность'. Эта неудача дает повод думать, что об умершей остаются лишь лучшие воспоминания: ревность успокоилась, идеализация оставляет объект в себе вне досягаемости соперника. Итак, София, там дочь, здесь мать, умерла, освобожден-ная и доступная чьему угодно 'исключительному владению'. У Фрейда может возникнуть желание напомнить (себе) (о ней) и ради своего траура сделать всю необходимую работу: для этого раз-говора можно использовать весь анализ работы Траур и меланхолия (опубликованный несколь-кими годами ранее, тремя, не более) и трудов, последовавших за этим эссе. Здесь я не буду это-го делать.

В стиле самой изнурительной психобиогра-фии мы не упустили возможности приобщить проблематику влечения к смерти Софии. Одной из намеченных целей было уменьшить психо-аналитическую задачу этой весьма неудавшейся 'спекуляции' до одного более или менее реак-тивного момента. Не скажет ли сам Фрейд не-сколькими годами позже, что он немного 'отда-лился' от По ту сторону..? Но он также сумел предвидеть подозрения, и спешные меры, кото-рыми он попытался их отвести, не увенчались успехом. София умирает в 1920 году, в том же го-ду, в котором ее отец публикует По ту сторону...

[513]

18 июля 1920 года он пишет Эйтингону: 'Нако-нец я закончил По ту сторону... Вы можете под-твердить, что эта работа была написана наполо-вину в то время, когда София была жива и в рас-цвете сил'. Он знает на самом деле и говорит это Эйтингону, что 'многие люди будут задавать во-просы по поводу этой статьи'. Джонс вспомина-ет об этой просьбе о предоставлении свидетель-ства, и озадачен такой настойчивостью Фрейда по поводу 'его чистой совести': не шла ли там речь о 'внутреннем отрицании'? Однако Шур, которого нельзя заподозрить в том, что он горит желанием спасти По ту сторону... от такого рода эмпирико-биографического сокращения (он один из тех, кто хотел бы исключить По ту сто-рону., из собрания сочинений), тем не менее ут-верждает, что предположение о существовании связи между событиями в жизни и произведени-ем 'необоснованно'. При всем том он уточняет, что термин 'влечение к смерти' появился 'не-многим позже кончины Антона фон Фройнда и Софии'.

Для нас речь не идет о том, чтобы установить такую эмпирико-биографическую связь между 'спекуляцией' По ту сторону., и смертью Со-фии. Речь не идет даже о том, чтобы выдвинуть на этот счет гипотезу. Отрывок, нужный нам, другой более запутанный, находящийся в другом лабиринте, в другом подземелье. В любом случае нужно начинать с его распознавания. Со своей стороны Фрейд принимает то, что гипотеза та-кой связи имеет смысл даже в той мере, в какой он рассматривает ее и забегает вперед, чтобы за-щитить себя от нее. Это забегание вперед и эта защита имеют для нас определенный смысл, и прежде всего там, где мы его ищем. 18 декабря 1923 года Фрейд пишет Вителсу, автору книги

[514]

Sigmund Freud, his Personality, his Teaching and his School. 'Я бы определенным образом настоял на том, чтобы установить связь между смертью не-кой дочери и концептом По ту сторону... во вся-ком аналитическом учении, касающемся кого-либо другого. По ту сторону... была написана в 1919 году, когда моя дочь была молода и в рас-цвете сил. Ее кончина датируется 1920 годом. В сентябре месяце 1919 года я оставил рукопись этого труда друзьям в Берлине для того, чтобы они сообщили мне свое мнение, тогда как еще не была готова последняя часть о смертности и бес-смертии простейших одноклеточных организ-мов. Вероятность не всегда означает истину'. (Цитата Джонса).

Итак, Фрейд признает вероятность. Но о ка-кой истине здесь может идти речь? Где же исти-на в отношении разработки fort:da, откуда и дрейфует все, вплоть до концепции истины?

Для меня будет достаточно 'соотнести' рабо-ту Фрейда после окончательного Fortgehen (вар. пер. - ухода) Софии с работой его внука, так как это будет изложено в По ту сторону...

1. Незаживающая рана как нарциссическая обида. Все письма этого периода пропитаны 'чувством незаживающей нарциссической оби-ды'. (К Ференци, 4 февраля 1920 года, менее чем через две недели после смерти Софии).

2. Однажды ушедшая (fort) София может ос-таваться там, где она есть. Это - 'потеря, кото-рую надо забыть' (к Джонсу, 8 февраля). Она умерла 'как будто ее никогда не было' (27 янва-ря, к Пфистеру, менее чем через неделю после смерти Софии). Это 'как будто ее никогда не бы-ло' звучит с различными интонациями, но нуж-но считаться с тем фактом, что одна интонация всегда переплетается с другой. И что 'дочь' не

[515]

упоминается во фразе: 'Та, что вела активную, настолько насыщенную жизнь, та, что была ве-ликолепной матерью, любящей женой, ушла за четыре-пять дней, как будто ее никогда не было'. Итак, работа продолжается, все продолжается, можно было бы сказать fort-geht. Сеанс продол-жается. Это буквально то, на французском язы-ке в тексте, что он пишет Ференци, чтобы сооб-щить ему о своем трауре: 'Моя жена удручена. Я думаю, сеанс продолжается. Но это было бы че-ресчур для одной недели'. Какой недели? Обра-тите внимание на цифры. Мы выявили странную и искусственную композицию По ту сторону... из семи глав. И здесь София, которую родители называли 'воскресным ребенком', ушла за 'че-тыре-пять дней', отмечает Фрейд, тогда как 'уже два дня мы испытываем тревогу за нее', с тех пор, как в тот же день похорон фон Фройнда были получены тревожные вести. Итак, на той же не-деле, что и смерть фон Фройнда, о которой мы знаем по меньшей мере из истории с кольцом [востребованным вдовой того, кто должен был принять участие в 'комитете' семи, где его заме-нил Эйтингон, которому Фрейд и передал коль-цо, носимое им самим], другая рана, она заклю-чалась в том, что я назову обручальным кольцом Фрейда. 'Воскресный ребенок' умер в течение недели после семи лет семейной жизни. Семь лет, достаточно ли этого для зятя? 'Безутешный муж', мы вскоре узнаем, должен заплатить за это. А пока 'сеанс' продолжается: 'Не беспокойтесь обо мне. Я остаюсь прежним, только немного бо-лее уставшим. Эта кончина, насколько бы болез-ненной она ни была, ни в чем не меняет моего взгляда на жизнь. В течение многих лет я готовил себя к потере моих детей, и сейчас умерла моя дочь. [...] 'Вечно неизменное чувство долга'

[516]

[Шиллер] и 'сладкая привычка жить' [Гете] до-вершат остальное, чтобы все продолжалось как обычно'. (К Ференци, 4 февраля 1920 года, менее чем через две недели после смерти). 27 мая к Эйтингону: 'В данный момент я правлю и допол-няю 'По ту сторону' принципом удовольствия, я хотел сказать, я снова нахожусь в стадии созида-ния... Все это является только вопросом настрое-ния настолько долго, насколько оно длится'.

3. Третий 'соотнесенный' признак, в нем чувствуется двойственность по отношению к от-цу, к отцу Эрнста имеется в виду, зятю дедушки и мужу Софии. Борьба за 'исключительное вла-дение' умершей дочери (матери) продолжает бушевать со всех сторон, и через два дня после ее ухода (Fongehen) Фрейд пишет Пфистеру: 'Со-фия оставила двух сыновей: одного шести лет и другого - года и одного месяца [того, к кото-рому Эрнст, как и к своему отцу, ревновал мать] и безутешного [я очень надеюсь] зятя, которому придется весьма дорого заплатить за семилетнее счастье. [...] Я работаю как только могу и я очень признателен этому отвлекающему моменту. Ка-жется, потеря ребенка является опасной нарцис-сической раной: и то, что мы называем скорбью, проявляется, возможно, только после'. Без со-мнения, действие скорби проявляется только по-сле, но работа над По ту сторону... не прекраща-лась ни на день. Это письмо можно расположить между смертью и кремацией Софии. И если ра-бота создает 'отвлекающий момент', то это не происходит как-нибудь и над чем-нибудь. Этот промежуток времени между смертью и кремаци-ей (форма Fongehen, которая может отразиться только очень особым образом на действии скор-би) отмечен историей поездов и даже поездов, необходимых, чтобы ехать к детям, рассказ

[517]

о которых фигурирует во всех письмах Фрейда в течение этой недели. Нет такого поезда, чтобы приехать к умершей, к той, которая уже ушла (fort), прежде чем она превратится в пепел. Пись-мо к Бинсвангеру намекает прежде всего на смерть фон Фройнда: 'Мы похоронили его 22-1. Вечером того же дня мы получили тревожную телеграмму из Гамбурга от нашего зятя Хальберштадта. Моя дочь София, мать двух детей, в воз-расте 26 лет, заболела гриппом; она угасла утром 25-1 после четырех дней болезни. Тогда была за-держка в движении поездов и мы даже не смогли поехать туда. Моя жена, испытавшая очень глу-бокое потрясение, сейчас готовится к дороге; но очередные беспорядки в Германии делают проблематичной реализацию этого плана. С тех пор на нас весит гнетущий груз, и я чувствую его также в отношении своего труда. Мы оба не смогли преодолеть эту чудовищную истину: что дети могут умереть раньше родителей. Летом - я отвечаю на ваше дружеское приглашение - мы снова хотим встретиться где-нибудь с двумя си-ротками и безутешным мужем, которого мы лю-били как родного сына в течение семи лет. Если это будет возможно!' Возможно ли это? И в пись-ме к Пфистеру, которое я уже цитировал, чтобы выявить в нем намек на 'семь лет' и на 'отвлека-ющий момент в работе', еще встает проблема с поездом, включенная в отсроченный график, чтобы приехать к умершей: '...как будто ее никог-да не было. Уже в течение двух дней мы испыты-ваем беспокойство за нее, но сохраняем боль-шую надежду [собирается ли она вернуться?]; очень трудно судить на расстоянии. И это рас-стояние нас еще разделяет. Мы не смогли уехать, как нам бы этого хотелось, получив первые тре-вожные вести, не было поездов, даже тех, чтобы

[518]

приехать к детям. Дикость нашей эпохи довлеет над нами тяжким грузом. Завтра наша дочь будет кремирована, наш бедный 'воскресный ребе-нок'. Только послезавтра наша дочь Матильда и ее муж, благодаря удачному стечению обстоя-тельств, сев на поезд Антанты, смогут отправить-ся в Гамбург. По меньшей мере наш зять не оста-вался один, оба наших сына, которые были в Берлине, уже находятся рядом с ним...' ('Между-народная помощь детям обеспечивала перевозку детей за границу, так как в Австрии царил голод', замечание Шура).

'Безутешный зять, который дорого заплатит за семилетнее счастье', не останется один на один с умершей. Фрейд будет представлен свои-ми близкими, несмотря на временное прекраще-ние движения поездов, другой дочерью и двумя сыновьями, носителями его имени (вспомните его любимую игру - поезд, удерживаемый на не-изменном расстоянии).

Классическая наука должна была бы суметь обойтись без этого имени Фрейдов. По мень-шей мере сделать из его забвения условие и до-казательство своей связи, своего собственного наследства. Это то, во что верил Фрейд, или де-лал вид, что верил, верил наполовину, как в классическую модель науки, ту, в глубине кото-рой он ни за что бы не отказался играть на сто-роне психоанализа. Через две недели после смерти Софии он пишет Джонсу. Хавелок Эллис недавно высказал мысль, что Фрейд великий ар-тист, а не ученый. Придерживаясь тех же кате-горий, тех же противопоставлений, даже тех, что мы здесь подвергаем сомнению, Фрейд воз-ражает. Великий спекулянт выражает по боль-шому счету готовность заплатить науке своим собственным именем, заплатить своим именем

[519]

страховой взнос. 'Все это неверно [что говорит Эллис]. Я уверен, что через несколько десятиле-тий мое имя будет забыто, но наше открытие продолжит свое существование'. (12 января 1920 года). Заплатить науке своим собственным именем. Заплатить, как я говорил, своим име-нем страховой взнос. И суметь сказать 'мы' ('наши открытия'), подписываясь в единствен-ном лице. Это как будто он не знал, что, уже пла-тя науке своего собственного имени, он также платит науке своим собственным именем, что он платит за почтовый перевод, посланный са-мому себе. Достаточно (!) создать для данной операции необходимую промежуточную поч-товую станцию. Наука своего собственного имени: наука, которая в кои-то веки является, по сути, неотделимой, в качестве науки, от чего-то вроде имени собственного, как результата имени собственного, которому она собирается отдать отчет (взамен), отдавая ему отчет. Но на-ука своего собственного имени также является тем, что остается сделать как необходимый воз-врат к истокам и условиям такой науки. Однако спекуляция, очевидно, состоит - кто знает - в том, чтобы попытаться заплатить заранее та-кую цену, которая будет необходима для расхо-дов подобного возвращения к отправителю. Расчет безоснователен, глубинная девальвация или прибавочная стоимость разрушают его вплоть до структуры. Но, однако, у него должен был быть способ связать свое имя, имя своих близких (так как это не происходит в одиноч-ку) с этими руинами, своеобразный способ спе-кулировать на руинах собственного имени (но-вая жизнь, новая наука), сохраняющего то, что он теряет. Нет больше нужды в ком бы то ни бы-ло, чтобы сохранять, но это сохраняется в име-

[520]

ни, которое сохраняет это для себя. Кого? Что? Поди узнай.

4. Продолжим анализировать структуру в 'наложении' на Fongehen. Фрейд вспоминает в своем имени свою дочь (свою 'любимую' дочь, не будем об этом забывать, ту, чью фотографию, хранимую в медальоне вокруг своего запястья: вокруг его руки, закрепленную чем-то вроде за-вязки, он покажет какой-то пациентке будто бы она следовала, предшествовала, сопровождала все движение психоанализа), он вспоминает своего внука. В fort:da отождествление во всех смыслах проходит через структурное отожде-ствление с внуком. Это привилегированное отождествление еще раз заплатит себе показа-тельным во многих отношениях событием. Оно включает в себя младшего брата Эрнста, того са-мого, кто разжигал как другой зять, ревность старшего брата, хорошо понятную ревность де-душки. Речь шла об 'исключительном владении' дочерью (матерью). Это показательное событие прекрасно подтверждает, что в своем 'наложе-нии' fort:da ввергает автобиографическую зер-кальность в автотанатографию, загодя экспро-приированную в гетерографию. В 1923 году, ког-да он предостерегает Виттелса по поводу любой возможной спекуляции в отношении между По ту сторону... и смертью Софии, что же происхо-дит в этом случае? Рак полости рта проявляет свой злокачественный и фатальный характер. Первая из тридцати трех операций. Фрейд уже попросил Дойча помочь ему 'достойно исчез-нуть из этого мира', в подходящий момент. Уже в 1918 году он думал, что вскоре умрет (в февра-ле 1918 года, как вы знаете, он все время об этом думал), но тогда он вспоминал о своей матери: 'Моей матери вскоре исполнится 83 года, и она

[521]

уже не так крепка, как раньше. И все-таки я гово-рю себе, что я почувствую себя немного свобод-нее, когда она умрет, так как я ужасаюсь мыслью, что ей однажды должны будут сообщить о моей смерти'. Любая спекуляция, как мы говорили вы-ше, включает в себя эту ужасающую возможность usteron proteron поколений. Когда в конечном счете возвращается лицо без лица, имя без име-ни матери, - это то, что в Glas я назвал логикой похорон. Мать хоронит всех своих близких. Она оказывает содействие всем, кто называет ее сво-ей матерью, и присутствует на всех похоронах.